Глава 15. Охотники и дичь

Рев реки бился в ушах. Мгновение Саймону казалось, что только вода и движется в этом мире, все остальные — лучники на том берегу, Мария, сам он — все застыли в оцепенении в тот момент, когда достигла цели стрела, трепетавшая в спине Бинабика. Потом еще одна стрела пролетела мимо побелевшего лица девушки, с треском ударившись в разбитый карниз из блестящего камня, и все снова наполнилось безумным, порывистым движением.

Почти забыв о лучниках, которые, словно насекомые, чье гнездо разворошили, суетились на той стороне реки, Саймон в три прыжка одолел расстояние, отделявшее его от девочки и тролля. Он нагнулся, чтобы посмотреть, что произошло, и какая-то отстраненная часть его сознания зафиксировала, что мальчишеские краги, которые носила Мария, продрались на коленях и что в его рубашку под рукой вонзилась стрела. Сначала он решил, что она вовсе не задела его, но потом резкая боль обожгла ребра.

Новые и новые стрелы бились о каменные плиты перед ними и отскакивали, как камешке на озере. Саймон быстро встал на колени, взяв на руки безмолвного тролля и ощущая, как ужасная беспощадная стрела трепещет у него под пальцами.

Он повернулся так, чтобы его спина оказалась между маленьким человеком и лучниками — Бинабик был такой бледный! Наверное, он умер! — и встал. Снова обожгла боль в ребрах, юноша пошатнулся, и Мария подхватила его за локоть.

— Кровь Локкена! — закричал на том берегу одетый в черное Инген, и его далекий голос слабым бормотанием отозвался в ушах Саймона. — Вы же убиваете их, вы, идиоты! Я сказал, задержать их там! Где барон Хеаферт?

Кантака прибежала вниз и присоединилась к Саймону и Марии. Пока они тяжело взбирались на Да’ай Чикизу, девушка пыталась прогнать волчицу взмахами руки.

Последняя стрела ударилась в ступеньку за их спинами, и воздух снова стал неподвижным.

— Хеаферт здесь, риммер! — звук этого голоса перекрыл даже шум реки.

Саймон, стоя на верхней ступеньке, обернулся. Сердце его оборвалось.

Дюжина вооруженных людей проталкивалась между лучниками Ингена, направляясь прямо к Воротам Оленей, мосту, который лодка путников прошла как раз перед тем, как они высадились на берег. Сам барон замыкал группу на рыжем коне, высоко над головой подняв длинную пику. Они не смогли бы убежать далеко даже от пеших солдат, а уж лошадь барона нагонит их в считанные минуты.

— Саймон! Беги! — Мария дернула его за руку и потащила за собой. — Мы можем еще спрятаться в городе!

Саймон знал, что это тоже безнадежно. К тому времени, как они достигнут первого укрытия, солдаты уже нагонят их.

— Хеаферт! — раздался голос Ингена Джеггера, незначительный слабый звук, теряющийся в гуле воды. — Нельзя! Не будь дураком, эркинландер! Твоя лошадь!

Остальное затерялось в шуме реки; если Хеаферт и услышал что-нибудь, он не обратил на это внимания. Через мгновение к топоту солдатских сапог по мосту присоединилась тяжелая поступь лошади.

Как раз когда шум погони стал невыносимо близким, Саймон зацепился носком сапога за перевернутую каменную плиту и упал.

Стрела в спине, думал он, падая. Как же это случилось? И тут же больно стукнулся плечом, перекатившись на бок, чтобы уберечь лежащее у него на руках тело тролля.

Он лежал на спине, глядя на расколотые кусочки неба, проглядывающие сквозь темные купол деревьев, грудь сдавливало отнюдь не невесомое тело Бинабика.

Мария тащила его за край рубахи, пытаясь поднять. Он хотел сказать ей, что теперь это уже неважно, теперь уже не стоит беспокоиться, но приподнявшись на локте и поддерживая другой рукой тело тролля, вдруг увидел, что внизу происходит что-то странное.

Барон Хеаферт и его люди остановились на середине длинного, изогнутого дугой моста. Они раскачивались, и вооруженные люди отчаянно цеплялись за низкие перила. Барон не сходил с лошади, лицо его было невидимым на таком расстоянии, но поза его была позой только что разбуженного человека. Секундой позже — Саймон не мог разглядеть, почему — лошадь барона попятилась и бросилась вперед; люди метнулись за ней, еще быстрее, чем бежали раньше. И тут же дрожь поразила всю эту кутерьму — раздался страшный треск, как будто руки гиганта отломили верхушку дерева для зубочистки. Мост, казалось, разошелся в середине.

На глазах у пораженных, зачарованных Саймона и Марии Ворота Оленей рухнули в воду. Огромные, угловатые осколки камней сыпались вниз. Несколько мгновений казалось, что Хеаферт и его солдаты успеют добраться до того, дальнего берега, но потом, всколыхнувшись, как одеяло, которое встряхивают, каменная арка сложилась, опрокинув корчащуюся массу рук, ног, побелевших лиц и брыкающуюся лошадь вместе с обломками молочного халцедона в буруны зеленой воды и белой пены. Через секунду голова лошади барона появилась в нескольких эллях ниже по течению и почти сразу снова исчезла в клочьях пены.

Саймон медленно повернул голову и посмотрел на основание моста. Два лучника стояли на коленях, неподвижно уставившись в ревущий поток. Черный Инген Джеггер не сводил глаз с застывших на ступенях путников, взгляд его блеклых глаз пронизывал смертельной ненавистью…

— Вставай! — закричала Мария, дернув Саймона за волосы. Он оторвал взгляд от Ингена Джеггера и почти ощутил легкий щелчок разрыва, как будто лопнула струна. Он поднялся на ноги, бережно придерживая свою маленькую ношу, они повернулись, и что есть мочи побежали к высоким теням Да’ай Чикиза.

Руки Саймона отчаянно заныли уже через сто шагов, кроме того, ему казалось, что в боку у него сидит нож, все труднее было не отставать от девушки. Следуя за скачущим волком, они неслись через развалины города ситхи.

Это было похоже на бег по узкой пещере, полной деревьев и сосулек, лес вертикального мерцания гниющего мха и темноты. Повсюду валялись разбитые изразцы, огромные сети оплетали прекрасные полуразрушенные арки, Саймону казалось, что его проглотил какой-то невероятный людоед, с внутренностями из кварца, нефрита и перламутра. Шум реки затихал вдали, хрип напряженного дыхания смешивался с шарканьем спотыкающихся ног.

Наконец они достигли окраины города; высокие деревья — можжевельник, кедр и уходящие в небо сосны — стояли здесь уже теснее, и плиты, которыми были вымощены улицы города, Превратились в узкие тропинки, огибающие основания лесных гигантов. Саймон остановился. В глазах у него потемнело, он чувствовал, что земля уходит из-под ног. Мария взяла его за руку и силой заставила сделать несколько неверных шагов к увитой плющом каменной глыбе, в которой Саймон, когда он вновь обрел нормальное зрение, распознал колодец. Он осторожно опустил тело Бинабика на мешок, который несла Мария, уложив голову маленького человека на грубую ткань, и облегченно прислонился к краю колодца, стараясь вдохнуть немного воздуха в натруженные легкие. Бок его продолжал неприятно пульсировать.

Мария опустилась на корточки подле Бинабика, оттолкнув нос назойливой Кантаки, которым волчица пихала своего неподвижного хозяина. Кантака отступила на шаг, непонимающе поскуливая, и легла, опустив морду на лапы. Саймон почувствовала, что горькие слезы готовы брызнуть из глаз.

— Он не умер.

Саймон ошарашенно уставился на Марию, потом перевел взгляд на побелевшее лицо Бинабика.

— Что? — спросил он. — Что ты сказала?

— Он не умер, — повторила она, не поднимая глаз. Саймон опустился на колени рядом с девушкой. Она была права — грудь Бинабика едва заметно поднималась. Пузырек кровавой пены на нижней губе тихонько пульсировал.

— Узирис Эйдон, — Саймон провел рукой по разом взмокшему лбу. — Мы должны вытащить стрелу.

Мария остро взглянула на него.

— Ты что, с ума сошел? Если мы это сделаем, вся кровь вытечет из него. У Бинабика не останется никаких шансов!

— Нет, — Саймон покачал головой. — Доктор говорил мне, я точно помню, что говорил, но не знаю, удастся ли мне ее вытащить. Помоги снять с него куртку. — Повозившись немного с курткой, они пришли к выводу, что нет никакой возможности снять ее, не вытащив стрелу. Саймон выругался. Ему нужно было что-то острое, чтобы разрезать ткань. Он осторожно вытащил спасенный мешок и стал рыться в нем. Даже в своем горе и боли он обрадовался, обнаружив Белую стрелу, завернутую в кусок ткани. Он вытащил ее и начал развязывать узлы свертка.

— Что ты делаешь? — спросила Мария. — Может, нам уже хватит стрел?

— Мне нужно что-нибудь острое, чтобы резать, — проворчал он. — Жаль, что мы потеряли как раз ту часть посоха Бинабика, в которой был нож.

— Ах, вот зачем… — Мария сунула руку за пазуху и вытащила маленький нож в кожаных ножнах, висящих на шнурке на шее. — Джулой сказала, что он пригодится мне, — пояснила она, передавая нож Саймону. — Не очень-то это годится против лучников.

— А лучники не очень-то годятся, чтобы удерживать мосты от падения, хвала Господу. — Саймон принялся пилить промасленную кожу.

— Ты думаешь, все так просто? — спросила Мария погодя.

— Что ты имеешь в виду? — Саймон здорово запыхался. Это была тяжелая работа, но он уже успел разрезать куртку от подола до стрелы, обнаружив по пути пятно запекшейся крови. Теперь юноша тянул лезвие вверх, к вороту.

— Что мост просто… упал, — Мария посмотрела на пятна света, проникающего через изумрудную зелень. — Может быть, это ситхи рассердились, что все это происходит в их городе?

— Пора. — Саймон сжал зубы и резанул по последнему куску кожи. — Ситхи, оставшиеся в живых, покинули этот город, и если они бессмертны, как мне говорил доктор, здесь нет никаких духов, которые заставляют падать мосты. — Он развел края разрезанной куртки и моргнул. Спина Бинабика была залита засыхающей кровью. — Ты что, не слышала, что кричал этот риммер? Он не хотел, чтобы Хеаферт пускал лошадь на мост. Теперь помолчи и дай мне подумать, черт возьми!

Мария вскинула руку, как будто собиралась ударить его. Саймон посмотрел на девушку, и их глаза встретились. В первый раз Саймон видел, как она плачет.

— Я дала тебе нож! — сказала она. Саймон сконфуженно тряхнул головой.

— Просто… понимаешь, этот дьявол Инген мог уже тысячу раз найти другое место для переправы. У него по меньшей мере два лучника, и кто знает, что сталось с собаками… и… и этот маленький человек — мой друг. — Он снова повернулся к окровавленному троллю. Мария помолчала.

— Я знаю, — сказала она наконец.

Стрела вошла под углом на расстоянии ладони от середины позвоночника.

Осторожно приподняв маленькое тело, Саймон просунул под него руку. Его пальцы быстро нащупали железный наконечник, торчащий под рукой Бинабика у переднего края ребер.

— Черт возьми! Она же прошла сквозь него! — Саймон лихорадочно думал. — Минутку… Минутку…

— Отломи кончик, — посоветовала Мария, голос которой снова был спокойным. — Тогда ты сможешь ее вытащить — если только ты совершенно уверен, что так будет лучше.

— Конечно! — Саймон воспрял, у него немного закружилась голова. — Конечно!

Ушло немного времени на то, чтобы отрезать наконечник, но маленький ножик успел основательно затупиться. Саймон кончил, и Мария помогла ему повернуть Бинабика так, чтобы стрела была наиболее доступна. Затем, вознеся безмолвную молитву Эйдону, он вытащил стрелу, и свежая кровь забила из раны. Он с омерзением посмотрел на ненавистный предмет и забросил стрелу в чащу. Кантака приподняла тяжелую голову, проследила ее полет и снова вытянулась, издав громоподобный стон.

Они кое-как забинтовали Бинабика тряпками, в которые была завернута Белая стрела и остатками его погибшей куртки, потом Саймон поднял тролля, который все еще прерывисто дышал, и взял его на руки.

— Джулой говорила, что нам придется идти через Переход. Я не знаю, что это и где оно находится, но лучше нам попытаться добраться до гор, — сказал он.

Мария согласно кивнула.

Когда они уходили от заброшенного колодца, было около полудня, насколько они могли понять по солнечным бликам, проникавшим сквозь густую листву. Они быстро преодолели окраины разрушенного города и примерно после часа пути обнаружили, что земля под их усталыми ногами уходит вверх.

Тролль снова становился тяжелой ношей. Саймон был слишком горд, чтобы жаловаться, но его спина и руки ныли при каждом движении, а в раненом боку кололо. Мария предложила прорезать в мешке дырки для ног и нести Бинабика в нем. После некоторого размышления Саймон отклонил эту идею. Отклонил только потому, что беспомощному, потерявшему сознание троллю могло бы стать хуже от тряски. Кроме того, в этом случае пришлось бы выбросить основную часть содержимого мешка, а это в основном была пища.

Когда легкий наклон перешел в крутой склон, заросший осокой и камышом, Саймон наконец махнул Марии рукой, чтобы она остановилась. Он осторожно опустил Бинабика на землю и некоторое время стоял неподвижно — руки на бедрах, грудь тяжело поднимается — пытаясь отдышаться.

— Мы… мы должны… я должен… отдохнуть, — пропыхтел он.

Мария сочувственно посмотрела на его горящее лицо.

— Ты не сможешь нести его в гору, Саймон, — сказала она очень мягко. — Впереди, кажется, еще круче. Тебе понадобится помощь рук, чтобы взбираться наверх.

— Он… мой друг, — упрямо сказал Саймон. — Я могу… дотащить его…

— Нет, ты не можешь, — Мария покачала головой. — Если мешок не годится, чтобы нести его, значит, мы должны… — Ее плечи поникли, и девушка скользнула вниз, чтобы сесть на камень. — Я не знаю, что мы должны, но мы должны, — закончила она.

Саймон плюхнулся рядом с ней. Кантака исчезла в зарослях на верху склона, легко прыгая там, где юноше и девушке пришлось бы потратить массу времени на то, чтобы хоть как-то ползти вперед.

Внезапно Саймону пришла в голову свежая мысль.

— Кантака! — позвал он, поднимаясь на ноги, одновременно высыпая на траву перед собой содержимое мешка. — Кантака, иди сюда!

В лихорадочной спешке — непроизнесенная мысль об Ингене Джеггере черной тенью нависала над ними — Саймон и Мария аккуратно завернули Бинабика в плащ девочки и положили его животом на спину волчице, привязав разорванным на длинные полоски мешком. Саймон запомнил нужное положение во время своего вынужденного путешествия к лагерю герцога Изгримнура и знал, что если между ребрами Бинабика и спиной волчицы будет толстый плащ, маленький тролль по крайней мере сможет дышать. Саймон прекрасно понимал, что это не лучшее положение для раненого, а возможно и умирающего Бинабика, но больше ничего нельзя было сделать. Мария была права — ему нужны будут руки, чтобы влезать на гору.

Когда прошло первое возбуждение Кантаки, она спокойно позволила юноше и девушке сделать все, чего они хотели, время от времени оборачиваясь, чтобы понюхать лицо хозяина, касавшееся ее бока. Наконец они закончили и начали подъем, причем волчица теперь очень внимательно выбирала дорогу, как бы понимая всю необходимость покоя для ее неподвижной ноши.

Теперь было гораздо легче перебираться через бесконечные камни и древние бревна, с которых длинными полосами сходила кора. Яркий шар солнца в пятнах облаков, заглядывая в лес сквозь прорехи в крыше ветвей, катился все дальше и дальше к западному причалу. Они продолжали свое многотрудное восхождение, и серый с белым хвост волчицы маячил перед их залитыми потом глазами, как дымный плюмаж. Саймон думал о том, где застанет их темнота — и что может отыскать их, когда она наступит.

Подъем стал очень крутым, оба, и Саймон и Мария, были здорово разукрашены царапинами после переходов через заросли кустарника, когда они наконец, спотыкаясь, выбрались на свободный карниз на склоне горы. У Кантаки был такой вид, как будто она могла бы и дальше исследовать узкую тропу с клочками жесткой травы, но вместо этого она плюхнулась на землю рядом с ними, свесив язык.

Саймон отвязал тролля от спины его верного коня. Состояние маленького человека, казалось, никак не изменилось. Дыхание его по-прежнему оставалось чрезвычайно слабым. Саймон капнул ему в рот воды из бурдюка, потом передал сосуд Марии.

Когда она напилась, Саймон сложил руки чашкой, Мария налила воды, и Саймон дал попить Кантаке. В заключение он и сам сделал несколько больших глотков.

— Ты думаешь, это Переход? — спросила Мария, проведя рукой по своим влажным темным волосам. Саймон слабо улыбнулся. Вот уж действительно, только девчонка может задаваться такими вопросами в чаще леса. Она раскраснелась, и от этого у нее на носу вылезли веснушки.

— Скорее, это напоминает оленью тропу или что-то в этом роде, — сказал он, разглядывая то место, где тропа скрывалась за краем горы. — Я думаю, что Переход — это какая-то новая штука ситхи, по крайней мере так я понял Джулой.

Но некоторое время мы можем идти по этой тропе.

На самом, деле она наверно вовсе не такая уж тощая, думал он. Это скорее то, что они называют «изящная». Он вспомнил, как она обламывала мешающие ветки и хриплым голосом пела матросскую песню. Нет, пожалуй, «изящная» тоже не совсем подходит.

— Тогда пошли, — Мария бесцеремонно вторглась в его размышления. — Я проголодалась, но мне не хотелось бы оставаться на открытом месте после захода солнца. — Она встала и начала собирать полоски ткани, чтобы посадить Бинабика на его лошадь, которая использовала последние минуты своей необремененной свободы, чтобы почесать за ухом.

— Ты мне нравишься, Мария, — выпалил Саймон и тут же захотел отвернуться, убежать, сделать что-нибудь; вместо этого он храбро остался на месте, через минуту девочка улыбаясь посмотрела на него — и это она казалась смущенной.

— Я рада.

Вот и все, что она сказала, после чего подвинулась на несколько шагов вверх, чтобы не мешать Саймону, руки которого вдруг стали до невозможности неловкими, привязывать Бинабика к волчице. Затянув последнюю петлю под косматым животом очень терпеливой волчицы, он посмотрел на бескровное лицо тролля, вялое и неподвижное, как смерть, — и страшно рассердился на самого себя.

Что за балда! — подумал он свирепо. Один из твоих ближайших друзей умирает, сам ты затерян посреди неизвестно чего, за тобой гонятся вооруженные люди, если не что-то худшее, — и вот ты не находишь ничего лучшего, чем попросту распускать нюни перед костлявой служанкой. Идиот!

Он ничего не сказал Марии, когда поровнялся с ней, но выражение его лица должно было что-то объяснить ей. Она задумчиво взглянула на него, и путники тронулись в путь без дальнейших разговоров.

Солнце уже опустилось за острые спины холмов, когда оленья тропа начала понемногу расширяться. Через четверть лиги она превратилась в широкую ровную дорогу, вполне пригодную для путешествия в экипаже. Может быть, так оно и было когда-то, но с тех пор она давно уже сдалась наступающему запустению. Вдоль нее вились многочисленные тропинки, различимые только по брешам в ровном покрове кустарников и деревьев. Вскоре эти маленькие тропки соединились с той, по которой они шли, и путники обнаружили, что они вновь идут по ровным каменным плитам. Через некоторое время они достигли Перехода.

Широкая, вымощенная булыжником дорога перерезала ту, по которой они шли, петляя по крутому склону. Высокие травы стояли между серыми и белыми плитами, в некоторых местах деревья проросли прямо через дорожное покрытие, выворачивая мешавшие им камни, так что каждое дерево было окружено перевернутыми плитами.

— И это приведет нас в Наглимунд, — сказал Саймон, обращаясь более всего к самому себе. Это были первые слова, сказанные за долгое время.

Мария собиралась ответить, как вдруг взгляд ее зацепился за что-то на вершине горы. Она всматривалась в сгущающуюся темноту, но то, что вызвало яркую вспышку света, пропало без следа.

— Саймон, мне кажется, что-то блеснуло там, наверху, — она показала на гребень горы в доброй миле от них.

— Что это было? — требовательно спросил он, но девушка только пожала плечами.

— Может быть броня, солнца-то уже почти нет, — ответил он сам себе. — Или стены Наглимунда, или… или… Кто знает? — прищурившись, он еще раз пристально посмотрел наверх. — Мы не можем оставить дорогу, — заключил наконец Саймон. — Пока мы не уйдем еще дальше и пока еще светло. Я никогда не простил бы себе, если бы мы не доставили Бинабика в Наглимунд, особенно если он… если…

— Знаю, Саймон, но вряд ли мы сумеем проделать сегодня весь путь наверх. — Мария пнула ногой камень, и он откатился в высокую траву у одного из выросших на мостовой деревьев. Она моргнула. — У меня больше пузырей на одной ноге, чем было на обеих за всю мою жизнь. И Бинабику вовсе не полезно колотиться всю ночь о волчью спину, — она посмотрела ему в глаза, — если он останется жив. Ты сделал все возможное и невозможное, Саймон. Поговорить можно будет и по дороге.

Они двинулись дальше. Потребовалось очень немного времени, чтобы слова Марии подтвердились со всей малоприятной очевидностью. Саймон тоже был весь исцарапан, а его ободранные ноги стерты до пузырей, больше всего ему хотелось лечь и заплакать, — другой Саймон, который жил простой жизнью мальчика из замка и скитался по лабиринтам Хейхолта, так бы и сделал — он уселся бы на первый попавшийся камень и потребовал бы обеда и сна. Теперь он был совсем другим; боль мучила его, но находились вещи и поважнее боли. И все-таки ничего хорошего не будет, если они все покалечатся и так и не сумеют добраться до Наглимунда.

Наконец даже Кантака стала прихрамывать на одну лапу. Саймон уже готов был сдаться, но тут Мария снова заметила на гребне горы сполох огня. Это не было солнечным отблеском, потому что синие сумерки уже опустились на склоны.

— Факелы! — простонал Саймон. — Узирис, ну почему именно теперь? Ведь мы уже почти дошли!

— Вероятно, именно поэтому. Это чудовище Инген наверняка отправился прямехонько к Переходу и поджидает нас там. Мы должны сойти с дороги.

Ощущая каменную тяжесть на сердце, они быстро сошли с мощеной дороги и спустились в овраг. Они долго бежали, часто спотыкаясь в меркнущем свете, пока не нашли маленькую полянку, окруженную частоколом молодых можжевельников. Ныряя под прикрытие высоких кустов, Саймон в последний раз взглянул наверх, и ему показалось, что на вершине мигают горящие глаза еще нескольких факелов.

— Чтоб эти ублюдки в аду сгорели! — прорычал он, задыхаясь, отвязывая безвольное тело Бинабика от спины Кантаки. — Эйдон! Узирис Эйдон! Как бы я хотел иметь меч или лук!

— Ты не напрасно отвязываешь Бинабика? — прошептала Мария. — А что если нам снова придется бежать?

— Я понесу его на руках. Кроме того, если дело дойдет до бегства, нам проще будет сдаться сразу. Мне не пробежать и пятидесяти шагов, а тебе?

Мария горестно покачала головой.

Они по очереди приложились к бурдюку с водой, пока Саймон усиленно массировал запястья и колени Бинабика, стараясь вызвать приток крови к похолодевшим конечностям тролля. Маленький человек дышал теперь немного лучше, но Саймон боялся, что это улучшение продлится недолго; при каждом вдохе на его губах пульсировала тонкая нить кровавой слюны, и когда Саймон оттянул его веко (так когда-то поступал доктор Моргенс с упавшей в обморок горничной), белки глаз тролля оказались довольно серыми.

Пока Мария пыталась выудить из полупустого мешка что-нибудь съедобное, Саймон попробовал осмотреть лапу Кантаки, чтобы выяснить, почему она хромает.

Тяжело дышавшая волчица отвлеклась ровно настолько, сколько понадобилось времени, чтобы оскалить зубы и весьма недвусмысленно зарычать. Он хотел было настоять на обследовании, но она щелкнула зубами у самой его руки. Саймон почти забыл, что на самом деле она волк, он привык обращаться с ней так, как будто перед ним одна из собак Тобаса. Внезапно он почувствовал огромную благодарность за то, что она предупредила его так кротко. Так что пришлось оставить ее в покое, предоставив волчице возможность самой зализывать раны.

Свет угасал, булавочки звезд протыкали сгущавшуюся темноту. Саймон уныло жевал кусочек твердого сухаря, который нашла для него Мария, погрузившись в несбыточные мечты о яблоке или о чем-нибудь сочном, когда из пения первый вечерних сверчков появился новый слабый переливистый звук. Саймон и Мария посмотрели сперва друг на друга, потом, для подтверждения, в котором они на самом деле не нуждались, на Кантаку. Волчица насторожила уши и внимательно смотрела в темноту.

Не было нужды называть тварей, от которых мог исходить этот далекий, лающий звук. Оба они были слишком хорошо знакомы с лаем охотящейся своры.

— Что же?.. — начала было Мария, но Саймон в расстройстве покачал головой.

Он стукнул кулаком по стволу ближайшего к нему дерева и рассеянно смотрел, как кровь выступает на побелевших суставах. Через несколько минут они окажутся в полной темноте.

— Нам все равно нечего делать, — прошипел он. — Если побежим, это будет только лишний след для них, вот и все. — Ему хотелось выругаться, вскочить, сломать что-нибудь. Глупость, глупость, глупость все это проклятое путешествие, и глупый конец.

Он сидел молча, в бессильной ярости, и тут Мария придвинулась к нему поближе, взяла его руку и положила ее себе на плечи.

— Я замерзла. — Вот все, что она сказала. Склонив голову, он коснулся лбом ее волос. Слезы ненависти и страха навернулись ему на глаза, он устало прислушивался к звукам, доносившимся со склона горы. Теперь ему казалось, что время от времени собачий гомон перекрывает мужской крик. Что бы он отдал сейчас за меч! Пусть неумело, но все же он сумеет причинить им боль, прежде чем они схватят его.

Бережно приподняв со своего плеча голову Марии, Саймон наклонился вперед.

Насколько он помнил, кожаный мешочек Бинабика валялся где-то на дне его заплечного мешка. Он вытащил его, засунул туда руки и попытался нащупать что-то в кромешной тьме.

— Что ты делаешь? — прошептала Мария. Саймон нашел то, что искал, и зажал это в руке. Лай шел теперь и с северного склона, почти на одном уровне с ними.

Ловушка захлопывалась.

— Держи Кантаку. — Он прополз немного, тщательно ощупывая кустарник, и в конце концов нащупал отломанную ветку подходящего размера, толстую, длиннее его руки. Потом он вернулся обратно, натер ветку порошком Бинабика и аккуратно положил ее рядом с собой.

— Я делаю факел, — пояснил он, вытаскивая кремень.

— Разве это не выведет их прямо на нас? — спросила девочка, и в голосе ее звучало любопытство.

— Я не стану зажигать его, пока не будет необходимости, — ответил он. — По крайней мере у нас будет хоть что-то… чтобы сражаться.

Лицо ее было в тени, но он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Она прекрасно понимала, что может принести им такая попытка. Он надеялся — и надежда была очень сильной, — что она поймет, почему это так необходимо.

Свирепый вой собак был теперь ужасающе близок. Саймон слышал треск кустов и громкие крики охотников. Этот шум становился все громче на склоне над их головами и приближался очень быстро — что-то слишком громко для собак, подумал Саймон, сердце его бешено колотилось, и он ударил кремень о кремень. Наверное, это всадники. Порошок сверкнул, но не загорелся. Кусты трещали так, как будто по ним сверху катилась старая тяжелая телега.

Зажигайся, проклятая, зажигайся!

Что-то ломилось сквозь чащу прямо над их укрытием. Мария до боли сжала его руку.

— Саймон! — закричала она, и тут порошок затрещал и вспыхнул. Нежный оранжевый цветок расцвел на конце ветки. Саймон вскочил, сжимая ее в вытянутой руке, пламя металось на ветру. Что-то возникло из самой густой чащи, и Кантака с воем вырвалась из рук Марии.

Кошмар! Это все, что мог подумать Саймон, когда поднятый им факел озарил светом поляну и ошеломленное существо, стоящее перед ним.

Это был гигант.

В ужасное мгновение оцепенения разум Саймона тщился осознать то, что ясно видели его глаза, — огромное существо, которое возвышалось над ним, раскачиваясь в свете факела. Сначала он решил, что перед ним какой-то медведь, потому что существо было покрыто светлой лохматой шерстью. Но нет, слишком длинными для этого были его ноги, слишком человеческими руки и чернокожие ладони. Макушка его волосатой головы была на три локтя выше головы Саймона, когда он согнулся, сверкнув глазами на кожистом, почти человеческом лице.

Лай был повсюду, неумолимый словно музыка призрачного хора демонов. Зверь выбросил огромную когтистую руку, обдирая плечо Саймона, и отбросил его назад, так что юноша чуть не выронил факел. Мечущийся огонь выхватил из темноты тонкую фигурку Марии — с расширенными от ужаса глазами она вцепилась в безвольное тело Бинабика, пытаясь оттащить его с дороги. Гигант раскрыл рот и загрохотал — это единственное подходящее слово для описания раздававшегося звука. Потом он снова потянулся к Саймону. Тот отскочил, зацепился за что-то ногой и упал, но прежде чем гигант успел двинуться к нему, его грохочущее рычание превратилось в вой боли. Великан упал ничком, наполовину уйдя в землю.

Кантака схватила его за мохнатое колено, отлетела в сторону и серой тенью метнулась назад, чтобы снова броситься на ноги гиганта. Зверь зарычал, попытался ударить волчицу, но промахнулся. Во второй раз его огромная рука поймала ее. Несколько раз перекувырнувшись, Кантака отлетела в кусты.

Гигант снова повернулся к Саймону. Юноша безнадежно смотрел, как пламя факела отражается в черных глазах зверя, как вдруг из кустов вылетел кипящий кубок тел, завывая, словно ветер в тысячах высочайших башен. Они бурлили вокруг великана, как рассвирепевший океан, — собаки, собаки повсюду прыгали и кусали громадное существо, яростно оглашающее всю округу своим громоподобным голосом.

Гигант размахивал руками, изувеченные тела разлетались в разные стороны, и одно из них чуть не сбило Саймона с ног, выбив факел из его рук, но на место каждой убитой собаки кидались пять новых.

Саймон осторожно полз к своему факелу, в голове его сменялись сотни лихорадочных картин — как вдруг повсюду засияли огни. Огромная фигура чудовища рыча кружилась по поляне, а со всех сторон появились люди на взмыленных лошадях и кричащие охотники. Великан метнулся вперед, через то место, где стоял Саймон, еще раз отбросив факел юноши. Рядом резко остановилась лошадь, всадник стоял в стременах с длинной пикой наперевес. Спустя мгновение пика, как огромный черный гвоздь вошла в грудь поверженного великана, который издал последний отчаянный рык и повалился наземь, скрытый яростным одеялом рычащих собак.

Всадник спешился. Люди с факелами бежали мимо, чтобы отогнать собак. Свет упал на лицо всадника, и Саймон рухнул на одно колено.

— Джошуа! — крикнул он и повалился вперед. Последним, что он увидел в желтом свете факелов, было худощавое лицо принца с расширенными от изумления глазами.

* * *

Время шло и проходило в смене периодов пробуждения и теплой темноты. Он лежал на спине лошади, перед безмолвным человеком, пахнущим кожей и потом. Рука человека придерживала Саймона за пояс, и они мерно покачивались по Переходу.

Лошадиные копыта звонко цокали по камню, и он обнаружил, что перед самым его носом болтается лошадиный хвост.

Он искал глазами Марию, Бинабика, Кантаку… где они все?

Потом вдруг было что-то вроде тоннеля, каменные стены, в которых эхом отдавался прерывистый стук сердца. Нет, копыт. Тоннель, казалось, тянулся вечно.

Огромная деревянная дверь в каменной стене появилась перед ним. Она медленно распахнулась, и свет факелов начал вытекать из нее, как вода через прорванную плотину, и там, в разлившемся свете, суетились фигурки множества людей.

А теперь они спускаются по длинному склону, лошади идут гуськом, сверкающая змея факелов извивается вниз по тропинке, насколько хватает взгляда.

Вокруг огромное пространство голой земли, поле, не засеянное ничем, кроме острых металлических лезвий.

Внизу стены обводила еще одна линия факелов, и часовые глядели вверх, на процессию, спускающуюся с гор. Перед ним возникли каменные стены, шедшие то вровень с их головами, то поднимающиеся над ними. Ночное небо было темным, как нутро пивной бочки, посоленное звездами. Голова его мерно покачивалась, он чувствовал, что скатывается обратно в сон или в звездное небо — куда именно, трудно было сказать.

Наглимунд, подумал он, когда свет факелов ударил ему в лицо, а люди на стенах закричали и запели. Тогда он выпал из света, и темнота накрыла его облаком эбеновой пыли.

Оглавление

Обращение к пользователям