I

Есть двСЈ вещи безвкуснСЈе и холоднСЈе льда: юноша мудрствующій и старикъ молодящійся.

Персидская пословіща.

У одного изъ самыхъ модныхъ рестораторовъ Петербурга, а это было, кажется, въ февралСЈ 183*, пировала въ особенной комнатСЈ толпа молодежи. За столомъ, тянувшимся во всю длину небольшой, ярко освСЈщенной комнаты, сидСЈло двСЈнадцать человСЈкъ. Столъ былъ уставленъ опорожненными и полуопорожненными бутылками, красовался стаканами, раскрашенными виномъ, которое мСЈшались съ причудливыми рюмками рейнвейна. Видно было, что обСЈдъ перешелъ за половину, потому что лица застольниковъ одушевлялись румянцемъ, глаза ихъ сверкали огнемъ и движенія становились вольнСЈй и вольнСЈй. Уже послСЈдовательность рСЈчи смСЈнялась вспышкой фразъ, разсказъ прерывался восклицаніями. Но во всемъ этомъ еще былъ какой-то порядокъ, еще выдавалясь минуты тишины, можетъ быть, предвСЈстники бури.

Между этой разгульной гурьбой, между этими нерасчетливыми, дерзкими новичками жизни, безразсудно посмСЈивавшимися надъ жизнью, былъ замСЈшанъ одинъ человСЈкъ: ему смСЈло можно было дать сорокъ лСЈтъ; его черные волосы слишкомъ посеребрились годами; его лицо слишкомъ было изрСЈзано штрихами минувшихъ страстей; его глаза, мутные, меленькіе, странно свСЈтились изъ-подъ нависшихъ бровей: въ его улыбкСЈ, которая придавала ироническій очеркъ лицу его, было горькое разочарованіе, равнодушная безнадежность и еще какое-то ядовитое чувство. Въ петлицСЈ темнаго фрака его, сшитаго со всею тонкостью модной взыскательности, пестрСЈлъ разноцвСЈтный, небрежный узелокъ орденскихъ лентъ.

— Шампанскаго! — вскричалъ онъ стоявшему сзади лакею, опрокинувшись на задокъ стула. И его возгласъ повторился двСЈнадцать разъ эхомъ.

Бутылку поставили передъ нимъ, онъ отвернулъ рукава и, съ искусствомъ опытнаго знатока, сталъ обрСЈзывать ножомъ проволоку.

— Я никому никогда не даю откупоривать шампанскаго, — говорилъ онъ, обращаясъ къ молодому человСЈку, сидСЈвшему противъ него. — Теперь для меня осталось только одно это наслажденіе!

— О, гг., — прибавилъ онъ черезъ минуту со вздохомъ, обращаясь ко всСЈмъ, — я долженъ бы смотрСЈть на васъ съ завистью, но вмСЈсто того, признаться ли, я сожалСЈю объ васъ. Скажите, какъ проводите вы свое время въ ваши лСЈта, съ вашими средствами! Вы являетесь въ залахъ съ нахмуренными бровями, съ важнымъ видомъ занятыхъ людей, съ мудрыми фразами на устахъ. Вы отыскивасте истнну въ книгахъ и забываете великое изреченіе, что истина въ винСЈ.In vino veritas!

— Она здСЈсь, гг., — продолжалъ онъ, напСЈнивая бокалы; напрасно вы будете искать ее въ книгахъ. Она смСЈется надъ вашими усиліями. Она играетъ и звСЈздится въ этой влагСЈ, ловите ее здСЈсь.

— Браво, браво! In vino veritas! — раздалось хоромъ, и бокалы мигомъ были осушены.

Одинъ бокалъ оставался только непочатый. Этотъ бокалъ стоялъ противъ молодого человСЈка, который, облокотясь одною рукою на столъ, казалось, былъ въ какомъ-то раздумьСЈ. Его длннные темные волосы, красиво завитые природой, закрывали половину широкаго лба; его черные большіе глаза выражали раннее утомленіе; его осунувшееся лицо было безцвСЈтно, но въ очеркСЈ этого лица, но въ этой тонкости глазъ было такъ много привлекательнаго; еще онъ едва достигъ двадцати трехъ лСЈтъ, а казался пятью или шестью годами старСЈе. Въ модномъ покроСЈ его одежды было что-то собственно прннадлежавшее ему: эта умышленная небрежность, эта невыразимая ловкость, которая скрашиваетъ моду и тотчасъ характеризуетъ человСЈка, принадлежащаго къ избранному обществу.

— Ты и не начиналъ своего бокала, Горинъ? это худой знакъ! — говорилъ, обращаясь къ нему, сосСЈдъ его. — Ты, видно, влюбленъ или безъ денегъ. И то, и другое дурно; но теперь не время думать ни о томъ, ни о другомъ. Въ весельСЈ должно быть единодушіе, вСЈдь ты знаешь:

…одной слезы довольно,

Чтобъ отравить бокалъ!



— РазумСЈется! Мы собрались сюда не для того, чтобы мечтать! — Кто заговорилъ о слезахъ? — Къ чорту сантиментальность! — Горинъ, допивай свой бокалъ! — кричали каждый отдСЈльно и всСЈ вмСЈстСЈ. И въ этомъ хаосСЈ словъ громче всего раздавалось пСЈнье одного изъ застольниковъ:

Будемъ пить и любить,

ПрипСЈваючи жить,

Жизнь на мигъ намъ дана,

Подавайте вина!

Безъ вина — Божій міръ

Не утСЈха для глазъ;

Онъ постылъ и унылъ.

Расшатайся жъ, нашъ пиръ,

Чтобы каждый изъ насъ,

До утраты всСЈхъ силъ,

ПрипСЈваючи жилъ!



Онъ выпилъ свой бокалъ, и вино снова замахровило верхушки осушенныхъ бокаловъ.

Когда громъ пСЈсенъ и восклицаній смолкъ, пожилой человСЈкъ, улыбаясь, обратился къ Горину.

— Знаете ли, — началъ онъ, глядя на него пристально и поддерживая рукою свой подбородокъ, — знаете ли, что въ васъ я вижу представителя нынСЈшней молодежи: вы человСЈкъ, въ высшей степени заключающій въ себСЈ всСЈ ея достоинства и всСЈ недостатки. Я всегда любуюсь вами и часто негодую на васъ: съ такимъ внутреннимъ образованіемъ, съ такими наружными средствами, съ такою свСЈтскою ловкостью вы часто хандрите, вы всегда бездСЈйствуете въ обществСЈ. Это непростительно! И между тСЈмъ, повторяю, это общій порокъ нынСЈшней молодежи. Эхъ, гг., не забудьте: вы призваны кружиться въ гостиныхъ, побСЈждать, покорять, торжествовать побСЈды, а вы лишаете общество души, тогда какъ должны быть душою его; вы безжалостно оставляете дамъ въ жертву тоски и одиночества: онСЈ жаждутъ взглядовъ страсти, словъ любви, и что же находятъ вмСЈсто всего этого? НедСЈли двСЈ тому назадъ я нечаянно слышалъ, какъ одинъ молодой человСЈкъ, и, замСЈтьте, чрезвычайно образованыый и умныій человСЈкъ, въ продолженіе трехчасовой мазуг рки очень серьезно разглагольствовалъ съ своей дамой о погодСЈ, о скользкости паркета, объ удобствСЈ освСЈщенія улицъ газомъ…

Хохотъ прервалъ разсказчика.

— Кто этотъ любезникъ? — вскрикнуло вдругъ нСЈсколько голосовъ. — Кто была эта дама? — ГдСЈ это было? — И между тСЈмъ оттычки шампанскаго вторили крикамъ.

— ПоневолСЈ станешь хвалить свое время, — началъ снова ораторъ, уловивъ минуту тишины. — Я имСЈю не слСЈпое пристрастіе къ прошедшему, не это безотчетное и смСЈшное стариковское: «а вотъ какъ при насъ-то бывало!» НСЈтъ, мы въ самомъ дСЈлСЈ жили не по-вашему въ ваши лСЈта; мы бСЈгали за удовольствіями, мы ловили ихъ на лету, мы отыскивали ихъ на днСЈ морскомъ; и ужъ зато намъ некогда было считать времени. Правда, мы иногда ставили послСЈдній занятой грошъ ребромъ, но въ насъ кипСЈла молодость. Мы извСЈдали ее со всСЈми безумствами, со всСЈми бурями, со всею нСЈгою.

— Ваша правда, СвСЈтлицкій, — перебилъ одинъ изъ собесСЈдниковъ, разваливаясь на стулСЈ и заложивъ палецъ руки за жилетъ. — Да! поколСЈніе нашей молодежи жалкое; но развСЈ мы виноваты въ томъ, что судьбСЈ угодно было выбросить насъ не прежде и не послСЈ, а именно теперь? Мы составляемь собою переходъ отъ невСЈжества къ истинному просвСЈщенію, отъ животности къ высокому познанію самихъ себя, отъ тьмы къ свСЈту. Вы жили въ періодСЈ младенчества, мы живемъ въ періодСЈ дСЈтства: вотъ разница между вами и нами! Въ насъ уже проявилось сознаніе, въ насъ уже есть порывы къ ученію, жажда къ познанію — конечно, это уже шагъ впередъ; но мы, дСЈти, воображаемъ о себСЈ гораздо болСЈе и желаніе смСЈшиваемъ съ исполненіемъ. Вотъ откуда должно вывесть тысячи неизбСЈжно смСЈшныхъ сторонъ нашихъ. Мы между бездСЈльемъ и дСЈломъ, въ вСЈчномъ колебаніи между тСЈмъ и другимъ. Я стою за крайности, гг.; разумСЈется, крайности лучше; но отъ насъ ли зависитъ выборъ?

— Я не доискиваюсь причинъ вашей нелюбезности, гг., — продолжалъ СвСЈтлицкій, — но говорю только, что есть, что вижу, что мнСЈ кажется; говорю потому, что принимаю во всСЈхъ васъ участіе. Вы черезъ себя теряете все въ обществСЈ, вы выпускаете изъ рукъ собственное счастіе. Я знаю одну прелестную женщину, одну изъ тСЈхъ женщинъ, при появленіи которыхъ слышится въ гостиныхъ говоръ восторга и шипСЈніе зависти, женщину съ ангельскою душою и съ огненнымъ сердцемъ, которая очень неравнодушна къ одному изъ сидящихъ здСЈсь съ нами за столомъ.

СвСЈтлицкій обозрСЈлъ всСЈхъ и улыбнулся.

Любопытство выразилось на всСЈхъ лицахъ. Лица юношей обратились къ пожилому человСЈку съ вопросительными взглядами. Каждый принималъ слова его на свой счетъ, каждый былъ въ ту минуту и гордСЈе, и самодоволыіСЈе. Фантазіи каждаго стали прихотливСЈе разыгрываться, воспаляемыя виномъ. Вино заставляло вСЈрить и довСЈрять, вино сорвало цСЈпи съ воображенія и пустило его рыскать по волСЈ.

— Кто этотъ счастливецъ? — Скажите, кто изъ насъ? пусть ея имя будетъ тайной! — Закладую сто противъ одного, что это или я или графъ ВСЈрскій! — За здоровье счастливСЈйшаго изъ насъ! — За здоровье прекрасной незнакомки!

Наконецъ крики слились въ одинъ нестройный гулъ…

— О! въ эту минуту я отдамъ жизнь! — воскликнулъ Горинъ, — цСЈлую жизнь съ безконечною цСЈпью наслажденій за одинъ поцСЈлуй любви, за одно пожатіе страсти! Скажите мнСЈ. что есть женщина, которая любитъ меня, и я окачу васъ шампанскимъ!

Этотъ возгласъ потерялся въ шумСЈ раздвигавшихся стульевъ.

НСЈкоторые встали изъ-за стола и разлеглись на диваны, которые тянулись вдоль стСЈнъ. Табачный дымъ, разстилаясь по комнатСЈ, задергивалъ туманомъ эту картину.

Тогда пожилой человСЈкъ незамСЈтно подкрался къ Горину и съ видомъ участья схватилъ его руку. Вино не произвело на него замСЈтнаго дСЈйствія, онъ былъ свСЈжСЈе всСЈхъ…

— Хотите ли знать имя счастливца? — сказалъ онъ молодому человСЈку, наклонясь къ его уху;— но молчаніе, ради Бога — мертвое молчаніе! Я вамъ ввСЈряю тайну женщины.

Онъ съ демонскою проницательностью посмотрСЈлъ ему въ глаза.

— Можете ли вы сомнСЈваться?..

— Это вы, вы счастливСЈйшій изъ людей! Знаете ли, что въ васъ безъ памяти влюблена Зинаида П*.

Какое-то неизъяснимо-сладкое ощущеніе пробСЈжало по тСЈлу молодого человСЈка. Онъ не думалъ допрашивать СвСЈтлицкаго, какъ и почему извСЈстна ему тайна этой женщины. Онъ вСЈрилъ ему въ ту минуту вполнСЈ; онъ крСЈпко сжалъ его руку. Восторгъ задушалъ его. Онъ недавно узналъ эту женщину, но уже отличалъ ее между другими; въ послСЈдное время даже замСЈтилъ въ ней что-то необыкновенное въ отношеніи къ себСЈ; и вдругъ въ одинъ мигъ передъ нимъ все разгадано, все открыто; и въ какой мигъ? когда воображеніе разливалось по немъ струями огня, когда сердце его било тревогу, когда передъ очами его рисовался идеалъ пламенной женщины… Онъ хотСЈлъ что-то сказать неожиданному вСЈстнику своего счастья, но слова не сходили съ языка его, и мысли кружились. Онъ снова только сжалъ его руку.

— Шампанскаго! — закричалъ тотъ.

— СкорСЈй шампанскаго! — повторилъ Горинъ, и глаза его засвСЈтились полнымъ, невынужденнымъ весельемъ.

— Ай да молодецъ! — кричали ему со всСЈхъ сторонъ. — Давно бы такъ! Славно! Мы всегда видСЈли въ тебСЈ зачатки прекраснаго! Ты понимаешь стихіи разгула!

Снова начались выстрСЈлы откупориваемыхъ бутылокъ, въ громСЈ несвязныхъ словъ, безтолковаго крика, буйныхъ оргическихъ пСЈсенъ… Голоса смСЈшивались, крикъ заглушался крикомъ; но въ этомъ хаосСЈ голосовъ громче и звучнСЈй всСЈхъ раздавался голосъ Горина:

— Она будетъ моею! она моя!

Наконецъ все смолкло, и звонъ бутылокъ, и крикъ, и неистовыя пСЈсни. Табачный туманъ еще ходилъ по комнатСЈ, и въ этомъ туманСЈ тускло, печально блистали нагорСЈлыя свСЈчи. Въ ихъ мерцающемъ блескСЈ виднСЈлись безобразные остатки вакханаліи, жалкія развалины страстей человСЈческихъ. Пожилой человСЈкъ осторожно пробрался между столомъ и ногами, которыя торчали съ дивановъ. Онъ взглянулх на столъ, загроможденный пустыми бутылками и грудами битаго стекла, потомъ на помертвСЈлыя лица молодыхъ людей, лежавшихъ на диванахъ… и губы его искривились улыбкою…

Она моя, — бормоталъ полусонныій Горинъ, — моя!..

Это бормотанье дошло до слуха СвСЈтлицкаго. Онъ протеръ глмза и, пошатываясь, вышелъ изъ комнаты.

Въ эту минуту стСЈнные часы пробили десятъ…

Оглавление