Глава первая

…Не слышу я, бывало, острых слов,

Политики смешного лепетанья,

Не вижу я изношенных глупцов,

Святых невежд, почётных подлецов

И мистики придворного кривлянья!..

И ты на миг оставь своих вельмож

И тесный круг друзей моих умножь,

О ты, харит любовник своевольный,

Приятный льстец, язвительный болтун,

По-прежнему остряк небогомольный,

По-прежнему философ и шалун.

А. С. Пушкин «Послание к князю А. М. Горчакову», 1819 г.

Жаркий день. Кабинет светлейшего князя Александра Михайловича Горчакова, государственного канцлера и министра иностранных дел, первого уполномоченного России на Берлинском конгрессе. Окна в его квартире на Унтер-ден-Линден широко открыты. Хозяин сидел за письменным столом. На Горчакове был лёгкий халат и расшитая ермолка. Шею его обвивал высокий белоснежный воротничок и шёлковый чёрный галстук, отчего серебристые волосы его, крайне редкие на висках, блестели особенно настойчиво-бело. На слегка закруглённом лице восьмидесятилетнего князя, лице с маленьким подбородком, возвышался тонкий нос, украшенный узкими очками в нежной, почти бесцветной, металлической оправе, из-под которой виднелись насмешливые глаза с припухшими веками. Играя ножом для разрезания книг, Александр Михайлович слушал Ахончева.

Но прежде чем мы воспроизведём слова говоривших, надобно охарактеризовать и второго собеседника. Капитан-лейтенант Аполлоний Андреевич Ахончев, автор нескольких выдающихся статей о Болгарии и о русско-турецкой войне 1877 — 1878 годов, артиллерист, отличившийся 11 июля 1877 года в бою коммерческого парохода «Веста» с турецким броненосцем, сын коннозаводчика и дисконтёра Андрея Лукича Ахончева, недавно скончавшегося здесь же, в Берлине, ныне прибыл сюда из русской армии и Балканах и был прикомандирован ко второму уполномоченному России на конгрессе графу Шувалову в качестве эксперта по стратегическим вопросам.

Капитан-лейтенанту 32 года. Ахончев широкоплеч, широколиц и больше могуч, чем строен. Сейчас вся его сила была направлена на то, чтобы точно передать слышанное им. Он говорил отчётливо, по-военному:

— Русские уполномоченные в отчаянии, ваша светлость. Они умоляют вас приехать на заседание конгресса.

— А что там происходит, дорогой капитан-лейтенант?

— Английские уполномоченные во главе с лордом Биконсфильдом покидают конгресс. Если есть возможность задержать их, то она у вас, ваша светлость.

Горчаков, откинувшись в кресле, спокойно спросил:

— Покидают? И окончательно? В чём причина?

— Лондонская газета «Глоб» внезапно опубликовала текст тайного соглашения, заключённого месяц тому назад между русскими и английским министром иностранных дел касательно конгресса, ваша светлость.

— О, я помню этот текст! Он предусматривал поддержку англичанами нашего требования Бессарабии и Батума. Как же это тайное соглашение могло попасть в прессу? — насмешливо поинтересовался князь. — Ах, лорд Биконсфильд так неосторожен и опрометчив. Ведь теперь влиятельная пресса раздувает скандал, упрекая лорда Биконсфильда в уступках русским? Его министру придется уйти в отставку, а сент-джемскому кабинету взять обратно выраженное им было согласие поддерживать требования русских? Несчастный лорд Биконсфильд!

Здесь уточним для читателя, не слишком сведущего в тонкостях международной политики почти вековой давности: Бэнджамен Дизраэли Биконсфильд являлся главой совета министров Великобритании, лидером консервативной партии. Семидесятичетырёхлетний лорд также был и писателем, но в Берлине присутствовал как первый уполномоченный Британской империи. Покамест мы давали характеристику лорду, Александр Михайлович проговорил быстро, обращаясь к Ахончеву:

— А не кажется вам, дорогой капитан-лейтенант, что Царское Село своей верой, что на конгрессе вся Европа против нас, кроме Германии, подтолкнуло Биконсфильда к опубликованию текста тайного соглашения?

Ахончев молчал.

— Ведь не могу ж я это сказать на заседании конгресса? — рассуждал Горчаков. — И вообще, голубчик, великие люди предпочитают слушать правду с глазу на глаз, да и то не всегда. Хорошо, если я не найду другого способа переговорить с Биконсфильдом, я поеду на это засе-дание. Спасибо, голубчик. Вы свободны. — Ахончев стоял, не уходя. — Вы недосказали что-то?

— Да, нечто важное, ваша светлость.

— Прошу вас, капитан-лейтенант.

— …Я вернулся в приёмную. Здесь я вспомнил, что не передал графу Шувалову те материалы, над которыми без сна и отдыха работал последние три дня. Дежурного офицера в приёмной не было. Доложить обо мне некому. Я присел в кресло у окна, в глубине комнаты, и задремал. Порыв ветра, видимо, колыхнул длинные шёлковые занавеси и закрыл меня ими. Когда я проснулся, сквозь белый туман шёлка я вдруг услышал слова Бисмарка: «Горчаков нас обманывает — он организует сейчас русско-французский союз…»

— Вот как! А Горчаков и не знал этого, — сказал Горчаков.

— Собеседник, граф Андраши, ответил: «Против русско-французского союза единственный ход: союз австро-германский». И добавил: «Но сейчас мы не можем воевать против России вместе с англичанами и турками».

Граф Андраши, министр иностранных дел и первый уполномоченный Австро-Венгрии, знал, что говорил, а поэтому к его словам стоило прислушаться повнимательнее, но Горчаков оставался спокоен:

— Они никогда не смогут. Продолжайте.

— Бисмарк сказал: «И не нужно!» Он заговорил о мечтах пан-Германии и пан-Австро-Венгрии, которые смогут быть осуществлены после того, как Англия, Турция и Россия обессилят себя во взаимной войне.

— В чём же заключаются мечты этой «золотой молодёжи»?

— Разгром Франции, Балканы, Суэц, Египет, может быть, даже Индия. Во всяком случае, я слышал, как Бисмарк добавил: «Англия и лорд Биконсфильд, у ног которого мы сейчас ползаем, поползут у наших». После этих слов Бисмарк показал графу Андраши проект союзного трактата и дальнейших общих планов…

— Любопытно…

— Оба министра обязались испросить у своих государей надлежащие полномочия, после чего германский канцлер объявил, что он сам приедет через две недели в Вену для окончательных переговоров и подписания союзного трактата.

— Граф Андраши взял проект Бисмарка?

— Не могу сказать, ваша светлость. Шёлк, прикрывавший меня, был очень плотен и непроницаем для глаза.

— Великие произойдут от этого непроницания хлопоты. Но что поделаешь! В государственном деле без хлопот нельзя.

За окном послышался стук коляски.

— Экипаж? Не к моему дому?

Ахончев подошёл к раскрытому окну, придерживая створку, и, стараясь остаться незаметным, посмотрел на улицу.

— Коляска Бисмарка, ваша светлость! Князь в мундире, эполетах, раззолоченной каске…

— …непогрешимый папа в кирасирском мундире! О, разумеется, Бисмарк дружит со мной. Но дружба дипломата, клятва женщины и зимнее солнце — три самые непостоянные вещи в мире, молодой человек. Лаврентий, Лаврушка! Слуга вошёл и встал у дверей. — Адъютанту Бисмарка, что передаст опять приглашение князя ехать с ним на заседание конгресса, сказать: канцлер болен. — Слуга ушёл. — Я имел скрытое подозрение на переговоры Бисмарка и Андраши. Но вы, сударь, жирной чертой подчеркнули то подозрение: благодарю. Пока Ахончев кланялся, опять раздался стук коляски. — Бисмарк уехал, а потому вернёмся к Бисмарку. Горчаков, говорите, хлопочет о русско-французском союзе? А вам, сударь, не угодно-с, чтоб он ещё и об англо-русском похлопотал?.. — Указал Ахончеву. — На столе секретная депеша из Царского Села. Огласите.

Ахончев стал читать:

— «Из Парижа сообщают, что знаменитая дальнобойная винтовка Шасспо усовершенствована и к следующей весне, возможно, французская армия будет вооружена ею».

Горчаков перебил:

— Возможно? Нет! Будет вооружена. Лаврентий!

Слуга вошёл.

— В саду ждет приёма граф Развозовский. Пригласи. — Слуга ушёл. — Граф болтлив, глуп, но вид у него снаружи многозначительный, а в задуманном предприятии, чем многозначительнее передатчик, тем успешней. — И, чуть подумав:- Я продиктую вам, капитан-лейтенант, секретную депешу, а вы передадите её шифровальщику. Шифр номер восемь.

— Шифр номер восемь не надёжен, ваша светлость.

— Тем быстрее дойдет до Биконсфильда. Да и граф небось сболтнёт.

Тут как раз вошёл и граф Развозовский, грузный и поживший мужчина около 55 лет, с мешками у глаз.

— А, граф Юлиан Викторович, здравствуйте! — приветствовал Горчаков. Садитесь, садитесь. Можете идти, капитан-лейтенант. Ах, боже мой! Я и забыл о депеше. Граф, разрешите продиктовать при вас телеграмму?

— Если даже и государственная тайна, вполне положитесь на мою скромность, ваша светлость.

— Пишите, капитан-лейтенант. «Царское Село. Министру двора. Прошу сообщить Его Величеству, что я согласен с мнением генерала Обручева о необходимости немедленной посылки к границам Индии армии в двести тысяч штыков. Канцлер, князь Горчаков». Да-с, двести тысяч! На чей-нибудь взгляд число покажется неправдоподобным, но Яго говорил своему генералу более неправдоподобные вещи, а тот, смотри-ка, как успешно задушил Дездемону,

— Осмелюсь спросить, ваша светлость, фамилию генерала, — осторожно поинтересовался Развозовский.

— Кляузовиц, граф.

Развозовский удовлетворённо кивнул:

— А-а… слышал. Благодарю.

Ахончев, записав текст депеши и откланявшись, ушёл, а Развозовский, вздыхая тяжело, посмотрел на Горчакова… Канцлер перехватил его взгляд:

— А ты что-то грустен, Юлиан Викторович? Опять проигрался?

— Хуже, хуже! Дочь моя уже пришла, ваша светлость?

— Нет еще,

— Стремлюсь увидеть дочь, но трепещу! Она, живя в Лондоне, превратилась как бы в мрамор. Обелиск, а не дочь! Через неё унижен, страдаю. Спасите!

— Что произошло?

— Горе произошло. Дней десять назад встретили вы меня на Фридрихштрассе. В тот час умер коннозаводчик Ахончев, и его жена известила меня, что я назначен по завещанию душеприказчиком.

— Не годны вы, граф, душеприказчиком. Ошибся покойный. Я скорбел и тогда и теперь скорблю.

— И правильно скорбели! Предвидели бездну, ваша светлость! Вы, помните, зашли со мной на квартиру покойного и даже взглянули на его бумаги, которые я увёз к себе.

— Увозить к себе бумаги я, помнится, вам не советовал, граф.

— И правильно! А я не послушался, увёз. Векселя, расписки, вексельную книгу, будь она проклята! Ведь вексельная-то книга исчезла, ваша светлость.

— Плохо.

— А того хуже, что в той вексельной книге отмечены мои векселя, под которые я брал деньги у покойного Ахончева.

Горчаков без всякого выражения полюбопытствовал:

— Векселя вами не оплачены?

— Наоборот, ваша светлость, оплачены.

— Всё равно мошенничество. Так? — Развозовский молчал. — Весьма сожалею, что полковник, командир Лубенского гусарского полка, пойман будет в мошенничестве. Да и где? В Берлине, у немцев. Позор, милостивый государь, позор.

— Ваша светлость, ни духом, ни глазом не виновен. Кроме того офицера Ахончева, что сюда с Балкан к графу Шувалову прикомандирован, приехал ещё наследник. Лютая личность! Делец, коммерсант. Поднимут скандал, пожалуются немцам, поволокут в немецкий суд… а у меня дочь пишет умные книги о славянах, ваше превосходительство, на всю Европу, у Гладстона и лорда Биконсфильда приглашена…

— Боже мой, да вы ещё вдобавок и пьяный?! В такую жару! Покиньте меня, сударь, покиньте.

— Ваша светлость, Александр Михайлович, спасите.

— Покиньте меня. Впрочем, обождите. Не ради вас, ради дочери буду снисходителен последний раз. Похлопочу. Поищем вексельную книгу, раз в ней есть отметки, что ваши векселя оплачены.

— Всеобщая благодарность, ваша светлость, всего света, всего мира и меня, спасён! — Развозовский уже хотел идти.

— Но граф, Юлиан Викторович, взамен хочу попросить у вас услуги.

— Немедленно осуществлю.

— Вы — охотник?

— Страстный, ваша светлость!

— Мне надобно ружьё.

— На зайца или на волка, ваша светлость?

— А разве не всё равно? — спросил Горчаков недоуменно.

— Ружья бывают особые на зайца и особые на волка.

— Мне, голубчик, надо нечто среднее, скажем… на шакала. И не перебивайте меня! Вы пойдёте во французское посольство и скажете военному атташе, господину Леруа, по возможности без свидетелей: «Князь Горчаков страстный охотник».

— Впервые слышу, ваша светлость.

— Но, говорите вы, в России плохие ружья…

— Верно!

— И в Берлине я не нашёл хороших…

— Разрешите рекомендовать мастера, ваша светлость?

Горчаков продолжал строго:

— Не нашёл. Вся надежда на Париж. Вы, милостивый государь, вхожи в салон Гамбетты…

— Гамбетта — могущественный ум, ваша светлость, и метит, и попадёт! В президенты. Но вам налгали. Он не охотник, я это знаю точно.

— Затем вы скажете господину Леруа. Запомните слова: «Гамбетта! Его выдвинул и возвысил дух патриотизма, который горячо сказался в нём в годину испытаний его отечества. На него пал завет великого прошлого Франции, и это сообщило ему необыкновенное обаяние. Он горячий глашатай государственного величия Франции!» Тут вы передохнёте, а затем пониженным тоном скажете: «Канцлер, князь Горчаков, просит достать ему самое лучшее ружьё Франции»,

Развозовский растерян, вспотел, повторяет:

— Гамбетту возвысил… необыкновенное обаяние… Глашатай… Ваша светлость, не слишком ли много пафоса по поводу одного охотничьего ружья? Он шевелил губами, стараясь вспомнить слова Горчакова, идя между тем к выходу.

— Через гостиную, через гостиную, раз вы не желаете встретиться со своей дочерью. Идёмте, граф. Лаврентий! — Вошёл слуга. — Проводи графиню и госпожу Ахончеву в мой кабинет.

Оба удалились, а в другие двери уже входили графиня Развозовская и Ирина Ахончева. Развозовская одета богато, Ахончева — вдова коннозаводчика Ахончева, женатого на ней вторым браком, напротив, одета скромно, в тёмное, монашеское почти, — кроме того, соблюдала траур. Они сели в разных концах комнаты. Ахончева сидела неподвижно, опустив глаза и глядя на свои руки, сложенные на коленях. Откуда-то — из распахнутого окна или из других комнат дома, что, однако, маловероятно, послышались звуки рояля.

Преодолевая тягостное и неприличное молчание, Ахончева заговорила:

— Графиня. Ваша внешность подсказывает мне, что у вас тёплое и ласковое сердце. Я читала книги, вами написанные. Они полны любви к несчастным, любви к нашей родине.

Развозовская ответила:

— Сударыня, я польщена. Мне трудно мерить самой силу моего таланта, но я действительно люблю свою родину, хотя и решила никогда не возвращаться туда. В России душновато, мне она больше мила из окна лондонской моей квартиры.

— Да, я знаю, вы горды…

Развозовская переменила тон:

— Сударыня!

— Не обижайтесь на меня. Я скромная и глупая женщина, случайно попавшая в большой берлинский свет. Господь благословил меня на дела милосердия. Я помогаю раненым, приезжающим в Германию на излечение. Бог приказал мне отказаться от личной жизни, и я подчинялась его приказанию. Вы тоже, сударыня, отказались от вашего личного счастья ради ваших пламенных книг, которые мои бедные раненые читают с таким восторгом.

— Мне очень лестно это слышать, сударыня.

— Хотя в тридцать четыре года девушка, не вышедшая замуж, вполне может считать себя старой девой, и ей остается только писать книги…

— Сударыня! Мне не тридцать четыре года, а всего тридцать, и я не чувствую себя старой девой. Затем, насколько мне известно, ваш пасынок, а мой жених, капитан-лейтенант Ахончев…

— Простите меня, грешную, графиня, я спутала ваши годы с годами моего пасынка…

— Аполлонию Андреичу тридцать два, а мне, повторяю, нет тридцати, сударыня. У вас вообще странная манера разговора, хотя надо сказать, Берлин весь чрезвычайно вульгарен, это даже не Вена, не говоря уже о Лондоне. И если говорить о годах…

— Мне двадцать девять, графиня.

— А вашему покойному мужу было шестьдесят пять!

— И вот именно он, покойный Андрей Лукич, царство ему небесное, научил меня снисходительно относиться к людским слабостям: чванству, презрению к ближним…

— Давая этим ближним деньги под векселя по десять процентов в месяц! Развозовская встала и пошла к дверям. — Лаврентий! — крикнула она. — Где князь? Примет он меня или нет? — Вернулась и села, отвернувшись от Ахончевой.

Повисла пауза.

Ахончева первой возобновила разговор:

— О, господи! Отрекшись от мира, я многое не понимаю в нём, графиня, Только ваши книги связывают меня с миром, в них столько нежности, страсти к детям, к семейному очагу славян. Ах, как я наслаждаюсь ими! Над какой темой вы работаете сейчас, графиня?

При последних словах Развозовская повернулась к ней, ответила сдержанно:

— Славяне в Австрии… чехи, поляки, русины… многие вопросы так темны, так не разработаны…

— Да, да, очень ценная тема. Ваш жених, Аполлоний Андреич, тоже разрабатывает тему Балкан?

— Он эксперт по Балканам при графе Шувалове. И он, и я так заняты, что мы ещё не встречались, хотя я уже пять дней как приехала.

— Я тоже не встречаюсь с Аполлонием Андреичем. Сыновья покойного моего мужа предубеждены против меня, бог им простит их грехи. Но я слышала из уважаемых кругов, что Аполлоний Андреич очень хороший эксперт: правда, говорят, материалы по Балканам он берёт преимущественно у дочери сербского общественного деятеля, проживающего в данное время в Берлине. Вы не слышали о Наталии Тайсич, графиня?

— Нет.

— Бойкая девушка. Двадцать лет от роду, свежесть, очаровательнейшая болтливость… да и какие тайны могут быть у двадцатилетней девушки? Это преимущество тридцатипятилетних дев, сидящих за сухими книгами и привыкших к хранению тайн неиспытанных блаженств, к которым они и приступить боятся…

— Довольно, сударыня! Теперь я поняла вас. Сладкозвучный голос и ядовитые мысли. Вы под маской нежности несёте злобу и коварство. Я буду говорить с вами вашим языком. Тайна неиспытанного блаженства? Да! Она есть у меня. И она, во всяком случае, лучше тайны вашего сомнительного замужества…

Вошедший Горчаков добавил:

— Которую, кстати сказать, пора открыть вам, Нина Юлиановна! Слушайте же. Андрей Лукич Ахончев в продолжение двадцати с лишним лет торговал русскими конями и кожей в Европе. Когда он вступил во второй брак, ему было шестьдесят три, а вам, Ирина Ивановна?

— Двадцать пять.

— Тайны неиспытанного блаженства известны ей в более злостной форме, чем мне, старой деве, ваша светлость. Тайна малопривлекательная, ваша светлость, — попыталась уколоть Ахончеву Развозовская.

Горчаков посмотрел в её сторону:

— Вы хотите сказать, Нина Юлиановна, что такой брак отвратителен? И, однако, вы одобрите его. Мало того, восхититесь.

— Один китайский философ сказал, что человек может быть счастлив в любых положениях, кроме двух: когда его повернут вверх ногами и когда канцлер говорит загадками.

Горчаков произнес назидательно:

— Истина канцлеров огромна и способна внушить страх, если её спервоначалу не преподнести в загадочной форме. Истина Андрея Лукича Ахончева заключается в том, что во все времена своего пребывания в Европе Андрей Лукич был моим тайным агентом.

Развозовская воскликнула изумленно:

— Скупец, дисконтёр, коннозаводчик, картёжник?

— Добавьте, игрок на бегах и пьяница.

— И всё это — притворство?

— Мало того, жертва, подвиг, геройство.

Развозовская несколько неприлично указала на Ирину:

— И она?

— Так же, как и вы, Нина Юлиановна, — ответила та.

— Ну, князь, вы меня поразили.

— Последние годы мой друг Ахончев слабел. Он чересчур много работал это был первоклассный, талантливый и умный агент. Он презирал деньги, вино, великосветскую охоту, кутежи, а ему надо было пить, охотиться, сорить деньгами. Он же мечтал об Афоне, тишине гор, об одиночестве…

Развозовская всё никак не могла поверить в услышанное:

— Андрей Ахончев, выпивавший залпом бутылку вина и проигрывавший в десять минут десятки тысяч рублей?..

— Тому, кому нужно. Словом, Андрей Лукич хотел передать другому агенту свои связи, знания, опыт. В Москве, в славянском пансионе, воспитывалась умная, любящая Россию, красивая девушка. Эта девушка — сестра Райго Николова. Вы слышали о нём? Это болгарский мальчик, переплывший в бурю Дунай с целью известить русских о намерении турок переправиться через реку и напасть на русские войска. Я приказал этой девушке уехать в Софию, стать учительницей русского языка, а кутиле Ахончеву сделать вид, что он влюблён в неё, жениться на ней. Обоим моё приказание было чрезвычайно неприятно. Ахончев знал, что его дети, уже взрослые, не простят ему этого брака. Иринушка, может быть, имела кого-нибудь другого на примете…

Ирина Ивановна порывисто произнесла:

— Нет, нет!

— Они подчинились мне беспрекословно.

— Я, Ирина Ивановна… — Развозовская не находила слов. — Боже мой, как я ошиблась. Мне хочется расцеловать вас, как ближайшего друга…

Ирина Ивановна подхватила:

— Нет, как сестру!

Они вскочили, подбежали и заключили друг друга в объятия, поцеловались. Горчаков охладил их пыл:

— Вы представлены, и теперь можно приступить к деловой части нашей беседы. Я получил ещё одно подтверждение, что переговоры между Германией и Австро-Венгрией о союзе против России вступили в фазу весьма реальную. Документ переговоров находится или в имперской канцелярии у Бисмарка, или у австрийского министра иностранных дел графа Андраши. Что вам удалось, Нина Юлиановна, узнать по этому поводу у австрийцев?

— Вам известно, ваша светлость, что граф Андраши покровительствует полякам, живущим в Австрии…

— …как заклятым врагам России.

— Именно. Поляки поэтому пробрались в правительственную партию и мечтают поставить на место министра Андраши своего человека. Я сейчас приготовила для печати книгу о тяжелой унизительной жизни поляков в Австро-Венгрии. Материал яркий, простой, убедительный. Мой голос, смею сказать, слышен в Европе, и если моя книга выйдет, польской партии трудно будет взять портфель министра иностранных дел Австро-Венгрии, их будут считать предателями.

— И поляки желают?..

— Уничтожения моей книги и запрета на появление серии моих статей.

— На тему?

— О процветании поляков под скипетром Франца Иосифа.

— Но разве полякам самим не интересно опубликовать текст переговоров? Война с Россией вряд ли популярна среди австрийских славян, а тем более сейчас, после того, как мы освободили Болгарию и Сербию. В случае опубликования текста граф Андраши уйдёт в отставку.

— Да, Андраши уйдёт, а мои статьи поставят на его место поляка. И выходит, что ради получения текста переговоров я должна изменить не только славянству, но и России. Хотя я никогда не вернусь в Россию…

— Тем не менее это — прискорбное событие. Я понимаю ваши колебания, Нина Юлиановна. Поляки, как всегда, много запрашивают, а вы, как всегда, щедры. Я уверен, что Ирина Ивановна дешевле купила немцев.

Ахончева покачала головой печально:

— Я разговаривала с клерикалами. Они от меня требуют векселя…

— Ваши векселя?

— Те векселя, которые мне подарил перед смертью Андрей Лукич. Они выданы ему видным сановным немцем… Их на восемьдесят тысяч… Клерикалам надо его разорить. Они сразу предъявят эти векселя к оплате, и сановный немец разорён.

— Прекрасно. Отдайте векселя. Что, вы колеблетесь?

— Нет, я отдам.

— Однако в вашем голосе я чувствую колебание.

— Приехали наследники моего мужа. И… пропала вексельная книга… у душеприказчика… а в вексельной книге покойный отметил выдачу мне векселей… нигде больше… Мне не хотелось бы, чтобы обо мне родственники думали дурно… я теперь так одинока! И я предполагала вернуть им векселя…

— Превосходно. Верните векселя, а клерикалам дайте деньги. Я вам сейчас напишу чек.

— Клерикалам не нужны деньги, они хотят векселя.

— Тогда отдайте деньгами родственникам.

— Получится, что я украла векселя, сбыла их и, испугавшись, возвращаю деньгами.

— А разве возвращённые вами векселя ваши родственники не будут считать возвращёнными под угрозой суда?

— Нет, есть возможность…

— Тяжёлые условия. Я подумаю и скажу вам через полчаса. А пока прошу выполнить следующую работу. Сегодня фельдъегерь привёз от государя карту крайних наших уступок. Вот она. Видите, Петербург совершенно потерял голову. Они уже готовы уступить Бессарабию и Батум! А я… не уступлю. И Россия тоже не уступит! И не могу я показывать эту карту лорду Биконсфильду!

— Как же быть, ваша светлость? — спросила Развозовская.

— Вот другой экземпляр карты. Разница в цвете переплёта. И вот мой план уступок. — Принялся чертить на листе бумаги.

— Бессарабия наша? Батум наш? — спросила уже Ахончева.

— Не подталкивайте моей руки, дитя. Я знаю, какую я веду линию. И эту мою линию вы переведёте на мой экземпляр карты, а императорский… — Горчаков положил бумагу на стол. — Я бы сам начертил, но руки старческие дрожат.

— Мы начертим, ваша светлость, — сказала Ахончева.

— И мгновенно. Я — каллиграф, — дополнила Развозовская.

— А я — учительница чистописания.

— Вижу, вы подружились. Признаться, я трепещу за неё, Нина Юлиановна. Немцы жестоки, и, пока был жив мой друг Андрей Лукич, я был спокоен за неё. Я её люблю, как дочь, я надеялся на её изворотливость, смелость, находчивость…

— О, и ей не занимать стать смелости, Александр Михайлович. Развозовская развернула карту. — Ири- нушка, вы ведите линию с юга, а я — с севера.

Обе взяли карандаши, линейки. Горчаков, увидя это, произнёс, зевая:

— Ведите линию, ведите.

Старик сел в кресло, протянул задумчиво:

— А сейчас за столом Берлинского конгресса тоже ведётся линия. По этой линии выходит, что русское влияние на Балканах растёт по мере того, как Бисмарк даёт ему расти, и что положение русских в Софии непоколебимо, пока Бисмарк его не поколебал. Если б мне сорок, а не восемьдесят лет… Боже мой, как летят годы! Давно ли вот так, рядом, стоял… Это было во время его ссылки в Михайловском… Пушкин. И читал мне стихи. А давно ли парты, лицей и вот здесь — опять Пушкин… Дельвиг… и этот, с длинной фамилией и длинными ногами, Кюхельбекер. И вот с того времени прошло больше шестидесяти… — Он закрыл глаза.

Развозовская тихо обратилась к Ахончевой:

— Заснул? Уйти?

— Нет, он проснётся от шагов. Будем говорить шёпотом.

— Я очень рада, что подружилась с вами, Иринушка. Чувствую, старость близка.

— Ну, какая же старость? Мы с вами однолетки. И вы так прекрасны, Нина. И неужели вы навсегда отказались от любви?

— Навсегда. Поэтому я не встречаюсь с женихом. Я вся отдалась труду. Это нелегко. Одиночество… словно держишь в руках бурю… но, прекрасно! Нет выше наслаждения, как быть одиноким и могучим творцом! — Обернулась к карте. — Нет, нет, устья Дуная остаются за румынами, куда вы ведёте?

— Как можно отдать румынам устья Дуная, они туда насадят немцев!

— Прошу вас, — сказала Нина, отводя руку Ахончевой. — Понятно, что я не могу полюбить, я сухая, чёрствая, но вы — такая красавица?!

— Я тоже навсегда решила похоронить своё сердце в делах милосердия.

— Они вам очень к лицу, Иринушка. Только я вам должна заметить, что манеры у вас московские, вам необходимо побывать в Лондоне. Поедемте со мной.

— Можно мне вас ещё раз поцеловать?

Опять целуются. А в это время вошёл слуга и провозгласил громко, нарушая торжественность момента:

— Ваша светлость, если возможно, капитан-лейтенант Ахончев просит принять Наталию Тайсич.

Горчаков, очнувшись, со сна сказал тёплым, хриплым голосом:

— Проси. — Слуга ушёл. — Впрочем, что это я? Зачем видеть, как мы меняем планы императора. Берите карту и закончите это дело в столовой, голубушки.

Развозовская и Ахончева ушли. Горчаков остался один, он размышлял про себя: «Нет, пожалуй, я мало взял к западу. Надо ещё отодвинуть границу». И последовал за ними.

Наталия влетела, таща за собой Ахончева:

— Он вам скажет правду. Он прикажет вам, капитан-лейтенант. Он канцлер!

— Уверяю вас, сударыня, что канцлер не сошёл с ума. Драться на дуэли| Мне? С сыном Бисмарка!

— Да, вам! С сыном Бисмарка!

— Я всюду спотыкаюсь об имя Бисмарка, — сказал Горчаков, входя.

Однако предуведомим читателя. Возможно, слова и поступки Наталии Тайсич, о которых вы прочтёте дальше, могут создать впечатление, что с виду она крупное, тяжеловесное, нахальное и чрезвычайно голосистое существо. Это будет неправильно. Перед вами хрупкая, нежная девушка, почти ребёнок, с пылающими огромными глазами, передающими её внутренний жар и силу. Все её выходки производили на окружающих веяние восхитительного и тёплого ветерка, а отнюдь не вихря, а того более, смерча. Над нею не судачили — её все любили, и, кажется, она понимала это и чуть даже играла этим.

— Ваша светлость! Я — Наталия Тайсич, дочь сербского общественного деятеля. Мой отец болен. Я помимо его воли приехала к вам! Вы знаете, сербских представителей не пустили на конгресс?

— Знаю, и весьма сожалею, сударыня.

— Нас! Мы первыми подняли оружие против турок, нам — я уже не говорю о территории! — нам даже не дали часу, чтобы выслушать наши пожелания. А болгарам дали всё!

— Если, по-вашему, сейчас много дали Болгарии, а мало Сербии, то придёт время, когда мало дадут Болгарии, а много Сербии. Политика имеет одно драгоценное преимущество — она вознаграждает ожидание и веру в свои силы.

— Мы ждём справедливости, а её нет и нет!

Горчаков подошёл к столу и указал на икону, стоявшую там.

— Эта икона — изображение моего предка, святого Михаила, князя Черниговского. Семьсот лет тому назад в Золотой Орде его поставили перед статуей Чингисхана и сказали: «Поклонись». Его замучили насмерть, но он не поклонился…

— И прекрасно сделал! — воскликнула Наталия.

— Значит, вы, сударыня, не думаете, что славянство здесь — как в Золотой Орде, и статуи Бисмарка, торчащие на каждом берлинском углу, — статуи немецкого Чингисхана? Если вы так не думаете, то вы дождётесь справедливости и победы!.. Господин Тайсич серьёзно 6олен?

— Он болен тем, что его не пустили на конгресс, а вы, ваша светлость, тем, что вас пустили.

— Ваша радость жизни, — князь говорил любезно, — сударыня, лечит мои немощи. Надеюсь, что она также благотворно подействует на здоровье вашего отца.

Наталия произнесла с горечью:

— Ах, ваша светлость! У моего отца ещё вдобавок и конская болезнь!..

— Вот как! Это что — серьёзное заражение?

— Мадемуазель не совсем ясно выражается по-русски, — пояснил Ахончев. Она хотела сказать…

— Я хотела сказать, ваша светлость, видели ли вы конюшни австрийского уполномоченного графа Андраши?

— Граф Андраши большой знаток и любитель коней, — подтвердил Горчаков.

— Видели ли вы знаменитого чёрного рысака с белой отметиной на лбу?

— Август? Великолепный конь!

— Каких он кровей, по мнению вашей светлости?

— Несомненно английских.

Наталия повернулась к Ахончеву:

— А по-вашему, капитан-лейтенант?

— Раньше я думал — немецких. Теперь более склонен к мнению их светлости, как и к мнению английского военного атташе.

— Граф Герберт, сын Бисмарка, уверен, что конь немецких кровей.

— Это чрезвычайно любопытно! — Горчаков едва сдерживал зевоту.

Наталия не видела этого:

— И граф Герберт торгует у графа Андраши этого коня. Спор этот, широко известный в дипломатических кругах не менее, чем споры на Берлинском конгрессе, заинтересовал наше семейство. Дело в том, что мой отец тоже любитель лошадей. Он вырастил рысака сербской крови. Это был конь удивительной резвости и ума…

— Был? Он — скончался? — полюбопытствовал канцлер, чуть не зевая.

— Нет. В Сербию приехал год тому назад богатый русский коннозаводчик Ахончев. Его отец, — указала Наталия. — Господину Ахончеву чрезвычайно понравился наш конь. Он предложил отцу продать его. Отец не соглашался. Я тоже. Но когда господин Ахончев сказал, что на этом коне русский фельдмаршал въедет в Константинополь, мы продали коня. За бесценок!

Горчаков, отвернувшись, всё-таки зевнул:

— Чрезвычайно любопытно.

— Мы полагали, что рысак наш стоит в лагере русских войск в Адрианополе, ожидая решения Берлинского конгресса. И вдруг — описания Августа в газетах, фотографии, рекорды, которые он дает… Не наш ли это Гордый, подумали мы? Но тут ещё затруднение. Мой отец русской ориентации, он не мог пойти в австрийское посольство. Австрийцы сразу подумают, что сербы склоняются к ним…

— Совершенно верно.

— Тогда мой отец захворал, а я попросила капитан-лейтенанта проводить меня в австрийское посольство посмотреть коня. Ведь не могут же подумать австрийцы, что я пришла к ним для дипломатических переговоров?

— Можете быть вполне спокойны, сударыня.

— Одновременно с нами пришли граф Герберт и английский военный атташе. Они спорили о кровях… раскрывают ворота конюшни. Я сжимаю под пелериной нож…

— Позвольте, почему нож?

— Конь, которого я кормила хлебом и овсом, поила водой из нашего родника, будет стоять в австрийской конюшне?! Да что вы, ваша светлость! Я его решила заколоть. Думаю, крикну: «Гордый», он обернётся, и я его — в шею ножом, вот так!

— Такого коня? — Горчаков притворно закрыл рукой глаза, но весело смотрел меж разомкнутых пальцев. — Ужасно.

— Ворота распахнуты. «Гордый», — кричу я. Конь повёртывает ко мне голову. Он! Я бросаюсь с ножом. Но в это время граф Герберт кидается на меня, хватает за плечо, я его за горло, он хрипит…

— Сударыня, у вас страшный характер.

— У нас в горах все девушки такие, ваша светлость.

— Тогда надо мечтать, чтоб ваши горы подольше были неприступными. И что же, зарезали вы графа Герберта? — старик отнял руку от лица.

— Нет.

— Очень жаль.

— Не правда ли, ваша светлость? Его нужно убить. Он отвратителен. У гадкого венгерца ещё более гадкий немец хочет купить сербского коня. Я сожалею, что капитан-лейтенант отнял у меня графа Герберта, хотя, правда, он помял его порядком.

— Вот как! Капитан-лейтенант Ахончев, вы не должны мять сына Бисмарка. Это уже дипломатическое осложнение, в дни конгресса переходящее в конфликт.

— Я не мял его, ваша светлость. Я взял его за шиворот и отбросил.

— На сколько шагов?

— Шагов на десять, ваша светлость.

— А, на десять. Отброшенный на десять шагов немец не изомнётся, его надо отбросить верст на пятьсот от его границы, тогда он кое-что поймёт.

— И опять вы правы, ваша светлость, — восторгалась Наталия. — Ах, как приятно вас слушать! Капитан Ахончев оскорблён, он должен вызвать графа Герберта на дуэль и убить его. И тогда, капитан, я отдам вам моё сердце, а убитого вашего врага буду топтать ногами!

— Сударыня, у меня есть невеста.

— Я самая красивая и самая богатая невеста в Сербии. Я царской крови. А кто ваша невеста?

— Вы знаете её. Это графиня Развозовская.

— Да, она красивее меня и богаче. Значит, вы не будете драться с графом Гербертом? Какая я несчастная! — Девушка заплакала.

— Сударыня, — сказал Горчаков, — разрешите мне успокоить вас. Капитан-лейтенант Ахончев будет драться.

— Тогда, ваша светлость, вы должны устроить так, чтобы я обязательно присутствовала на дуэли.

— Да, да. Я приготовлю вам билет в первом ряду.

— А где это будет происходить?

— На площади, перед Зимним дворцом. Я пришлю вам билеты. До свидания, сударыня, Капитан-лейтенант несколько задержится у меня, а вы при вашей решимости совершенно безопасно можете передвигаться по Берлину.

— Я никого не боюсь. Спасибо за внимание, ваша светлость. До свидания, капитан. Вы убьёте графа Герберта, я уверена!..

Наталия ушла.

Горчаков подождал, пока двери закрылись:

— Приятно, что славянские народы входят в среду европейских, но если они всюду будут входить с таким же шумом, как эта девица, то Европе придётся поохать. Садитесь, голубчик. Итак, вы в неё влюблены? Но ведь она помимо всего прочего совершенно невежественна, она не знает, что такое Зимний дворец!

— Я, ваша светлость, не влюблён. А она не столь невежественна, она взволновалась и не поняла вашей шутки.

— Шутки? Мне сейчас не до шуток, господин офицер. Сейчас вы поедете к себе и подумаете, каких секундантов послать к графу Герберту.

— Но, ваша светлость…

— Вы, я знаю, прекрасно бьётесь на шпагах, а того лучше стреляете?

— Если бы не умел биться на шпагах и не отличал бы курка от дула, я и тогда б не боялся дуэли, ваша светлость. Я опасаюсь, как вы изволили заметить, дипломатических осложнений.

— О, в Берлине столько дуэлей. Немцы их не замечают.

— Но, ваша светлость, если я убью сына Бисмарка?

— У него их много. До свидания, капитан-лейтенант.

Как только Ахончев покинул кабинет, тотчас же растворились двери в гостиную, и поспешно вошли Развозовская и Ахончева.

— Какой смелый офицер! Как предан России и славянству. Его слова заставляют меня передумать моё решение о невозвращении в Россию.

— Покойный мой муж относился, я вижу, к своему сыну пристрастно. Я должна исправить ошибку своего мужа и воспользоваться правами второй матери. Во-первых, он не должен драться на дуэли, ваша светлость…

— Простите, Ирина Ивановна, — перебила Развозовская, — он, разумеется, не должен драться, но какая же вы ему мать?! Он старше вас! Я ему невеста, и именно я должна заботиться о нём. Признаюсь, я не понимала его…

Вошёл слуга и объявил:

— Их светлость, лорд Биконсфильд.

Горчаков обрадовался:

— Приехал? Проси скорей, Да вот что, Лаврентий. Если я тебя крикну два раза: «Лаврентий, Лаврентий», ты не приходи. Приготовь чай. Карту, Нина Юлиановна.

— Какую карту, ваша светлость?

— Карту, которую я вам велел начертить. Да что с вами, сударыня? Ах, понимаю, с вами молодость и любовь…

Развозовская вспыхнула:

— Какая любовь?

— У кого любовь? — вспыхнула и Ахончева.

Горчаков будто не обратил внимания:

— О любви поговорим попозже, а сейчас — карту и прошу вас обождать в гостиной. Не думаю, чтоб лорд Биконсфильд долго задержался у меня.

Развозовская и Ахончева передали ему карту и последовали в соседнюю комнату, а старик закутал ноги пледом, устроился поудобнее и заглянул в карту.

— Превосходно, превосходно! — решил он. — Черта твёрдая, как императорской рукой проведённая. — Потянулся к столу, выдвинул ящик, достал печать, притиснул её к бумаге и положил возле себя карту, а печать убрал.

Только успел он это сделать, как вошёл лорд Биконсфильд, высокий, худой, несколько согбенный. Прядь волос падала вечно на вялое его лицо. Стёклышко блистало в его левом глазу. Поношенный фрак, впрочем, не лоснился, а был, как бы сказать-то, будто бы чуть ветх. Возможно, это происходило и оттого, что у владельца его и носителя была привычка, разговаривая, всовывать руки в задние карманы фрака и помахивать фалдочками в разные стороны. Сейчас же руки лорда были заняты, он держал в обеих крошечный букет подснежников.

Горчаков встретил гостя радушно:

— Дорогой сэр! Биконсфильд! Я безумно счастлив, что вы посетили берлогу умирающего русского медведя, Боже мой! Эти цветы мне? Любимые вами подснежники! И в это время года?! — Старик принял букет из рук гостя и принялся пристально, нарочито громко нюхать. — Амброзия!

Биконсфильд довольно произнёс:

— Учёный немецкий садовод с большим трудом вывел их к моему отъезду, князь. Узнав о вашей болезни, я решил поднести их вам, ваша светлость.

— Миллион, миллион благодарностей, сэр Биконсфильд. Но что я слышу? Вы уезжаете? У вас заболел кто-нибудь в Лондоне?

— Нет, уезжает вся наша делегация. Разве вы об этом не знаете, князь?

— Я никого, кроме врачей, не принимаю. А что случилось?

— Наши враги опубликовали майский наш меморандум. Министр иностранных дел подаёт в отставку. Правительство, вынужденное общественным мнением, пересматривает вопрос о передаче Бессарабии и Батума.

— Но вы должны разъяснить общественному мнению Англии, что Бессарабия незаконно отторгнута от России в 1856 году, а Батум — грузинский город.

— Это так, но вы сами, сэр, толкаете английское общественное мнение на дурные мысли о вас.

— Я, дорогой сэр Биконсфильд?

— Именно вы, князь. Разрешите быть откровенным? Только что Бисмарк вручил мне секретную телеграмму одного дипломата о согласии его на посылку к границам Индии армии в двести тысяч штыков. Я был возмущён. Рука моя совсем было протянулась, но в это время…

— Вы увидали глаза Бисмарка? — подхватил Горчаков.

— Откуда вы это знаете, князь?

— Привычка. Я много раз видел в глазах Бисмарка страстное желание войны с Россией — только чужими руками. Итак, вы, дорогой сэр, увидали это желание, и вам стало страшно?

— Именно, мне стало страшно! Я подумал: «А не обманывает ли меня Бисмарк? Не сам ли он сочинил эту телеграмму?»

— Нет. Телеграмму послал я.

Биконсфильд встал:

— Князь! Это — война?

— Наоборот, сэр. Прочный мир и, надеюсь, когда-нибудь даже союз.

— Но двести тысяч русских войск на границах Индии? Да тогда одних верблюдов потребуется миллиона полтора? Нет, сэр, мы с ума не сошли.

— И мы тоже не сошли с ума.

— А телеграмма?

— Это только надежда, сэр, что вы задумаетесь над ней, увидите глаза Бисмарка и зайдёте перед отъездом к старому русскому медведю. Ведь Бисмарк, подавая вам телеграмму, сказал: «Видите мою дружбу к Англии и вероломство русских? Это означает: надо образовать общеевропейскую коалицию против России с привлечением к участию в ней не только Англии, но и Франции». Будьте откровенны до конца, сэр! Сказал вам такие слова Бисмарк?

— Сказал нечто подобное, князь.

Горчаков долго выпутывался из пледа, чтобы подняться с кресла:

— А между тем его планы — обессилить Россию, Англию и Турцию во взаимной войне, сорвать Берлинский конгресс, а затем вместе с Австрией, которая не будет драться с вами, пойти, сэр, против России! Повторяю, вместе с Австрией разделить Балканы и идти на Суэц, Египет, Индию.

— Князь, ваши слова волнуют меня. Вы всегда, я знаю, говорите, имея доказательства.

— Австро-Венгрия отказалась сейчас выступить вместе с вами против России?

— Нет. Она согласна воевать вместе с нами!

— Сэр, вы — англичанин. Я — русский. Это две наиболее искренние нации в мире. Кроме того, вы прекрасный и искренний писатель, а я — лицейский друг Пушкина и дядя Льва Толстого, двух самых искренних писателей России, которые научили и меня искренности. Будем говорить правду! Граф Андраши сказал вам, что Австро-Венгрия не в состоянии в данное время воевать с Россией?

— Да.

— Благодарю вас, сэр. Если вы останетесь в Берлине на несколько дней, я доставлю вам доказательства переговоров о преступном союзе между Германией и Австро-Венгрией, цель которого — разрушение Европы и цивилизации.

— Я остаюсь, князь.

— Вы благородный человек, сэр.

— Но только взамен, дорогой князь, вы должны отказаться от Бессарабии и Батума.

— Сэр Биконсфильд! Вот карта крайних уступок, присланная мне сегодня Царским Селом. Здесь есть красная черта, за неё не отступит русский солдат. Так сказал мой император. — Биконсфильд сделал движение к карте. — К сожалению, я не могу показать её вам. Она секретна. Это, повторяю, крайние уступки, превысить которые может только война.

— Я убежден, князь…

— Что эта карта удовлетворит обе стороны? Бесспорно. Вам кофе или чаю, сэр? Простите, поздно вспомнил, заболтался. Лаврентий, Лаврентий! Куда он пропал?

— Не трудитесь, ваша светлость.

— Ужасный слуга, но я привык к нему. Лаврентий, Лаврентий! Простите, дорогой сэр, я покину вас на минутку.

— Но у меня нет желания…

— Таков уж у русских обычай, дорогой сэр, гость не уходит без чая. Лаврентий, Лаврентий! Куда он запропал? — По-старчески, еле волоча ноги, Горчаков ушёл.

Биконсфильд остался один. Он сидел у стола. Взор его долго блуждал в разных направлениях, но остановился на карте. Биконсфильд отвернулся. «Нет! Он признаёт меня как самого искреннего писателя Англии, и я не должен обманывать этого доверчивого старика. Я не буду смотреть в карту, хотя…»

Лорд отошёл от стола. С противоположной стороны неслышно раскрылась тяжёлая портьера, и показалось лицо Горчакова. Он наблюдал за Биконсфильдом, разглядывавшим корешки книг.

«Но, с другой стороны, интересы Англии», — рассуждал дипломат. Размышляя, Биконсфильд медленно подошёл к столу и медленно наклонился к карте, заложив руки за спину. Постепенно руки его выползли из задних карманов, фалды опали. Опять показалось лицо Горчакова в складке портьеры.

«Нет, он уважает Англию и доверяет мне как англичанину!» — убеждал себя Биконсфильд и, чтобы преодолеть искушение, вернулся к книжному шкафу. Лицо Горчакова быстро скрылось за портьерой. Между тем Биконсфильд опять повернулся к столу, и сразу же появилось лицо Горчакова. Биконсфильд наклонился над столом, протянул руку, но рука дрогнула… и он отдернул её. «Нет! Если Россия столь могущественна, что бросает небрежно такие карты, лучше их не трогать!..»

Раздались кашель и заглушенный портьерами голос Горчакова. Затем, бормоча, появился он сам:

— Ему, видите ли, сэр, чай все казался жидким. — Кивнул на слугу, несшего следом поднос с принадлежностями чаепития. — Он его делал крепче, он утверждает, что англичане пьют необыкновенно крепкий чай. Ах, эта дипломатическая работа! Даже слуги и те должны обладать дипломатическим нюхом. Если б меня попросили написать воспоминания, я бы написал три тома и озаглавил их «Радости и горести дипломатической карьеры». Радость бы упоминалась только в заглавии, а горести занимали все остальные страницы.

— Многие люди умеют прекрасно говорить, ваша светлость, но редко кто, кроме вас, умеет сказать то, что нужно, — сделал комплимент Биконсфильд. Судя по вашему красноречию, князь, чувствую, что ваше здоровье улучшилось и мы встретимся на конгрессе.

— Непременно, дорогой сэр. До свидания, до свидания. Спасибо за милые цветы и крайне поучительную беседу, а что касается доказательств обнаруженного нами международного преступления Бисмарка, я не замедлю их представить.

— Не провожайте меня, князь, не провожайте.

Горчаков рассуждал вслух:

— Но каким же образом, хотел бы я знать, добудем мы текст переговоров? Вот несчастье! — И обратился к вошедшим Развозовской и Ахончевой: — Вы слышали, что сказал Биконсфильд? Вот прекрасные мысли молодости!

— Александр Михайлович, он совершенно не сказал ни слова о молодости! удивилась Развозовская,

— Я тоже не слышала, Александр Михайлович, — подтвердила Ахончева.

— Тогда он это подумал, — возразил Горчаков. — Он очень умный человек. Он так подумал, и я так думаю. Мне жаль вашей молодости, Нина Юлиановна, и вашей также, Иринушка. Вы ощутили в себе трепет счастья, огонь нарождающейся любви, и поэтому жертвы, которые вы должны принести, чтобы достать известный документ, чересчур огромны и неприемлемы! Да-с, неприемлемы. Я даю вам другое поручение.

Обе запротестовали враз:

— Это невозможно! Мы не желаем!..

— В моем деле я приказываю вам желать то, что я желаю. — Развозовская и Ахончева смолкли. — А как быть иначе, сударыни? — посетовал Горчаков. — Кубок жизни был бы сладок до приторности, не падай в него несколько горьких слёз. Что же касается известного документа, то я решил добыть его сам.

Оглавление

Обращение к пользователям