Глава третья

Гостиная загородного дома, где в свободные дни отдыхал князь Горчаков, вмещала лёгкую мебель. Широкие окна и двери — всё это было устремлено к солнцу, на террасу, увитую цветами и хмелем. Из окна виднелись парк, аллея, вдали река с плоскими песчаными берегами. День близился к концу. На календаре — 4 июля 1878 года.

Развозовская, стоя на террасе, смотрела в бинокль.

— Аполлоний Андреич, — спросила она, — вы отчётливо видите цель?

Откуда-то снизу долетел голос Ахончева:

— Вполне отчётливо. Фуражка, и в ней цветы. Рядом розовый куст и оранжерея. Людей нет.

«Видит отчётливее, чем в бинокль, — подумала Развозовская. — И это пугает меня, потому что я вижу рядом с фуражкой человека».

— Поднимитесь сюда, Аполлоний Андреич, — позвала она громко. — У нас есть время.

С ружьём в руках на террасу взошёл Ахончев.

— Вы действительно так хорошо стреляете?

— В армии я считался лучшим стрелком, — без всякой гордости, а только с сознанием своего умения, ответил капитан-лейтенант.

— Но вы были ранены, вы получили за один раз чуть ли не пятьдесят ранений, я читала в газетах… И рука ваша по-прежнему крепка?

— Посмотрите.

— Нет, нет! Я верю. И, однако, вы — загадка для меня. Вы в эти дни ужасно много сделали для меня, хотя бы то, что я сама себя, — впрочем, я не уверена в этом, — сама себя разгадала. Я вам так благодарна!

Ахончев сдержанно поклонился. Развозовская продолжала:

— Вы просмотрели корректуру моей книги о славянах в Сербии. Да? Не думаете ли вы, что в книге много женской простоты, что было б отвратительно. Когда мужчина прост — это указывает на его силу. А когда проста женщина это похоже на плохие румяна,

— Я не согласен с вами. Мне простота нравится.

— Да, да, я заметила. На полях корректур вы сделали много замечаний: в ущерб русинам и чехам и в пользу сербов. Ну, я поняла б, если в пользу болгар. Их надо пожалеть. Ирина, например, отвратительно одевается. Богу, пожалуй, неприятно принимать её молитвы, Не правда ли? Ах, простите, вам надо сосредоточиться перед выстрелом, а я болтаю, как молодая девица. Но за городом так хорошо!..

— Нина Юлиановна!..

— Говорите, говорите, не смущайтесь. Повторяю, у нас есть время. Я вижу, вам пора в чем-то признаться?

— Зачем вы ездили в Париж, Нина Юлиановна?

— Сегодня восьмидесятилетие князя. Неужели я буду праздновать это в поношенном платье?

— Кроме платья вы привезли и это, — Ахончев поднял ружьё и взвесил его в руке. — По конструкции — Шасспо, но оно бьёт удивительно далеко и метко. А марки фирмы на нём нет. Если это новая модель французской армии, то её могли выдать только по специальному декрету совета министров. Я простой человек, Нина Юлиановна, и таинственные маски мне не к лицу, Например, князь заставляет меня послать вызов графу Герберту Бисмарку, а затем так же внезапно едет извиняться за меня. Почему? Меня вызывают в Имперскую канцелярию, я признаюсь почти в преступлении, меня следует отдать под суд, говорю об этом князю, а он хохочет!..

— Вы не чувствуете юмора, дорогой Аполлоний Андреич. Это ваш единственный недостаток. Он повредит вашей дипломатической карьере.

— Я не мечтаю о дипломатической карьере, я…

Развозовская поглядела в сторону парка:

— Так приятно с вами болтать, а тут знак. Пора стрелять. Идите на своё место. Взмахнут два раза голубым, и вы… ради бога, прошу вас быть внимательным, Аполлоний Андреич!

Ахончев стремительно ушёл, а Развозовская продолжала напряженно смотреть в парк. Вот взмахнули раз, взмахнули другой… Она закрыла глаза платком и боязливо отвернулась. Раздался выстрел. Она схватила бинокль и посмотрела туда:

— Великолепно! В козырёк фуражки! Поздравляю вас, Аполлоний Андреич. Это лучший выстрел в вашей жизни!

Ахончев поднялся на террасу. Лицо у него было смущённым, и, чтобы как-то скрыть смущение, он принялся чересчур внимательно осматривать ружьё.

— Вы находите изъяны?

— Нет, — пробормотал Ахончев. — Э, да что скрывать, Нина Юлиановна! Скажите мне, я ошибся или нет? За розовым кустом стоял князь Александр Михайлович?

— Возможно. Он обожает призовую стрельбу. Он не утерпел и приблизился.

— А что, лорд Биконсфильд тоже любитель призовой стрельбы? И министр Ваддинггон?

— Министр Ваддингтон — путешественник. Лорд Биконсфильд — писатель, а писатели — люди острых ощущений. Таково общее мнение.

— Тогда вы, Нина Юлиановна, лучший писатель мира. Вам доставляет удовольствие, что в день своего восьмидесятилетия канцлер империи стоит в двух шагах от фуражки, которую пробивает моя пуля? Возьмите ружьё. Не думаю, что когда-нибудь я займусь ещё стрельбой по цели.

Развозовская спросила с заметным усилием:

— Скажите прямо — вы ко мне… охладели? Вы молчите? Вы не желаете отвечать?

— Наоборот, я стремлюсь ответить и подбираю самые правильные слова. Я много думал. Последний раз мы встретились с вами, когда наш корвет «Память Меркурия» пришёл в Англию?

— В позапрошлом году.

— Ещё тогда нам казалось, что мы близки друг другу…

— Только казалось?

— Да? Скажу, более того. То, что мы называли любовью, — было дружеским долгом. Вы не могли уехать из Москвы. Я помог вам. Я сопровождал вас, как свою невесту. Кроме того, вы мне были близки и потому, что оба мы занимались литературой, мечтали о писательстве… И ещё одно обстоятельство. Я уважал отца, хотел примириться с ним, а он настаивал — тогда я не знал почему, чтоб я сопровождал вас…

— Теперь вы знаете, почему?

— Догадываюсь. И повторяю, у меня нет мечты о дипломатической карьере.

— Вы мечтаете о мирном процветании и сербских горах? Я поняла вас. Отец Наталии Тайсич получает простуду — и вы не выходите из его квартиры. В доме князя Александра Михайловича вы постоянно, и лишь для того, чтоб встретить «её», — Развозовская иронически улыбнулась. — Ей так легко сюда попасть по общественным делам, похлопотать за Сербию.

Ахончев произнёс спокойным тоном:

— Этим вы освобождаете меня от слова?

— Неужели вы её любите? Правда, Наталия изящна, наивна, это прельщает мужчин. Она, пожалуй, умна — для молодой нации. Но она страдает искренностью, она испортит жизнь любому мужу. Это серьёзный недостаток для замужней женщины.

— Я подлинно с трудом понимаю вашу шутку. А мне хочется поговорить с вами серьёзно. Может быть, мы погуляем по парку?

Разговаривая, они перешли террасу, но услышали снизу летящие голоса, потому остановились. Из парка появились Горчаков, Биконсфильд и Ваддингтон. В руках Биконсфильда простреленная фуражка Горчакова, полная свежих цветов, он поставил фуражку торжественно на стол и, отойдя в сторону, всплеснул руками:

— Какое пари! Выиграть такое пари в день восьмидесятилетия… Эту фуражку, ваша светлость, нужно изваять из мрамора. — И обратился к Ахончеву. Винтовка, из которой вы стреляли, сэр, русского завода?

Горчаков сказал неторопливо и весело:

— Винтовку, кажется, разорвало в куски при выстреле, не так ли? Александр Михайлович положил руку на плечо Ахончева, представляя капитан-лейтенанта гостям. — Это очень смелый и ученый артиллерист. Он учился в морском училище, затем в Михайловской академии… формуляр первого разряда! Ведь это он, дорогой сэр, в бою нашего коммерческого, наскоро переоборудованного, парохода «Веста» с турецким броненосцем стоял при аппаратах для автоматической стрельбы, изобретённых господином Давыдовым, и получил 23 раны и около 50 поранений мельчайшими осколками и дробью, положенной в турецкую бомбу! Каково?

Биконсфильд ответил:

— Да, я вижу, что здоровье его не требует внимательного ухода. Подумайте, разорвалось ружьё — и ни одной царапины! Дорогой князь! Я не только дипломат, я — художник, романист. Я восхищён вашим образом и образом ваших офицеров. Жму руку, молодой человек.

Но выражение было, разумеется, фигуральным, потому что Биконсфильд стоял в другом конце террасы.

— Стрелять на таком расстоянии! — подхватил Ваддингтон. — С такой меткостью! От имени Франции поздравляю вас, господин офицер. Вы равны Вильгельму Теллю!.. — А сам подумал: «Не обводит ли нас старик волшебной чертой?»

Биконсфильд подошёл к Горчакову:

— Конгресс преподнёс мне неожиданное удовольствие познакомиться с русским. Вы — удивительно мужественная нация, сэр. Мне бы нужно пересмотреть свои взгляды на Россию, но боюсь, что мои товарищи по консервативной партии не позволят мне этого. Поэтому-то я и озабочен получением известного документа, ваша светлость.

— Да, близится заседание о Бессарабии. Я вручу его, как и обещал, перед самым заседанием.

— Прекрасно! Я уже доложил своим коллегам по кабинету, что, возможно, мне придётся поддержать своё прежнее мнение о Бессарабии. Все мы так заинтересованы в том, чтобы заключение преступного союза сорвалось, если не за годы, так хотя бы за месяцы. В наше горячее время несколько месяцев могут сильно расчистить международную атмосферу… Но, я вижу, вам, князь, хочется сказать наедине несколько слов академику Ваддингтону? Вы оба интересуетесь археологией, путешествиями. Графиня, не желаете ли прогуляться? Мне хочется найти на память несколько осколков от этого удивительного ружья. Разорваться — и попасть тем не менее в цель!

Биконсфильд и Развозовская проследовали в парк.

Горчаков дождался, пока они достаточно удалились, и отрекомендовал Ваддинггону Ахончева заново:

— Этот офицер, господин министр, один из преданнейших нашей родине и всем, кто хочет дружить с нею. При нём можно говорить открыто.

— Какое впечатление, господин офицер, — спросил Ваддингтон, — произвёл на вас осмотр новой модели Шасспо?

— Самое выгодное, господин министр, — поспешно сказал Горчаков,

— Наивыгоднейшее, господин министр! — подтвердил Ахончев.

— Мне чрезвычайно приятно слышать это из уст канцлера и из уст лучшего офицера русской армии. Благодарю вас, господа. Благодарю от имени Франции. И вытер внезапно выступившие на глазах слёзы. — Месть близка, господа!

Горчаков был серьёзен.

— Как вы полагаете, господин министр, могут заводы Франции взять заказ на винтовки подобного типа для русской армии?

— Смотря по количеству, ваша светлость.

— Я запрашивал военного министра. Он не возражает, чтоб мы заказали полмиллиона.

— Полмиллиона? — изумленно переспросил Ваддинггон.

— Да, полмиллиона, господин министр, — небрежно повторил Горчаков. — Вам это количество кажется малым?

— Наоборот, ваша светлость. Я — изумлён. Полмиллиона!.. Разумеется… но, если б мы были уверены, что дула этих ружей не будут направлены в сторону Франции…

— Вы получите эти уверения. На этом конгрессе мы, безусловно, добьёмся Бессарабии и Батума, но всё же русскому обществу конгресс принёс много разочарований. Мы обмануты Германией. Мы будем искать поддержку. Буду откровенен. Франция — наша поддержка, как и Россия — поддержка Франции.

— Да, да, князь! Да!..

— Вы, господин министр, поможете Англии разглядеть, какого она врага вырастила в Германии, и слегка отодвинуть Австро-Венгрию от Англии. Какая вам выгода, если бешеная Австро-Венгрия, опившаяся славянской кровью, бросится на Россию и увлечёт за собою Англию?

— Никакой!

— Я слышу голос француза и патриота! Франко-русское сближение неизбежно.

— Да! Но один вопрос: Турция?

— Турция будет самостоятельной. Мы вовсе не хотим делать Турцию привратником русского дома, держащим наши ключи. Итак — полмиллиона?

— Желание вашей светлости будет исполнено. Мы берёмся за этот заказ. Ваддингтон, радостно смеясь, указал на ружьё, всё ещё находящееся в руках Ахончева. — Дипломатическое орудие франко-прусского союза найдено. Разрешите мне, князь, вернуться к лорду Биконсфильду? Боюсь, он может подумать, что мы слишком долго разговариваем о любимом моём предмете — археологии.

Горчаков проводил Биконсфильда и вернулся, пока Ахончев прятал ружье. Князь произнес наставительно:

— Чтобы успешно воевать против одного «преданного и верного друга», необходимо завести ещё двух, ибо алмаз шлифуется алмазом. Вы над этой мыслью задумывались, молодой человек?

— И ещё над одной, ваша светлость. Позволите? Я не обсуждаю уже вынесенных решений военного министра. Но наши тульские винтовки не хуже. Не многовато ли, ваша светлость, полмиллиона?

— Для Франции? Полмиллиона? Почему же много?

— Как — для Франции? Винтовки ведь заказываются для России?

— Ах, милый друг! Во Франции так быстро теперь меняются министерства. Ну, допустим, сделают для нас заказ, полмиллиона. И ко дню выполнения заказа придёт к власти Гамбетта. Неужели, думаете, он не попросит нас уступить ему этот заказ? И неужели я откажу ему? Пожалуйста, скажу я! — Горчаков потрепал Ахончева по плечу. — Спасибо тебе, голубчик. Ты удивительно метко стреляешь. Признаться, я побаивался, стоя за розовым кустом. А вдруг да возьмёт шага на три вправо, хе-хе-ха!.. И вообще, милый друг, я трушу под старость. Мне всё кажется, что силы мои ушли, и я всё проверяю себя, точно ушли ли? Проверишь вроде сегодняшнего, и во рту такая отрыжка… Рюмку водки не хочешь?

— Не пью, ваша светлость.

— И со свежей икрой? Ну, иди, иди, погуляй, поговори с гостями, а я выпью рюмку, закушу икрой, да и догоню тебя.

Ахончев удалился, а Горчаков подошёл к столу, достал портфель, раскрыл его и подумал: «Посмотрим, что мне ответило Царское Село?» Принялся читать. «Бессарабия… Боятся, боятся. Стар ты, княже Горчаков, и горек — горчей горчицы, — думал князь. — Горек и боек! О-хо-хо, депешки вы мои депешки…»

Послышался голос Ирины Ивановны.

— Капитан-лейтенант Ахончев уже здесь? В парке? — спрашивала она кого-то невидимого.

«Что она такая весёлая?» — мелькнуло в мыслях Горчакова.

— Поздравляю вас, Александр Михайлович! — Ирина Ивановна подала принесённые цветы.

— Молебен служила нынче?

— Отслужу, Александр Михайлович.

— Как только развеселится, так и бога забывает, — укоризненно-нарочито попенял Горчаков. — Да ты не огорчайся, Иринушка, — увидел он, как лицо Ирины Ивановны переменилось, — я тоже такой же. И скажу тебе на ухо: бог тоже на нас похож.

— И ещё подарок, ваша светлость. — Ирина Ивановна достала книгу в чёрной обложке. — Вы поручили изменить здесь кое-какие анекдоты. Сделано. Вместо унылости бисмарковских рептилий вставили подлинные шутки. — Прочитала с улыбкой: — «Сановнику сказали: „Всех орденов у Бисмарка 223“. Сановник ответил: „Пожалуй, такое количество и на слоне не развесишь“». Что же вы не смеётесь?

— Я над своими шутками никогда не смеюсь… И эту книжку Бисмарк получит вместо им заказанной. — Горчаков полистал. — Ну-ну… К длинному списку запрещённых книг и брошюр, которые печатают теперь в немецких газетах, прибавится ещё одно название. Вот уж не предполагал, что попаду под закон борьбы с социалистической пропагандой. Ну, ну… Благодарю вас, сударыня. Между прочим, могу вас обрадовать, и тоже книгой. Я получил вексельную книгу Андрея Лукича. Его рукой там вписано, что он передал вам векселей на восемьдесят тысяч с лишком.

— А я, верно, очень рада этому, Александр Михайлович!

— Вижу, вижу.

— Теперь я верну векселя родственникам, и никто меня не упрекнёт…

— Чиновник оказался услужливым. Он передал мне и вексельную книгу, и…

— И документ? Боже мой, как великолепно!

— То-то и беда, что документа в Имперской канцелярии не оказалось. А оказался я старым, бессильным хрычом… Ничего придумать не могу… ничего…

Ирина Ивановна, огорченно сжимая руки, застыла. Горчаков же, словно не замечая её, бормотал, перелистывая депеши:

— И пытаться мне не стоит, старому дураку. Так что, Иринушка, ты векселя те передай клерикалам, пусть они достают тебе документ. А тебе ведь главное для души надо знать, что есть отметка в вексельной книге?..

Ирина Ивановна согласилась вяло:

— Для души, ваша светлость. Благодарю вас.

— Я и знал, что для души, для себя. Что тебе родственники твоего мужа? Да и мужем он тебе не был, хотя и любишь ты капитан-лейтенанта материнской любовью…

— Люблю, ваша светлость… Материнской, — замялась Ирина Ивановна. — Мне можно идти?

— Иди, иди, погуляй. А я здесь рюмку водки выпью с икрой… с икрой…бормотал он, смотря ей вслед, — рюмку… — И думал: «Бедная моя лебёдушка, бедная, сколько тебе горя я причинил… бедная моя болгарушка… бедная моя приёмная россияночка…»

— Господин Егор Андреич Ахончев, брат капитан-лейтенанта, — объявил вошедший слуга.

Горчаков пошёл навстречу старшему Ахончеву:

— Весьма рад познакомиться, Егор Андреич.

— Поздравляю вас, ваша светлость, с высокоторжественным днём вашего рождения!

— Спасибо, голубчик! Брат ваш в парке гуляет с дамами. Угодно, пройдём?

— Благодарю, ваша светлость. Если разрешите, скажу здесь. Я не привык к высшему обществу. Я человек простой, из деловых кругов.

— Слушаю вас, сударь. Садитесь,

— Вам небось передавали, ваша светлость, что меня, брата и нашу мачеху вызывали в Имперскую канцелярию?

— Слышал.

— Ждём второго вызова. Не вызывают!

— Надо думать, не видят надобности.

— Спрашиваю, а они мне: «Хотите в Петербург возвратиться? Ваша воля. Мы вас невыездом не обязывали». Как же, говорю, не обязывали, когда велели не выезжать и быть в полной тайне!

— Времена меняются.

— Времена-то меняются, а немец всё один, ваша светлость! Не верьте вы немцу, князь Александр Михайлович! Пришёл вас с целью предупредить… И графу… простите, стыдно говорить про гусарского полковника… а графу Развозовскому верить вам тоже невозможно. Встретил его сегодня… возле Имперской канцелярии… Его бисмаркята на подлые вещи могут подтолкнуть.

— Разве? Граф Юлиан Викторович производит впечатление не совсем павшего человека.

— Упадёт. Немцы уронят. Страшно — и за вас, ваша светлость, и за моего нежно любимого брата. Пригрейте Аполлония! Я отдаю всё: отказываюсь от претензий и к графу Развозовскому, и к своей мачехе. Я уезжаю в Петербург.

— Дела? — спросил Горчаков.

— И боязнь, ваша светлость. Город большой, магазины, здания светлые, а боязно, так боязно, что хочется кому-нибудь в рожу заехать. Простите, ради бога, за грубость!

— Определение ваше совершенно правильное. Мне того же хочется.

— Оставляю полную доверенность госпоже Ахончевой, мачехе. Как желает, так пусть капиталами отца и распоряжается. Брат согласен со мной. Мы ей верим! А отчего поверили, и сам понять не могу…

— Если позволите, Егор Андреич, я объясню, почему вы верите Ирине Ивановне, и заранее вам скажу: ваша вера будет ей необыкновенно приятна.

В беседе пролегла пауза.

— Почему же верим мы, ваша светлость? — наконец произнёс Егор Андреевич.

— Потому что у вас — незаметное на первый взгляд, но великое русское сердце. Надеюсь, понятно? Большего я, голубчик, сказать не имею права. Дай я тебя поцелую. — Он крепко поцеловал Егора Андреевича. — Добавлю, немцу славян не полонить, какой бы он кинжал за пазухой ни хранил. У нас, здесь, на груди — панцирь. Любовь к России-матушке. Такая любовь, что, если надобно, жертвуем собой по первому зову. И ты, голубчик, Егор Андреич, знать, услышал зов. И спасибо тебе! Иди, будь счастлив, благослови тебя бог и мой святой родственник князь Михаил Черниговский. А я, как вернусь в Петербург, позову тебя к себе чай пить.

Снизу послышались голоса возвращающихся Биконсфильда, Ваддингтона, капитан-лейтенанта Ахончева, Развозовской и Ирины Ивановны. Егор Андреевич откланялся.

Ваддингтон с восторгом обратился к Горчакову:

— Восхитительный парк! Дорогой князь, я только что рассказал своим милым спутникам, что у нас, во Франции, до сих пор с преклонением вспоминают, как вы три года назад осторожным, решительным вмешательством положили конец новому намерению Бисмарка объявить войну Франции.

Биконсфильд дополнил говорившего:

— Да, князь Горчаков великолепный, хотя и дорого берущий за визиты, хирург.

— Какой я хирург, дорогой сэр! Я скромный учитель арифметики. Я всё время доказываю, что могущество Германии — нуль. И только тогда из немца получается внушительная цифра, когда к нулю впереди приставляются единицы великобританская, французская, русская.

— Довольно о войне, довольно! Здесь так пахнет миром и тишиной! Взгляните на этот робкий пейзаж. Будем думать и мечтать о кротости, господа!

— И о несбыточной любви, сэр Биконсфильд? — хотела весело улыбнуться Развозовская, но улыбка вышла печальная.

— О божественной, неземной любви! — грустно подхватила Ирина Ивановна.

Ваддинггон посмотрел на них:

— Вы необыкновенно все милы, господа. Ваше гостеприимство, уют заставляют меня чтить эти часы и, подобно сэру Биконсфильду, желать их бесконечного продления. Смотрите, какой дивный свежий закат. Душу овевают сказочные видения… умчимся в область светлых грёз…

— Их светлость князь Бисмарк, — объявил вошедший слуга. И не успел его голос замолкнуть, Бисмарк порывисто вбежал, держа в левой руке каску.

— Поздравляю вас, князь, со славным днем вашего восьмидесятилетия. Вы величайший дипломат Европы, и мы все счастливы, что под вашей эгидой дни Берлинского конгресса протекают так благополучно, в полном контакте всех государственных деятелей Европы. Отечество гордится вами. И мы, деятели мира и порядка, люди всех цивилизованных стран, тоже испытываем гордость, видя вас в нашей среде. Мой император поручил мне передать вам поздравления и преподнести вам орден Короны третьей степени.

— Бесконечно благодарен, князь, бескрайне. И ещё более счастлив оттого, что вы считаете меня таким юношей, поднося мне орден Короны третьей степени, которым, как известно всем, награждают преимущественно поручиков.

Бисмарк произнёс, сдерживая себя:

— Князь, вы отклоняете честь награждения вас орденом германского правительства? Вы, как всегда, шутите? Ха-ха-ха! Это напоминает мне случай на охоте, господа. В Финляндии. Из берлоги на меня выскочили два медведя самец и самка…

— Так бывает — редко, но бывает…

— Я не мог их разглядеть, потому что они были запорошены снегом. Стреляю. Раз! Два! Упали!.. Встают. Они были в трёх шагах от меня, но я успел зарядить ружьё — бац!.. Их шкуры теперь в моём кабинете под ногами.

— Они хотели отклонить честь принять германскую пулю, ваша светлость?

Бисмарк мрачно возразил.

— Нет, они хотели шутить со мной, князь. — Резко повернулся к Биконсфильду. — Кстати, о шутках, лорд. Перед отъездом мне вручили только что напечатанную книжку анонимного автора. Говорят, её успех таков, что она уже напечатана на всех языках мира, О, немцы любят шутки!

— Как называется эта книга, сэр?

— «Анекдоты о сановнике». Вот она. Я — немец и тоже люблю крепкую шутку. Я привёз эти книги всем вам, господа. — Бисмарк вынул книжки из каски и принялся любезно раздавать присутствующим. — Сам я прочел только первые анекдоты, но я много смеялся!

Горчаков, странно улыбаясь, перелистал книжку:

— Вы много смеялись, князь?

— Очень много! — и в подтверждение своих слов Бисмарк громко захохотал.

— И вы изволили смеяться и над сорок второй страницей?

— А что на сорок второй странице? — поинтересовался Бисмарк спокойно.

— Лишь потому, что здесь упоминается моё имя и я хочу протестовать, я прочту вам, господа. — И Горчаков прочитал вполголоса, но отчётливо:- «При знакомстве Горчакова с Бисмарком последний спросил: „Ваше имя должно быть Иоанн?“ „Откуда пришло вам в голову это имя?“ — спросил Горчаков, Бисмарк сказал: „Но ваше перо называют бриллиантовым, а таким же пером писал евангелист Иоанн, несущий, как и вы, евангелие мира всему миру“. Горчаков ответил: „Евангельские сходства нередки. Так, например, князь, вы как две капли воды схожи с Иудой, описываемым евангелистом Иоанном“. Изящно, согласитесь. Нет? Я согласен с вами. Мало того, оскорблён. Когда я говорил такое, князь?

Бисмарк выхватил книжку из его рук и принялся мять в кулаке:

— Мерзкая книжонка, Что за дурак составлял её? Я прикажу немедленно конфисковать и сжечь! Господа! Ваше справедливое негодование, надеюсь, удовлетворено? — Вздрогнув, он крепко прижал к боку свою каску.

— Вам мешает каска, князь? Разрешите, мы её поставим… — любезно предложил Горчаков.

— Благодарю вас, ваша светлость. Я привык к моей каске. Это как бы моя вторая голова — при любых обстоятельствах она будет со мной! — Деланно засмеялся. — А каково вообще ваше настроение, князь, в связи с инцидентом при речке Пржемше?

Биконсфильд в страхе поморщился:

— Боже мой, что за ужасное название? Надеюсь, инцидент менее страшен, князь?

— Пржемша — пограничная речка между Австрией и Россией, — пояснил Бисмарк. — Вчера вечером там произошло сражение между русскими и австрийскими пограничными войсками. Мои офицеры, стоящие в городе Мысловец, видели эту битву своими глазами.

— Неужели война? — опечалился Ваддинггон. — Этот мирный пейзаж, тихий закат…

Горчаков обратился к Бисмарку, смотря, впрочем, на присутствующих дипломатов, а не на немца:

— Мне думается, вы немножко ошибаетесь, князь, классифицируя это столкновение как кровавое. Дело в том, господа, что русские казаки и австрийские солдаты купались в одной речке. Я всегда говорю, что солдатам двух наций купаться в одной речке так же трудно, как тигра кормить с тарелки. Представьте же, что по речке вдобавок плывет подбитая кем-то утка. Естественно, солдаты начали её ловить, а ещё более естественно, что они подрались. У одного казака оказалось чересчур хрупкое лицо. Понадобились носилки. О, пустяки, господа!

— Молю бога, чтоб было по-вашему, князь.

— Хотя мой возраст позволяет мне ждать более близкого знакомства с божеством, но, и не ожидая этого, могу сказать, ваша светлость, что мольбы ваши услышаны.

Появившийся слуга объявил:

— Его высокопревосходительство господин министр, граф Андраши.

К обществу прибавился граф Ю. Андраши — поджарый, с лохматой головой и отвратительными руками, согнутые пальцы которых он постоянно держал перед грудью, На графе яркая венгерка была усеяна множеством орденов, но весь блеск их не затмевал его встревоженного, почти испуганного лица, а поэтому сопровождавший графа офицер более походил на врача.

Бисмарк указал в сторону Андраши.

— Граф, несомненно, объяснит нам инцидент при речке Пржемше. Австро-Венгерское правительство, граф, прислало ноту протеста? Ах, вы и представить не можете, господа, как прискорбно, когда льётся кровь дружественных держав, когда война входит к вам в комнату…

— Простите, князь, — прервал Бисмарка Андраши и повернулся к Горчакову. Ваша светлость! Его величество Франц-Иосиф, император Австро-Венгрии, поздравляет вас. Императop вручает вам цепь и орден Золотого Руна, знак высшей награды нашей страны, как лицу исключительно выдающемуся в деле всеевропейского мира. — Он передал цепь и орден.

Горчаков принял:

— Благодарю вас, граф. В свете этой императорской награды я вижу, что мы съедим сегодня за обедом в виде жареной утки весь вчерашний инцидент на речке Пржемше.

Раздался почти дружный смех.

Биконсфильд, смеясь:

— Поздравляю, ваша светлость.

Ваддингтон пожал руку Горчакову:

— Я счастлив за вас, ваша светлость.

Бисмарк с застывшей улыбкой на лице постоял неподвижно, затем уверенно подошел к окну, поглядел вниз и обратился к Андраши:

— Граф. Я полагал, вас привезёт сюда ваш любимый рысак Август.

Андраши словно обрадовался возможности переменить тему разговора:

— Ах, да! Август! Действительно, я чрезвычайно люблю его. Если я его не увижу днём, то непременно увижу его тогда во сне. Но сюда от Берлина довольно далеко, день был жаркий, я пожалел коня и приехал на другой лошади.

— Следовательно, Август ещё у вас, граф? — произнёс Бисмарк.

Андраши удивился:

— Что это значит? Разумеется, у меня.

Бисмарк обратился к Горчакову:

— Тогда в вашей конюшне, князь, стоит двойник Августа.

— Моя конюшня пуста, ваша светлость. Я приезжаю сюда в наёмных экипажах и вообще не имею привычки держать за границей своих лошадей.

— Но я только что проезжал мимо ворот вашей усадьбы и видел в конюшне, у стойла, рысака Августа. Я кавалерист, господа, и знаю толк в конях. Это Август! Я ещё удивился. Старая, почти развалившаяся конюшня, в которой, наверное, лет сто не стояло коней, и вдруг — Август. Конь, цена которому тридцать тысяч марок!

— Семьдесят пять тысяч, ваша светлость, — поправил Андраши.

— Тем более странно! Как вы должны любить этого коня! Бедный граф!..Бисмарк направился к Горчакову. — Вы удручены, князь?

— Ещё бы не быть удручённым, ваша светлость. Я всегда предпочитал тихую езду, а здесь быть разбитым бешеным привидением.

— Доверьтесь мне, — успокоил Бисмарк. — Я улажу всё это недоразумение. По-моему, Андраши придирается к вам перед тем, как вручить свою ноту протеста.

— Весьма признателен, князь. Попытаюсь, однако, и сам действовать. Горчаков приказал Ахончеву:- Капитан-лейтенант! Вместе с офицером, сопровождающим графа Андраши, идите в конюшню и проверьте, что за Сивка-бурка, вещая каурка, стоит там.

Оба офицера проследовали в парк. Во время этих разговоров и перемещений Биконсфильд и Ваддингтон тихо отошли в глубь комнаты, где сели друг подле друга.

— Любопытно, — обратился Биконсфильд к соседу, — кто здесь на кого нападает. Россия на Австрию или Австрия на Россию?

— Или Германия на ту и на другую вместе? — предположил Ваддингтон. — Во всяком случае, в гостиной пахнет порохом.

Бисмарк тихо подтолкнул Андраши плечом:

— Вручайте ноту. Старик смущён и принесёт глубочайшие извинения, а вы можете потребовать всё, что вам хочется.

Андраши скромно потупился:

— Я предполагал, дело обойдётся без ноты…

Бисмарк продолжал настаивать:

— Старик сейчас спрашивал меня — останется ли Германия нейтральной в случае войны Австро-Венгрии с Россией? Я ответил, что ни в коем случае не позволю разрушить Австрию! Какая наглость?! И вдобавок он укрыл украденного у вас коня, чтобы доказать полное бессилие Австрии. Татарин!

— Молю вас — скромно произнёс Андраши — успокойте его, князь. Мы совершенно не готовы к войне.

Бисмарк буркнул:

— Вы всегда не готовы, а всегда побеждаете. Попытаюсь выполнить вашу просьбу. Но предупреждаю — он будет требователен.

Пока Бисмарк приближался к Горчакову, Биконсфильд и Ваддингтон понимающе переглянулись.

— Там, где посредничает Бисмарк, война неизбежна. Я спешу сообщить свои соображения королеве.

— Президент проклянёт меня, если я пробуду здесь ещё десять минут.

Стараясь остаться незамеченными, они двинулись к выходу.

А между тем женщины, находящиеся в гостиной, продолжали разговор на свои, сугубо женские, темы.

— Светское воспитание мешало моей откровенности с вами, Ирина Ивановна, Или, наоборот, я была чересчур откровенна и казалась вам плохо воспитанной? В том и другом случае пора признаться — мы любим одного. И — безнадёжно. Иначе мы б добыли известный документ, отсутствие которого вызвало всё это! Она указала на Бисмарка, рассуждающего с Горчаковым.

— Небо наказало меня! Отныне вы увидите другую женщину, Нина Юлиановна. Повелевайте мной! Повеление очень идёт к вашей величественной фигуре…

— Ах, милочка! Вы так трогательно страдаете…

Беседа же мужчин была более тверда. Бисмарк сказал Горчакову:

— Князь, ваше спокойствие удивляет меня! Вас осмеливаются заподозрить в укрытии ворованного! Требуйте ноту! Вручайте свою! Он пойдёт на любые уступки. Ваше молчание придаст ему силы. Он и то сейчас спрашивал меня: останется ли Германия нейтральной в случае войны Австро-Венгрии с Россией? Я ответил, что ни в коем случае не позволю Австро-Венгрии разгромить Россию!

— Пожалуй, мне лучше подойти к нему?

— Нет, вы горячи и пылки, князь.

— Боюсь, что вы более горячи и пылки, ваша светлость.

— Андраши вас видеть не может! — уверил Горчакова Бисмарк. — Он отвернулся! Впрочем, есть надежда уладить. — Подошёл к Андраши и прошептал: Этот сумасшедший старик утверждает, что конь его.

Андраши ответил разозлённо:

— Конь?! Я понимаю, какой это конь! Конь, несущий Австрию к пропасти. И я чувствую, что рядом со мной не будет ни английского, ни германского коня, и я один буду выбит из седла перед этой русской пропастью!.. Я предпочитаю упрямого мула этому „драгоценному коню“, лишь бы остановиться.

— Мне трудно уразуметь ваш венгерский пафос, граф…

— Потому что воевать-то буду я, а не вы?!

Подошедший Горчаков произнёс:

— Граф, здесь какое-то прискорбное недоразумение…

Андраши, чуть не радуясь, воскликнул:

— Недоразумение? Да, недоразумение!.. Точное слово, ваша светлость!.. И почему все так волнуются о коне? Этого коня… Августа… я подарил вам ко дню вашего восьмидесятилетия, князь. Я не хотел это афишировать, но, раз уже раскрылось, что поделаешь?!

Бисмарк тихо пробормотал:

— Граф, это малодушие. Вы погубили страну».

Андраши был упоён своей находчивостью:

— Да, подарок! Я счастлив, что этот подарок поразил вас своей внезапностью, а значит, и обрадовал, ваша светлость. Что касается инцидента на речке Пржемше — так это сущий вздор.

— О, дружба двух наших наций навеки нерушима.

— Именно нерушима!.. Поздравляю вас, ваша светлость, с великими словами.

Возвратившийся вместе с австрийским офицером Ахончев был обрадован несказанно:

— Ваша светлость! Приятное известие. Рысака Августа в конюшне нет.

Ошеломлённый Горчаков только и мог вымолвить:

— Как нет?

— Господин австрийский офицер подтвердит.

— Подтверждаю слова русского офицера, ваша светлость.

— Что за вздор? Конь должен быть там, — заявил Горчаков.

— Но его нет, ваша светлость. Есть некоторые вещественные остатки коня, но по качеству корма виновника этих остатков трудно установить, был это Август или другой конь, — произнёс Ахончев торжествующе.

— И тем не менее, ваша светлость, Август — ваш!.. — заверил Андраши.

Пока он говорил, Ахончев подошёл к милым дамам, сидевшим в стороне, и Развозовская, а также Ирина Ивановна в два голоса объяснили ему происходящее. Он успокоился совершенно.

Горчаков же обратился к Бисмарку:

— Множество странных событий, князь, а в том числе и это событие с конём, так любезно разъяснено графом… — Любезный поклон в сторону Андраши. Всё это заставляет меня сильно задуматься и обратиться к вашей помощи, в которой вы мне никогда доселе не отказывали. Окружающие и я сам чувствуем себя во власти непонятных чудес. Мы то беднеем, то богатеем, то почти свершаем преступления, то стоим перед шуткой. Например, у моего доброго знакомого графа Развозовского, душеприказчика. Ахончева, пропала вексельная книга…

— Да, я знаю. Эту пропажу мог бы осветить некто Клейнгауз, социалист.

— Социалист? — удивился Горчаков.

— Или нечто вроде. Он, несомненно, замешан в покушении на нашего престарелого императора, здоровье которого, к счастью, улучшается. Клейнгауза ищут. Ищут везде, проговорил хмуро. — И преимущественно возле города Мысловец у речки Пржемши, где сходятся не только австрийская и русская, но и немецкая границы. Я его найду! Я имею все возможности узнать истину.

Горчаков сухо произнёс:

— Я не сомневаюсь в возможностях, князь, а сомневаюсь лишь в вашем искреннем желании. — И отошёл.

С букетом цветов впорхнула Наталия Тайсич. Лицо её едва ли не в первый раз в жизни пылало от стыда и боли. Робко Наталия обратилась к Горчакову:

— Цветы… — протягивая букет, — Мои подношения, ваша светлость… мое сердце… думы… — Посмотрела на Александра Михайловича испуганно.

Горчаков, наклонившись к ней, будто для того, чтобы принять букет, сказал тихо:

— Я было обиделся на вас, милая, но сейчас… прошло. — И многозначительно:- Однако, должен добавить, я не люблю горячих коней.

— Отец мой всё ещё не встал с постели, — оправдываясь, заговорила Наталия. — Я одна… Мне хочется сделать многое… для родины… и для вас, ваша светлость. Я не знаю, как… как может помочь сербам молодая девушка в этом большом городе, ваша светлость?

— Вы милы и трогательны, Наталия. Но вы чересчур торопливы, и сухие люди осудят вас за это. Прошу — зайдите ко мне, когда уйдут дипломаты, а до того, — ласково погладил её по руке, — не надо, не надо торопиться… — И отошёл к Андраши. — Какой тихий, приятный вечер!..

Появился слуга:

— Его превосходительство, господин министр Кара-Теодори-паша.

Наталия шепнула Ахончеву:

— Я пропала!

Бисмарк спросил Горчакова:

— Турок? У вас?

— Поражён, — последовал ответ. — Мы с ним едва раскланиваемся издали. — И слуге:- Проси! — Потом для всех:- Чрезвычайно любопытно, зачем он пришёл?

Кара-Теодори-паша, министр иностранных дел и первый уполномоченный Турции на конгрессе, — красивый и стройный мужчина, в чёрном казакине и феске. У него умные, проницательные глаза, а также постоянное раболепие, которым он любил щегольнуть, напускное, как и напускная наивность его, в особенности при том эпизоде, который разыграется чуть позже.

Остановившись у дверей, министр пропустил вперёд турецкого офицера, нёсшего расшитую подушку. На подушке блестел драгоценный ятаган с рукояткой, усыпанной камнями. Кара-Теодори-паша и офицер низко поклонились Горчакову, который, недоумевая, ответил на поклон.

Бисмарк толкнул Андраши:

— Что здесь происходит? Неужели конгресс окончился и мир между Турцией и Россией уже подписан?

Андраши пожал плечами.

Кара-Теодори-паша заговорил с восточной медлительностью и цветистостью слога:

— Ваша светлость, господин канцлер России! В великий день вашего восьмидесятилетия, когда вся Европа восхищается вами…

— Но я ещё более восхищён вашей речью, любезный Кара-Теодори-паша.

— Я от имени Высокой Порты и турецкой нации пришёл, чтобы передать вам свои поздравления и принести вам мою благодарность за ваш бесценный и такой глубокомысленный дар, доказывающий истинное стремление России к миру с турецким народом.

— Убей меня бог, если я понимаю, какой я дар поднёс ему, кроме Сан-Стефанского договора, — шепнул Горчаков Ахончеву.

— Разрешите, дорогой канцлер, в знак дальнейшей дружбы и процветания двух стран — Турции и России — поднести вам и наш скромный подарок, этот ятаган. Мы знаем, вы поднимете эту священную сталь лишь в защиту справедливости и добра. Поверьте, ваша светлость, что этот подарок, блеск этой стали и камней — только слабый отсвет тех чувств, которые вы вызвали во мне и в моём правительстве своим бесценным даром нам.

Горчаков, принимая ятаган, проговорил:

— Я обожаю Восток, дорогой паша, но сложность его речи иногда затрудняет моё понимание. Не потрудитесь ли сказать более ясно — за что вы так дивно благодарите?

— Скромность ваша прославлена так же, как свет луны, ваша светлость, и перед блеском этого света моя скромная тень исчезает.

Турок, кланяясь, пятился и пятился к дверям.

— Нет, нет, ваше превосходительство! Вы поужинаете с нами.

— Мне быть в вашем обществе, разделить пищу? О, я и без того ослеплён вашей снисходительностью. Ваше внимание… — Вдруг он принялся неистово хохотать, отчего тело, согнутое в поклонах, сгибалось и разгибалось ещё более. Все с изумлением и даже с испугом переглянулись.

Ахончев подумал: «Ну, теперь всё понятно. Замученный интригами на конгрессе, турок просто сошёл с ума».

— Простите. Я вспомнил анекдот только что прочитанный, ваша светлость. Вы уже видели эту книжку? — вынул и показал чёрную книжку. — Она издана ко дню вашего рождения, ваша светлость. О, германское правительство, — сладкий поклон Бисмарку, — германское правительство очень хорошо относится к князю Горчакову. А вы, — сладчайший поклон Горчакову, — ваша светлость, как никто, понимаете дух Востока и умеете шутить, но на свой манер… Вот здесь… — Он перелистал книгу, ища нужную страницу. — Ещё несколько лет тому назад в некоторых университетах Германии можно было купить диплом на учёное звание. В Гетгингентский университет приехал князь Горчаков. Ему предложили за 3000 талеров купить диплом на звание доктора философии. Он ответил ректору, что лично ему диплом не нужен, но вот некто из сопровождавших его, по имени Дадие, сильно боится всех неодушевленных предметов белого цвета, как, например, плащей, рукавов, а в особенности плюмажей. Князь, уверенный, что немецкая университетская философия поможет его спутнику, просил отпустить диплом на имя Дадие. Диплом отпустили. После этого Горчаков послал ректору второе письмо, в котором, прилагая 3000 талеров, писал, что его рыжая кобыла нормандской породы — Дадие — вполне удовлетворена дипломом, но что он торгует сейчас осла. Во избежание недостатков он заранее хотел бы приобресть диплом для этого животного… Ха-ха-ха!.. Замечательно! На Востоке такой анекдот невозможен: у нас дипломами не торгуют…

Бисмарк еле сдержался, чтобы не сорвалось с губ: «Скотина!» — и, поворотившись к Горчакову, выдохнул:

— Свидетельствую своё почтение вашей светлости.

— Мне по дороге с вами, князь, — попытался задержать его Кара-Теодори-паша. — Разрешите?..

— Нет. — Бисмарк ушёл.

— Князь Бисмарк сегодня что-то не в духе, — заключил турок. — Надо будет подарить ему эту весёлую книгу. Спешу догнать. Ухожу другом и рабом вашей светлости.

Горчаков проводил его до дверей и вернулся:

— Паша преподнёс мне сегодня самое загадочное происшествие во всей моей жизни. Хотелось бы знать, что же это я подарил ему?

— Кажется, я догадываюсь, что вы подарили ему…

— Неужели? Вы так думаете, капитан-лейтенант? Вы видели кроме отпечатков копыт и корма другие следы в конюшне?

— Видел, ваша светлость.

— Чьи же там в конюшне следы, капитан-лейтенант?

Вошедший слуга прервал:

— Их сиятельство граф Развозовский.

— Он необходим мне.

Когда слуга ушёл, Горчаков попросил Ахончева:

— Не уходите, голубчик. И вас, господа, прошу присутствовать при нашем разговоре с графом.

Вошедшему:

— Здравствуйте, граф. Давно не виделись.

Развозовский, как вошёл, тут же упал на колени:

— Вот, ваша светлость! Бью челом. Рубите голову, но дайте сказать, дайте признаться.

— Встаньте, отец, — сказала Нина Юлиановна, — Как вам не стыдно. Пьяны вы, что ли?

— Стыдно, стыдно. Оттого и стою, что стыдно! Продал. Побежал к немцу. Думал — спасут. А они плюнули. Сказали — вызовут, и ничего… молчат! Я исстрадался и вот — плюхаюсь, казните. Вот сам себя… — Развозовский выхватил револьвер.

Ахончев бросился к нему:

— Граф, что вы…

Однако Горчаков остановил холодно:

— Не волнуйтесь, голубчик. Он не застрелится.

— Борюсь, чтоб не застрелиться, ваша светлость! Видите, на ладони патроны. Бросаю искушение. — Он выкинул патроны на террасу, те попадали со стуком. — Замучили внутренние страдания…

— Да что ты сделал, отец?

— Что? Подлость. Запятнал мундир офицера. Запятнал дочь, писательницу, пророчицу!.. А жених? Ученый, будущий профессор Генерального штаба…

Ахончев перебил:

— Граф, прошу вас, перестаньте. Сознайтесь и — кончено.

Поясняя Нине Юлиановне:

— Граф проявил слабость на допросе в Имперской канцелярии. Больше это не повторится. Князь Александр Михайлович, надеюсь, простит его…

— Я прощу, если он проявил слабость лишь однажды, когда присутствовали все Ахончевы…

— Однажды, однажды, ваша светлость, — заговорил Развозовский. — Больше я и не заглядывал в Имперскую канцелярию, клянусь!

— Клянётесь?

— Любовью дочери, памятью супруги, своим полком…

Горчаков прервал резко:

— Когда вы сегодня утром вышли из Имперской канцелярии и встретили Егора Андреича, что вы сказали ему?

Развозовский вздрогнул:

— Я не встречал Егора Андреича…

— Что вы сказали ему? — повторил Горчаков. Развозовский молчал. — А что вам сказали в Имперской канцелярии? И что вам обещали за то, дабы вы пришли сегодня в этот дом и лживыми глазами глядели в лицо вашей дочери, которая пожертвовала жизнью и счастьем ради жизни и счастья России?

Повисла пауза. Развозовский прервал ее:

— Я удручён, ваша светлость. Удручён.

— Чем вы удручены, Юлиан Викторович? Тем, что не исполнили поручение Имперской канцелярии? Вы что хотели узнать, имеет ли отношение Горчаков к бегству Клейнгауза? И нет ли у Горчакова вексельной книги? И зачем ваша дочь ездила в Париж? И что она привезла?

Нина Юлиановна схватила отца за руку:

— Тебя… тебя могли послать сюда немцы, отец?

Развозовский молчал, Она выпустила руку и выбежала на террасу.

— К бесчисленной сети немецких провокаторов и шпионов вы присоединили своё имя, граф. Это постыдно, и вы понесёте жестокое наказание. — Слова Горчакова были прерваны возвращением Нины Юлиановны. Она со стуком положила собранные патроны на стол:

— Вот…

— Нет, нет! Не это… Да ты кто — зверь или дочь? Ты понимаешь, Нина, что ты положила? — закричал в ужасе Развозовский.

Ирина Ивановна подошла к Горчакову:

— Александр Михайлович, мы все слабые люди, а он, быть может, слабее всех. Простите его, простите Юлиана Викторовича, ваша светлость. Вы знаете, как трудно жить среди немцев! Ведь вы простили? Вы — добрый. Я помню детство, ваши заботы, вашу нежность… ради моего детства и вашей нежности простите его, ваша светлость. А то… что же происходит? Дочь кладёт ему патроны…

— Это не дочь положила патроны. Это положила судьба.

Нина Юлиановна будто вторила Горчакову:

— Подчиняйся судьбе, отец. Возьми револьвер, патрон и уходи.

— Нет, нет, не убивайте меня, прошу вас, не убивайте меня. Я расскажу всё, что было в Имперской канцелярии. Капитан-лейтенант Ахончев, вы — герой, разве так герои поступают с преступными полковниками?

Ахончев был строг:

— Полковник Развозовский! Вам оказывают честь последний раз в жизни держать в руках оружие русской армии. Эту честь вам оказывает канцлер… Вы отказываетесь?

Развозовский продолжал молить:

— Сжальтесь, ваша светлость. — Горчаков молчал. — Капитан-лейтенант Ахончев! Вы молоды… Не вам учить меня… Прощайте, господа. Я знаю, что мне сделать с собой. — Он схватил револьвер и выбежал в парк.

Горчаков произнёс спокойно:

— Ружьё Шасспо необходимо отправить обратно во Францию. Капитан-лейтенант вам разъяснит, как это сделать… — Он запнулся:- Нина Юлиановна.

— Прикажете унести ружье, ваша светлость?

— Да… Впрочем, обождите. Я позову вас! Ирина Ивановна! Документ, документ, во что бы то ни стало.

— Векселя мои я уже отправила. Нина Юлиановна отдала мне корректуру своей книги и обязательство перед газетой написать статьи на все темы, какие известная вам газета укажет.

— Благодарю вас, дети. Оставьте меня.

Горчаков вышел на террасу, смотрел в темноту и вспоминал слова Развозовского: «Пожалейте меня, ваша светлость…» Нет, не застрелиться ему, куда там… Надо пожалеть…

— Лаврентий, — кликнул он.

Возник слуга.

— Фонарь. Ружьё… что от французов. Патроны…

Раскрыл ключом дверь, пока слуга приготовлял приказанное.

— Пожалуйте, сударь.

Возле Александра Михайловича неожиданно появился Клейнгауз, наряженный почему-то в ливрею горчаковского слуги:

— Ваша светлость! Я всё слышал.

— Тем хуже для вас, Клейнгауз,

— Ваша светлость! Я не знаю, где проект договора. Не стреляйте в меня, ваша светлость.

Горчаков взял ружьё и приказал слуге:

— В парк никого не пускать. Закрой двери. Если кто придёт, пусть обождут: князь пьёт водку… с икрой. — Указал Клейнгаузу:- Берите фонарь. Вперёд.

— Ваша светлость, что вы будете делать со мной?

— Вперёд, мерзавец.

Едва они удалились, появилась Наталия Тайсич, бросилась к слуге, который запирал двери на террасу.

— Где их светлость?

— Их светлость изволят пить водку и закусывать икрой.

— Значит, их светлость в прекрасном расположении духа?

— Как уж всегда ведётся, барышня. А вот вам, хоть вы и горный житель, по ночам ходить не надо бы. Вы уж простите меня, старика.

— Князь приказал мне прийти. Я хочу с ним говорить.

Возвратившийся в комнату Ахончев увидел Наталию, и лицо его озарилось радостью, смешанной с тревогой.

— Наталия! Это вы увели коня из австрийского посольства?

— Нет.

— Я видел следы ваших башмаков в княжеской конюшне.

— Да. Это мои следы. Часа три назад я приехала поздравить князя… верхом… в амазонке… Меня сопровождал наш слуга… Мы подъехали к конюшне, чтобы поставить лошадей… и взять платье… переодеться… И тут я увидела привязанного Августа, моего коня, моего Гордого. Я очень обрадовалась, но радость моя прошла быстро…

— Немцы проследили, что вы бродили возле австрийского посольства и украли коня, надеясь свалить покражу на вас, а подстрекательство на князя Александра Михайловича?

— Да. Это и мне стало ясно. Мы решили увести коня. Мы его увели немедленно! Отъехали три версты. Размышляем, куда мы его поведём? В нашу миссию? Скажут, русские подговорили сербов спрятать у себя коня…

— И вы вернули коня австрийцам?

— Вы не любите меня! И вы не можете меня любить…

— Да разве мне сейчас до любви? Продолжайте!

— Вы меня не любите, иначе б не говорили — вернуть коня в австрийское посольство, к графу Андраши!.. «Никогда! Лучше туркам!» — сказала я.

— Так это вы отвели Августа туркам? — Он захохотал. — Так это за коня благодарил Кара-Теодори-паша? — Опять смех. — Наталия! Вы действительно сделали туркам божественный подарок! Ведь они же знают, что на этом коне наш фельдмаршал собирался въехать в Константинополь. Ха-ха-ха! Ну что стоит вся наша дипломатия перед чудесной наивностью этой девушки? Наталия, я вас люблю, люблю безумно, и я хочу вас поцеловать.

— Нет! Вы — герой, вы — витязь, и вы не способны меня целовать. Вы ненавидите меня.

— Я вас ненавижу? Ха-ха-ха. Повторяю, я вас люблю.

— Сербская девушка, которая отвела такого коня туркам, недостойна любви. Она глупа и достойна смерти, в крайнем случае — монастыря, если найдётся подходящий.

— Наталия, вы — прелестны! И вы ещё прелестней тем, что не знаете, какой великолепный и умный поступок вы сделали. Наталия, о вас будут петь песни не только в Сербии, но и в России, во всей Европе, чёрт возьми! Дайте я вас поцелую, Наталия.

Но Наталия заплакала.

— Нет!.. Я — подлая, глупая, пустая. Как могла пойти к туркам и сказать, что князь прислал коня? Что со мной произошло? Откуда это ослепление? Ведь я раньше никогда такой не была!.. Вам смешно на меня смотреть? Вы смеётесь над сербами?

Ахончев нежно взял её руки, посмотрел долгим взглядом ей в глаза:

— Наталия! Дорогая! Вы трогательны, а не смешны, и если все сербы похожи на вас, если у них такое пылкое сердце…

— Но я — глупа, глупа! — убеждала его Наталия. И вы скажете — все сербы глупы, они могут делать такое же, как я.

— Успокойтесь. Во-первых, всем сербам не двадцать лет, как вам, во-вторых, у сербов великая история и множество великих людей, и если одна маленькая, немного растерянная девочка ошибётся, то история не осудит её, а сербский мудрый народ тем более. — Ахончев целовал её руки, слабо пожимая их. — А что касается умного турка, то неужели вы думаете, что он поверил вам, будто коня ему мог послать князь Горчаков? Без письма? Без посредничества посольства?.. Для турка это был предлог явиться к князю… — Он опять взял её руки.

— Не трогайте меня! — вскричала Наталия. — Я презираю себя. Я недостойна вас. Я недостойна того, чтоб говорить с князем Александром Михайловичем. Я, я… умерла для вас и для него!..

Она оттолкнула Ахончева и порывисто выбежала из комнаты.

— Наталия! Наталия! Но мы так любим вас все. Неужели это-то вам непонятно. — За окном послышался топот коня. — Ускакала. Ну, разве не удивительно? Люди делают в тысячу раз более глупые вещи и не убегают, а эта сделала умнейший поступок и убежала от стыда. И неужели она действительно навсегда убежала от меня?

Сердцу его стало очень больно.

Горчаков, без ружья, уставший, поставил фонарь на пол и повалился в кресло. Лицо его выглядело удовлетворённым. Ахончев с удивлением наблюдал за ним.

— Выполнил поручение? Хорошо. Ты свободен, голубчик. — Князь зевнул и добавил по-старчески. — О-хо-хо…

— Разрешите спросить, ваша светлость?

— Покороче, голубчик. Мне, кажется, спать пора.

— Что с изменником?

Горчаков, зевая, переспросил:

— С каким? А-а, с графом?.. Он наказан, голубчик. Как я и обещал, жестоко наказан. А что это с вами?

— Я тоже жестоко наказан, ваша светлость, хотя и по другому поводу.

— Наказаны?.. — И позвал: — Лаврентий, халат!

Слуга входит.

— Лаврушка, ты что, спишь, негодяй? Халат!..

Опять к Ахончеву:

— Наказаны, голубчик? Значит, несчастны? Я вам дам совет, как найти лучший способ быть счастливым. Для этого надо полюбить несчастье…

— Я полюбил своё несчастье, ваша светлость, но отнюдь не получил счастья.

— Ещё придёт. А ты думаешь, ко мне счастье пришло уже? Э, куда! Заглянет на минуточку, и то спасибо. Я и рад. Вот сейчас на тебя гляжу, радуюсь — счастье.

Слуга принёс и подаёт Горчакову халат.

— А халат зачем?

— Приказали халат, ваша светлость.

— Вот и врёшь. Я приказал вместо фрака, что на мне, сюртук.

В парке ударил звонкий выстрел.

— Слышишь звонок? — зевнул Горчаков.

— Выстрел? — встревожился Ахончев.

— Холостой, голубчик. Значит, всё хорошо сделано, и я могу работать спокойно. Россия! Силищи-то много, а вооружения не хватает, вот и приходится таким, как я, работать день и ночь… Пиши вот теперь письмо турецкому министру, объясняй, как это я ему подарил подарок, а какой — неизвестно…

Ахончев делает движение, чтобы что-то сказать, Горчаков не заметил этого.

Оглавление

Обращение к пользователям