Глава 7. Слабые утешения

Герцог Элвритсхолла Изгримнур слишком сильно нажал на лезвие. Нож соскочил и мазнул по большому пальцу прямо под суставом. Герцог раздраженно выругался, отшвырнул кусок дуба и сунул палец в рот.

Фрекке прав, думал он, будь он проклят. У меня никогда не будет сноровки для этого дела. И чего я мучаюсь, непонятно.

Но на самом деле он отлично знал, почему: Изгримнур уговорил Фрекке научить его искусству резьбы во время его фактического заключения в Хейхолте.

Лучше уж резать по дереву, чем бесконечно слоняться по замку, вроде цепного медведя. Старый солдат, верно служивший еще отцу герцога Изборну, терпеливо показывал Изгримнуру, как правильно выбрать дерево, как разглядеть древесного духа, скрытого глубоко внутри и как по кусочкам освободить его от всего лишнего. Герцог часто наблюдал за тем, как работает Фрекке. Он вырезал демонов, рыб и почти живых зверей неизменно полузакрыв глаза и чуть заметно улыбаясь изувеченными губами. Казалось, что одним движением умелого ножа он легко разрешает важнейшие проблемы мироздания, проблемы случайных и предопределенных древесных форм, положения камня, причуд дождевых облаков.

Посасывая пораненный палец, герцог беспокойно перескакивал от одной мысли к другой — несмотря на категорические требования Фрекке, Изгримнур вообще ни о чем не мог думать, когда резал. Сражение дерева и ножа без должной бдительности легко вырывалось из-под его контроля и заканчивалось трагедией.

Как сейчас, думал он, не вынимая палец изо рта и ощущая солоноватый вкус крови.

Изгримнур сунул нож в ножны и встал. Вокруг усердно трудились его люди: свежевали кроликов, разводили огонь, занимались подготовкой лагеря к вечеру. Он подошел поближе к костру и повернулся спиной к огню. Взглянув на быстро темнеющее небо, он снова подумал о дождевых облаках.

Вот и снова майа, думал герцог. И мы меньше чем в двадцати лигах к северу от Эрчестера… Откуда налетела эта буря?

Уже около трех часов отряд Изгримнура преследовал бандитов, подстерегавших их в аббатстве. Герцог до сих пор не знал, что это были за люди — некоторые в крестьянской одежде, но среди них не видно было ни одного знакомого лица. Кроме того, он не мог даже предположить, что вызвало нападение. Их главарь носил шлем — оскаленную собачью морду, — но Изгримнур никогда не слыхал о такой эмблеме.

Собственно, вряд ли он дожил бы до момента, когда предоставится возможность поразмыслить над этим, если бы не монах в черной рясе, выкрикнувший предостережение из ворот аббатства и упавший вслед за этим со стрелой в спине.

Битва была свирепой и беспощадной, но смерть этого монаха… Да будет с ним милость Божья, кто бы он ни был… он подал знак, и люди Изгримнура ждали нападения. Они потеряли только молодого Хова в первой атаке; Айнскалдир был ранен, но тем не менее прикончил своего противника и еще двоих, подвернувшихся ему под руку. Эти подонки не ждали открытого боя, угрюмо подумал Изгримнур.

Встретившись лицом к лицу с бойцами, рвущимися в бой после месяцев, бездарно проведенных в замке, они немедленно побежали через службы к конюшням, где их, вероятно, ждали оседланные лошади.

Люди герцога не нашли никого, кто мог бы объяснить им происшедшее, переседлали коней и бросились в погоню. Разумнее было бы остаться и похоронить Хова и ходерундиан, но кровь Изгримнура пылала. Он должен был точно знать, кто и почему.

Но узнать ничего не удалось. Бандиты опередили риммерсманов минут на десять, кроме того, они скакали на свежих лошадях. Люди герцога все же заметили их — далекое пятно, спускавшееся по склону Виноградной горы в долину, укрытую низкими холмами и граничащую с Вальдхельмской дорогой. Это зрелище вдохнуло новую жизнь в измученных риммерсманов, и они пришпорили лошадей. Их кони, казалось, почувствовали возбуждение хозяев и рвались вперед, собрав остаток сил. Некоторое время они были близки к тому, чтобы нагнать бандитов, настигнуть их, подобно мстительной туче прокатившись по долине.

Но тут произошла странная вещь. Только что они неслись вперед под ярким весенним солнцем, как вдруг свет померк. Солнце не появилось и через полмили, и, взглянув на небо, Изгримнур увидел собирающиеся в воронку облака серо-стального цвета, пятно тени, закрывшее солнце. Неясный треск раскатился по небу, и внезапно тучи лопнули дождем — сначала незначительными брызгами, а потом и настоящим потоком.

— Откуда он взялся? — крикнул герцогу Айнскалдир, невидимый из-за стены ливня. Изгримнур представления не имел, откуда, но странное событие чрезвычайно обеспокоило его. Он никогда еще не видел, чтобы буря налетела так внезапно, да еще с такого чистого неба. Когда одна из лошадей поскользнулась на мокрой траве и сбросила всадника, который, хвала Эйдону, приземлился благополучно, Изгримнур возвысил голос и приказал отряду остановиться.

Вот так и получилось, что они разбили лагерь здесь, всего в полулиге от Вальдхельмской дороги. Герцог собирался вернуться в аббатство, но люди и лошади очень устали, а кроме того, все помнили пламя, ревевшее над монастырем, когда они уезжали, и понимали, что вряд ли там осталось хоть что-нибудь, ради чего стоило возвращаться. Раненый Айнскалдир решил все-таки съездить в аббатство, забрать тело Хова и все, что могло дать риммерсманам ключ к разгадке. Иногда казалось — но Изгримнур знал, что это не так, — что Айнскалдир не способен испытывать никаких чувств, кроме свирепой злобы. Зная эти качества Айнскалдира, герцог быстро сдался, приказав на всякий случай захватить с собой Слудига, обладателя менее пылкого духа. Слудиг был хороший солдат, но тем не менее достаточно ценил собственную шкуру, чтобы сдерживать необузданные порывы Айнскалдира.

Стою как столб, — с усталым отвращением думал Изгримнур, грею свою задницу, а молодежь делает дело. Будь проклят этот возраст, будь проклята эта ноющая спина, будь проклят Элиас, будь прокляты эти чертовы времена!

Он посмотрел себе под ноги, нагнулся и поднял из грязи кусок дерева, который он надеялся при помощи какого-то чуда превратить в древо, чтобы положить его на грудь Гутрун, своей жене, когда он наконец вернется в Элвритсхолл.

И будь проклята эта резьба! Он бросил брусок в огонь.

Удовлетворенно погладив себя по животу, он швырнул, в костер кроличьи кости. Тут раздался приближающийся стук копыт. Изгримнур вытер руки о штаны и другие последовали его примеру — не годится держать оружие в жирной руке. Судя по звуку, всадников было немного, два, от силы три, но никто не расслабился до тех пор, пока из темноты не появилась белая лошадь Айнскалдира. Слудиг ехал следом, ведя в поводу третью лошадь, через седло которой были перекинуты два тела.

Два тела, но — как выразительно объяснил Айнскалдир, — только один труп.

— Мальчишка! — буркнул Айнскалдир. Его черная борода уже лоснилась от кроличьего жира. — Нашел его в аббатстве, повсюду совал свой нос. Решил прихватить его.

— Зачем? — зевнул Изгримнур. — Это просто мусорщик.

Айнскалдир передернул плечами. Слудиг, его светловолосый спутник, вежливо улыбнулся; это была не его идея.

— Вокруг нет жилья, и мы не видели в аббатстве мальчишек. Откуда он взялся? — Айнскалдир отрезал еще кусочек. — Когда мы схватили его, он звал какого-то Бенну или Биннока, я не разобрал.

Изгримнур отвернулся и с горечью посмотрел на молодого Хова, лежащего рядом. Хов был двоюродным братом жены Изорна, сына Изгримнура. Родство не близкое, но достаточное, по суровым законам севера, чтобы герцог почувствовал мгновенный укол совести. Смерть молодого человека до сих пор оставалась неотомщенной.

Потом он перевел взгляд на пленника, все еще связанного. Его сняли с лошади и прислонили к большому камню. Это был парнишка, всего на год или на два моложе Хова, худой, но жилистый. Его веснушчатое лицо и копна рыжих волос странно тревожили память герцога, но ему никак не удавалось вспомнить. Парень все еще не пришел в себя после удара Айнскалдира, глаза закатились, рот полуоткрыт.

Похоже, обычная деревенщина, думал Изгримнур, кроме разве что сапог. Но их, держу пари, он нашел в аббатстве. Зачем, во имя фонтана Мемура, Айнскалдир притащил беднягу сюда? Что мне теперь с ним делать? Убить? Забрать с собой?

Дать ему помереть с голоду?

— Поищите камней, — сказал, наконец, герцог. — Хову понадобится пирамида. Мне кажется, здесь полно волков.

Наступила ночь. Скопления камней, которыми была усеяна вся долина под Вальдхельмом, казались только глыбами непроницаемой тьмы. Горел высокий огонь, и мужчины задумчиво слушали песню Слудига. Изгримнур слишком хорошо знал, почему взрослые мужчины, потерявшие товарища, могут позволить себе заниматься такими глупостями. Незаметная пирамида Хова стала одной из теней в ночной долине, и как сказал он сам месяцы назад, сидя за столом напротив короля Элиаса, странные слухи прилетают с ветром. Здесь, на открытом незащищенном пространстве, то, что в Хейхолте или Элвритсхолле казалось россказнями путешественников, совсем не просто было отогнать нехитрой шуткой. Так что мужчины пели, и их нестройные голоса были единственным человеческим звуком в безмолвии ночи.

Но даже забыв о всяких там привидениях, нельзя забыть, что мы были атакованы сегодня, и причину этого я понять не могу. Они ждали нас. Ждали. Что, во имя Святого Узириса, это может значить?

Может ли быть, что бандиты просто поджидали очередную группу путешественников, которая соберется остановиться в аббатстве? Но почему там?

Если это обыкновенный грабеж, они ведь могли ограбить и сам монастырь? И зачем ждать случайных путников в аббатстве, где уж наверняка найдутся свидетели любому воровству?

Но нельзя сказать, чтобы осталось так уж много свидетелей, будь прокляты их глаза. Может быть, один найдется, если окажется, что этот мальчик что-нибудь видел.

Это не имело никакого смысла. Терпеливо ждать, чтобы подстеречь случайных путников, которые вполне могут оказаться стражниками, особенно теперь. Да, которые, кстати, и оказались вооруженными, закаленными в боях северянами.

Так что приходится принять предположение, что это была охота на его отряд.

Но зачем? И, что не менее важно, кто? Его враги, первый из которых Скали из Кальдскрика, отлично ему известны, а ни в одном из бандитов не узнали никого из клана Скали. Кроме того, Скали давным-давно убрался назад, в Кальдскрик. Он никак не мог узнать, что Изгримнур, которому до смерти надоело без толку слоняться по замку, решится наконец поспорить с Элиасом и после долгих уговоров получит его королевское разрешение вернуться на север.

Ты нужен нам здесь, дядя, говорил он мне. Он прекрасно знал, что я давно уже не верю в это. Просто хотел не спускать с меня глаз, вот что.

Но Элиас не оказался и вполовину таким несговорчивым, как опасался герцог.

Изгримнуру их спор показался просто формальностью, как будто Элиас заранее предвидел его и приготовился уступить.

Расстроенный своими мыслями, Изгримнур уже собирался подняться и пойти прилечь, но тут к нему подошел Фрекке. На фоне костра старый солдат казался просто шаркающей, долговязой тенью.

— Одну минутку, ваша светлость.

Изгримнур криво улыбнулся. Старый ублюдок опять надрался! Он становился официальным только в очень пьяном виде.

— Фрекке?

— Это о том мальчике, герцог, о том, которого привез Айнскалдир. Я думал, что вы захотите поболтать с ним. — Фрекке покачнулся, но сделал вид, что просто подтягивал штаны.

— Ну что ж, пожалуй. — Поднимался ветер. Изгримнур запахнул полы куртки и повернулся, чтобы идти, но остановился на полдороге. — Фрекке?

— Ваша светлость?

— Я швырнул в огонь еще один проклятый кусок дерева.

— Я так и думал, ваша светлость.

Фрекке повернулся, торопясь к своей кружке, и герцог был готов поклясться, что на лице солдата вспыхнула улыбка. Ну и черт с ним и с его деревом!

Мальчик у костра обсасывал косточку. Айнскалдир сидел на камне подле него и выглядел обманчиво расслабленным — Изгримнур никогда не видел, чтобы этот человек расслаблялся. Свет костра не давал проследить взгляда Айнскалдира, но глаза мальчика были широко раскрыты, как глаза удивленного оленя у лесного пруда.

При появлении герцога мальчик перестал жевать и подозрительно посмотрел на него, приоткрыв рот. Изгримнур заметил, как что-то изменилось в выражении его лица. Облегчение? Изгримнур удивился. Несмотря на подозрения Айнскалдира, он ожидал увидеть обычного крестьянского мальчика, ужаснувшегося или, по крайней мере, уныло ожидающего неприятностей. Этот и правда казался крестьянином, невежественным, грязным сыном садовода в оборванной одежде, но какая-то настороженность в его взгляде заставила герцога всерьез подумать о словах Айнскалдира.

— Ну-ка, парень, — сказал он грубо на вестерлингском наречии. — Зачем это ты шнырял по аббатству?

— Я думаю, я сейчас перережу ему глотку, — сказал Айнскалдир приятным доброжелательным голосом на риммерпакке. Его тон чудовищно контрастировал со смыслом сказанного. Изгримнур нахмурился, подумав, что этот человек, видимо, совсем потерял рассудок, но потом понял, что воин только хотел узнать, говорит ли парень на их языке. Мальчик продолжал вежливо смотреть на него.

Что ж, если он понял, это один из самых хладнокровных людей, которых я когда-либо видел, подумал Изгримнур. Нет, не может быть, чтобы мальчик его возраста, услышав такие леденящие душу слова в лагере вооруженных незнакомцев, никак на них не отреагировал.

— Он не понимает, — сказал герцог вассалу на языке Риммергарда, — но он спокойный парень, а? — Айнскалдир хрюкнул в знак согласия и погладил бороду.

— Ну, мальчик, — заключил герцог. — Я не привык спрашивать дважды. Говори! Что ты делал в аббатстве?

Юноша опустил глаза и положил на землю кость, которую он глодал. Изгримнур снова ощутил укол памяти, но не смог вспомнить ничего определенного.

— Я был… я искал… искал себе новую обувь. — Мальчик жестом показал на свои хорошо ухоженные сапоги. Герцог по акценту решил, что он эркинландер, и что-то еще… но что?

— И ты, я вижу, нашел, — Изгримнур опустился на корточки, чтобы быть на уровне глаз мальчика. — А ты знаешь, что мы можем повесить тебя за кражу у непогребенных мертвецов. Это называется мародерством, а?

Наконец-то он нормально прореагировал! Он не мог изобразить этот страх, Изгримнур был в этом уверен. Хорошо.

— Простите, господин. Я… не хотел ничего плохого. Я устал от долгой ходьбы, у меня ноги болят…

— Откуда это ты шел? — Теперь он уловил. Парень говорил слишком правильно для ребенка лесного жителя. Это парень священника или трактирщика.

Без сомнения, он сбежал!

Юноша некоторое время выдерживал взгляд герцога. Тому снова показалось, что мальчик что-то расчетливо прикидывает. Может, он удрал из семинарии или монастыря? Что он скрывает?

Парень наконец заговорил:

— Я оставил моего хозяина, сир. Мои… Мои родители отдали меня в учение к торговцу свечами. Он бил меня.

— Какой свечник? Где? Быстро!

— Ма… Малахиас. В Эрчестере.

Это похоже на правду, решил герцог. Все, кроме мелких деталей.

— Тогда что ты делаешь здесь? Как ты попал к Святому Ходенрунду? И, — тут герцог нанес удар, — кто такой Бенна?

— Бенна?

Айнскалдир, с полузакрытыми глазами слушавший эту беседу, наклонился вперед.

— Он знает, герцог, — сказал он на риммерпакке. — Он звал Бенну или Биннока, это уж точно.

— А как насчет Биннока? — поинтересовался герцог, опустив тяжелую руку на плечо пленника и не ощутив ничего, кроме острой жалости, когда тот испуганно моргнул.

— Биннок?.. О, Биннок… моя собака, сир. На самом деле не моя, а хозяина. Он тоже сбежал. — И мальчик вдруг улыбнулся, впрочем тотчас же подавил улыбку.

Несмотря на сбое недоверие, герцог обнаружил, что паренек ему нравится.

— Я иду в Наглимунд, сир, — быстро продолжал мальчик. — Я слышал, что в аббатстве кормят путников вроде меня. Когда я увидел… тела, мертвых людей, я очень испугался — но мне нужны были сапоги, сир, правда нужны. Эти несчастные были добрыми эйдонитами, сир, и они бы не возражали, правда ведь, сир?

— Наглимунд? — глаза герцога сузились, он почувствовал, как напрягся сидевший рядом Айнскалдир, если только это было еще возможно. — Почему Наглимунд? Почему не Стеншир и не долина Хасу?

— У меня там приятель. — За спиной Изгримнура возвысил голос Слудиг, подойдя к концу пьяной песни. Мальчик указал пальцем на сборище у огня. — Он… арфист, сир. Он сказал, что если я сбегу… от Малахиаса, он поможет мне.

— Арфист? В Наглимунде? — Изгримнур был очень внимателен, но лицо мальчика оставалось невинным, как сливки. Герцог вдруг почувствовал крайнее отвращение ко всему этому.

Посмотрите на меня! Допрашиваю мальчишку свечника, как будто бы он собственноручно устроил засаду в аббатстве! Что за проклятый день сегодня!

Айнскалдир все еще не успокоился. Он рявкнул в самое ухо мальчика:

— Как зовут наглимундского арфиста?

Юноша встревоженно обернулся, но видимо, тревога была вызвана скорее неожиданностью, чем смыслом вопроса, потому что он тут же радостно ответил:

— Сангфугол.

— Сосцы Фреи! — выругался герцог и тяжело поднялся на ноги. — Я знаю его. Довольно. Я верю тебе, мальчик. — Айнскалдир обернулся и посмотрел на смеющихся у огня мужчин. — Ты можешь остаться с нами, мальчик, если хочешь, — сказал герцог. — Мы будем проезжать через Наглимунд, и, спасибо этим шлюхиным ублюдкам, у нас лошадь Хова без всадника. Эта страна теперь не подходит для того, чтобы мальчик вроде тебя пересекал ее в одиночку. Это, знаешь, все равно, что самому перерезать себе глотку. Вот, — он стянул потник с одной из лошадей и бросил его юноше. — Устраивайся, где хочешь, только поближе к огню. Так будет легче для часового… Нечего растягиваться, как стадо глупых овец! — Он взглянул на растрепанные волосы, легкие, как пух, и ясные глаза. — Айнскалдир накормил тебя. Тебе нужно что-нибудь еще?

Мальчик мигнул — нет, где-то он уже видел это лицо. Наверное, в городе.

— Нет, — ответил он. — Я просто подумал, что… Я надеюсь, что Биннок не потеряется без меня.

— Не волнуйся, мальчик. Если он не найдет тебя, он найдет кого-нибудь другого, это уж так.

Айнскалдир уже исчез. Изгримнур повернулся и пошел прочь. Мальчик свернулся на потнике у большого камня и, кажется, заснул.

Я так давно не видел звезд, подумал Саймон, поглядев в небо. Яркие точки были похожи на замороженных светлячков.

Здесь, в поле, небо выглядит совсем не так, как в лесу — как будто сидишь на большом-большом столе.

Он поискал одеяло Шедды и припомнил Бинабика.

Надеюсь, что он в безопасности, — и в конце концов он бросил меня, когда появились риммеры.

Конечно, чистое везенье, что его захватил именно герцог Изгримнур, но сперва было все-таки очень страшно. Очнуться в военном лагере, окруженным бородатыми людьми с тяжелыми взглядами! Он решил, что не стоит сердиться на Бинабика за его исчезновение, он ведь знал, как не любил тролль риммеров. А может он и не знал, что Саймона похитили. И все-таки больно вот так, сразу, потерять друга. Ему придется стать мужественным и независимым. Он уже стал во всем полагаться на Бинабика, все решения предоставлял ему, точно так же, как раньше он полагался на доктора Моргенса. Ну что же, урок ясен: отныне он будет полагаться на себя, советоваться с собой и идти своим путем.

По правде говоря, сначала он не собирался называть Изгримнуру истинной цели своего путешествия, но герцог был очень проницателен. Иногда он чувствовал, что доверие старого воина балансирует на острие ножа, один неверный шаг и…

А еще этот черный, который все время сидел рядом, у него был такой вид, что он утопит меня, как котенка, если герцог позволит.

Так что он сказал герцогу все, что мог, без ущерба для себя, и это сработало.

Вопрос в том, что делать дальше. Остаться с риммерами? Вроде глупо этого не делать, и тем не менее… У Саймона не было твердой уверенности, на чьей стороне стоит герцог. Изгримнур, конечно, едет в Наглимунд, но может быть, он собирается арестовать Джошуа? Все в Хейхолте говорили, что Изгримнур был очень предан старому королю Джону, что он чтил опеку Верховного короля более свято, чем собственную жизнь. Ну и как же он относится к Элиасу? Ни под каким видом Саймон не должен был рассказывать о своем участии в исчезновении Джошуа из Хейхолта, но некоторые вещи всплывают сами собой. Ему до смерти хотелось расспросить кого-нибудь, какие новости в замке. Например, как развивались события после смерти Моргенса? Выжил ли Прейратс? А Инч? Как Элиас объяснил людям, что произошло? Но все эти вопросы, даже очень завуалированные, могли легко ввергнуть его в чан с кипятком.

Саймон был слишком возбужден, чтобы спать. Он смотрел на звездное небо и думал о костях Бинабика, которые тот раскидывал сегодня утром. Ветерок играл его волосами, и внезапно сами звезды превратились в кости — много-много костей, разбросанных по темно-синему полю неба. Было как-то одиноко засыпать в чужом лагере, под покровом бесконечной ночи. Он так тосковал по своей уютной постели в комнатах для слуг, по тем дням, когда все еще было хорошо. Его тоска была пронзительной, как мелодии флейты Бинабика. Единственное, к чему он мог прильнуть в этом диком и чужом мире, была холодная боль.

Он задремал, но когда какой-то шум разбудил его. Звезды все еще мерцали в далекой тьме. Над ним медленно прошла невообразимо высокая темная фигура.

Паника сдавила его горло. Где лежит оружие?

Саймон почти сразу понял, что страшная фигура — это всего-навсего часовой, остановившийся спиной к месту, где он спал. Часовой тоже завернулся в потник, так что торчала одна голова.

Часовой шагал взад и вперед, глядя прямо перед собой. За поясом у него был огромный топор, зловеще-острое, тяжелое оружие. Была у него и длинная пика, волочившаяся по грязи.

Юноша поплотнее закутался в потник, укрываясь от пронзительного ветра, поднявшегося в долине. Небо переменилось. Только что оно было безупречно чистым, а из бескрайней тьмы ласково подмигивали звезды. Теперь с севера протянулись вымпелы облаков, и самые дальние звезды погасли, как угли костра, засыпанные песком.

Может быть, Шедда поймает Киккасута этой ночью? — сонно подумал Саймон.

В следующий раз он проснулся оттого, что вода попала ему в рот. Он открыл глаза, закашлялся и увидел, что звезды не горят больше, как будто аккуратно прикрыли крышку ларца с драгоценностями. Шел дождь. Тучи теперь собирались прямо над лагерем. Саймон заворчал и перевернулся на бок, натягивая потник, чтобы укрыться с головой. Часовой стоял немного дальше, он прикрывал лицо рукой от дождя и всматривался в темноту.

Глаза Саймона уже совсем закрывались, когда человек издал странный хрюкающий звук и резко опустил голову. Что-то в его позе наводило на мысль, что стоя неподвижно, как скала, он, тем не менее, вел жестокую борьбу. Саймон раскрыл глаза шире. Дождь уже лил вовсю, загремел гром. Саймон вытянулся, стараясь не сводить взгляд с часового. Человек все еще стоял на прежнем месте, но теперь у его ног что-то копошилось, что-то, отделившееся от всеобщей темноты. Саймон сел. Дождь барабанил и плескался по всей земле.

Вспышка молнии внезапно пронзила ночь, высветив мокрые камни, напоминавшие раскрашенную бутафорию Узирийский представлений. Все в лагере стало ясно видно — догоревший костер, фигуры спящих риммеров — но Саймону бросилось в глаза отчаянное лицо часового, искаженное гримасой всепоглощающего ужаса.

Ударил гром, и в небе снова вспыхнула молния. Земля вокруг часового бурлила, как кипящая вода. Часовой упал на колени, Саймон подавил крик. Снова загремел гром, и молния ударила три раза подряд. Грязь продолжала бурлить, но теперь отовсюду появились руки, длинные бледные руки, скользкие и блестящие от дождя, ползли по телу стоящего на коленях человека, притягивая его к черной земле. Следующая вспышка осветила вылезающую прямо из земли орду темных тварей, тощих, оборванных, длинноруких тварей с белыми глазами. Они были отчетливо видны во вспышках молнии под струями дождя — их бледные бакенбарды и оборванная одежда. Когда гром отгремел, Саймон закричал, давясь дождевой водой, потом набрал воздуха и закричал снова.

Это было хуже любого адского наваждения. Риммеры, разбуженные испуганным воплем Саймона, со всех сторон были облеплены извивающимися телами. Твари лезли из земли, как крысы, — и действительно, когда они наводнили лагерь, ночь наполнилась тонким мяукающим писком, звеневшим подземельями, слепотой и трусливой злобой.

Один из северян сумел вскочить на ноги, мерзкие существа так и кишели на нем. Они были никак не выше Бинабика, но нападали в таком количестве, что сумели повалить выхватившего нож северянина. Саймону показалось, что в их поднимавшихся и опускавшихся руках что-то блестело.

— Вэйр! Вэйр! Буккен! — закричал один из риммеров с другого конца лагеря.

Люди вскакивали на ноги, и в бесконечных вспышках юношу слепил страшный блеск топоров и мечей. Твари копошились везде, подпрыгивая на тоненьких ножках, тоненько взвизгивая под ударами топоров. Их крики были похожи на язык, и это, пожалуй, было страшнее всего в этом ночном кошмаре. Саймон отшвырнул одеяло и отчаянно огляделся в поисках оружия.

Он нырнул за большой камень и теперь медленно обходил его кругом, пытаясь найти хоть что-нибудь, чем можно было бы защититься. Навстречу ему вылетел человек и рухнул на землю в двух шагах от него, лицо северянина превратилось в кровавое месиво. Саймон бросился вперед и вырвал топор из конвульсивно сжавшихся рук несчастного. Секундой позже костлявые пальцы вцепились ему в ногу; резко повернувшись, юноша увидел маленькое отвратительное лицо, уставившееся на него белыми глазами. Он опустил топор на это лицо со всей силой, на которую был способен, и услышал хруст, похожий на хруст раздавленного ногой насекомого. Жесткие пальцы разжались, и размахивающий топором Саймон был свободен.

Свет молнии то вспыхивал, то гас, так что почти невозможно было понять, что происходит.

Повсюду виднелись вооруженные топорами риммеры, но писклявых вертких демонов было гораздо больше. Казалось, что лучшее место для…

Саймон упал, схваченный за горло скользкой холодной лапой. Он опрокинулся лицом в грязь, ощутил ее вкус, потом приподнялся. Тварь оставалась у него на спине. Грубое лезвие мелькнуло у него перед глазами и с хлюпаньем упало в грязь. Саймон встал на колени, но другая рука дотянулась до его лица, закрыв ему глаза. От нее пахло тухлой водой и грязью, тонкие пальцы извивались, как дождевые черви.

Где топор? Я уронил топор!

Он, шатаясь, поднялся на ноги и попытался разжать руку, сжимающую его горло. Он споткнулся, чуть не упал снова. Он был не в силах сбросить тварь со спины. Костлявая рука душила его, острые колени впивались в ребра. Саймону казалось, что он слышит, как победно пищит цепкая тварь. Он сделал еще несколько шагов и упал на колени, за его спиной затихал шум битвы. В ушах гремела кровь, силы покидали его, уходили, как мука из дырявого мешка.

— Я умираю… — все, что он мог подумать. Перед глазами не было уже ничего, все заливал тусклый, красный свет. Потом сокрушительная хватка на его горле вдруг ослабла. Саймон упал ничком, со свистом вдыхая драгоценный воздух.

Хрипя, он взглянул вверх. Очередная вспышка молнии осветила безумный, невероятный силуэт… человека на волке.

Бинабик!

С трудом глотая воздух ободранным горлом, Саймон попытался приподняться на локтях. Маленький человек моментально оказался рядом с ним. На расстоянии шага лежало сморщенное тело земляной твари, похожее на обгоревшего паука.

— Не говори слов! — прошипел Бинабик. — Мы должны пойти. Быстро! — он помог Саймону сесть, но тот отмахнулся от него, колотя тролля младенчески слабыми кулаками.

— Надо… надо… — Саймон махнул дрожащей рукой в направлении хаоса битвы, разыгравшейся в двадцати шагах от них.

— Смехотворительно! — отрезал Бинабик. — Риммеры сами одерживают свои победы. Моя должность обезопасить тебя. Теперь побежим.

— Нет, — упрямо сказал Саймон, глядя на полый посох в руках у Бинабика. От отлично знал, что было в нем. — Мы должны помочь им.

— Они выдерживают, — простонал Бинабик. Кантака подошла поближе и заботливо обнюхивала рану Саймона. — Я имею ответственность за тебя.

— Что ты… — начал Саймон.

Кантака зарычала глубоким, тревожным рыком. Бинабик поднял глаза.

— Дочь Гор! — прошептал он. Саймон проследил за его взглядом. Сгусток тьмы оторвался от бурлящей схватки и двинулся по направлению к ним.

— Нихут, Кантака! — крикнул Бинабик, и волчица прыгнула навстречу подступающим тварям; когда она напала, твари зашлись в визжащем ужасе.

— Мы не имеем времени, чтобы терять его, Саймон, — резко сказал тролль. Новый раскат грома потряс долину. Бинабик вытащил из-за пояса кинжал и поднял Саймона на ноги. — Люди герцога укрепят позиции, но я не разрешу тебе быть умерщвленным в последней битве.

Кантака в гуще подземных тварей была настоящей машиной смерти. Ее огромные челюсти щелкали, она встряхивала и хватала. Тонкие черные тела падали безжизненными грудами, новые и новые кидались в бой, и гулкое рычание Кантаки соперничало с ударами грома.

— Но… но… — Саймон отступил, а Бинабик двинулся к своему коню.

— Я точно обещал, что защищу тебя, — сказал тролль, таща его за собой. — Таково было желание доктора Моргенса.

— Доктор… Ты знал доктора Моргенса?

Пока Саймон стоял, разинув рот, Бинабик остановился и дважды свистнул.

Кантака сладострастно отшвырнула в сторону последних двух тварей и бросилась к ним.

— Теперь побеги, глупое дитя! — крикнул Бинабик. Они побежали: Кантака с окровавленной мордой, за ней Бинабик. Саймон побежал тоже, спотыкаясь и скользя по размокшей грязи, а буря выкидывала вопросы, на которые не найти ответа.

Оглавление

Обращение к пользователям