***

Летние сумерки невесомо опускаются на благословенную землю. Смолкли птицы, лишь серебристо журчит ручей, убегая под сень цветущих лип и дальше, дальше, к сонному озеру, в тихую гладь которого робко смотрится юная луна. И вот уже благоуханная ночь укрыла холмы и долины мягким покрывалом сна.

Но в дивной роще у подножия Белых скал не смолкают песни. Там пляшут всю короткую летнюю ночь, до самого рассвета, и только тьма хранит тайну подаренных под ее крылом поцелуев.

Только здесь можно встретить чудесный народец полуросликов, что так задорно отплясывают рил в мягкой траве, топоча мохнатыми ногами и вскрикивая в такт. Только здесь, бывает, наткнешься у костра на бородатого гнома, что солидно цедит эль из хрустальной кружки и попыхивает трубкой, так великолепно изукрашенной драгоценными камнями, что больно становится при взгляде на эту красоту.

И только здесь бессмертные эльфы поют свои древние баллады и танцуют в лунных лучах, и росинки блестят в их белых волосах, как осколки звезд. Их голоса струятся, словно дождинки, ливнем в знойный день, а движения так изящны и грациозны, что захватывает дух.

Щедро наделенные создателем бесконечными годами и неувядающей красотой, свободные и прекрасные, они легко дарят любовь и неспособны на ненависть. Они — само совершенство.

Яркая звездочка прочертила небосклон, канув в темную крону столетнего дуба. Трава мягка, а горячий шепот слышат только звезды.

– Сделай меня бессмертной, эльф. Сделай меня бессмертной.

И тихий серебристый смех.

Эльдарион проснулся на рассвете. В ушах еще звенели песни, а губы хранили сладкий вкус поцелуев, но в душу с первым лучом солнца прокралась неясная тревога.

Он легко поднялся с зеленого ложа. Откинул за уши длинные светлые волосы, набросил легкий плащ. Мимолетно глянул на огромный изумруд, вделанный в именной перстень и замер, побледнев так, что цвету его щек позавидовала бы русалка.

Камень горел тревожным багровым светом.

Полвека прошло.

Не может быть! — простонал он, хватаясь за сердце, что колотилось неровно и часто, словно тесно было ему в узкой эльфьей груди.

Солнце поднималось над рощей громадное и алое, точно обагренное светом колдовского изумруда. Эльдарион опустился на колени, заломил руки в бессильной муке. Слезы заструились по прекрасному лицу и там, где падали они на сухое дерево, робко поднимались к небу нежные ростки неведомых цветов.

Жаркие лучи коснулись озерной глади, разгоняя утреннюю дымку, когда на пороге эльдарионова жилища появилось трое.

– Поднимайся, тварь — презрительно бросил вчерашний товарищ Тариель. На лице одного из спутников блуждала злорадная усмешка.

Мифриловый стилет с богато изукрашенной рукоятью остался на столе. На краткое мгновение представилось: схватить, ударить… Но как вонзишь острие в сердце, что только вчера билось в унисон с твоим? Как отнимешь жизнь у друга? Недавнего друга…

Стальные пальцы стиснули его плечи, Тариэлю повертел в руках клинок.

– Потрепыхайся, слизняк, — ухмыльнулся он. — Ну-ка!

Заговоренная волосяная петля стиснула шею, руки связали по локтям. Как в дурном сне, Эльдарион, пошатываясь, вышел на улицу; на пороге Тариель ловко пихнул пленника в пыль. Кашляя и отплевываясь, эльф поднялся на ноги.

Из окон с затаенным злорадством глядели на процессию эльфийские женщины.

Острые солнечные лучи резали глаза. У Тысячелетнего Дуба юнец с человеческой рыжиной в волосах швырнул камень в лицо Эльдариону; острый край рассек губу, рот наполнился соленой влагой. Узкий ручеек пополз по шее, смывая пыль.

Экскорт захохотал.

Он видел такое и раньше: раздавленных, униженных собратьев, что раз в полвека уходили, подгоняемые тычками и злым хохотом. И возвращались… И никто из вернувшихся не вспоминал о страшном дне, словно память милосердно укутала отвратительные воспоминания флером забвения. Или будто вместо ушедших возвращались другие.

Молодые и сильные.

Спину ожгло плетью. Эльдарион споткнулся, ткнулся лицом в изрезанную морщинами кору, едва сдержал стон. Мир обрушивался в бездну: вчера они пели древние баллады о любви и благородстве, а сегодня глумились над достигшим полувека, будто грязные орки.

Земля бросилась в лицо. Он почти не чувствовал ударов, лишь видел — до мельчайшей прожилочки на лепестках — крохотный желтый цветок, что пробился меж корней.

– Прекратите!

Звучный голос деремрана раздался совсем рядом. Эльдарион приподнял грязное лицо и ткнулся носом в белоснежные сандалии Не имеющего имени, единственного старого эльфа.

– Эльфы вы или орки смердящие? — гневно вопрошал деремран. Сопровождающие изображали покорность, но втайне ухмылялись.

Эльдарион осторожно приподнялся.

– Ко мне, — бросил Не имеющий имени и зашагал прочь. Эльдариона бесцеремонно пнули пониже спины.

– Не заставляй мудрейшего ждать, мразь.

Тропинка вилась вокруг белой скалы, уходя в заросли и снова выныривая под солнечные лучи. Сопровождающие быстро устали, и Эльдарион брел сам по себе, лишь изредка подгоняемый неласковым тычком. Под ногами хрустели острые камешки, тропа обогнула слепящий известняковый выступ и уткнулась в жилище, выращенное прямо среди камней.

В покоях деремрана прохлада пахла сухой травой. Вокруг высокого деревянного трона вились живые цветы. Эльдариона толкнули вперед и, не удержавшись, он упал на колени. Да так и остался.

– Ты жил полвека, эльф, — устало и тихо произнес деремран. — Ты изжил себя. Ты лишен имени и самого рода. И пребудешь безымянной тварью отныне и покуда камень двух лиц не разрешит твою судьбу, или не будет окончен твой век в тварном образе.

Позади шумно вздохнули.

– У тебя есть выбор, безымянный. Ты можешь спуститься в долину и прожить там отпущенные тебе годы. Или ты можешь войти в пещеру к камню двух лиц.

– Что ждет меня? — угрюмо спросил Эльдарион.

– Каждый шаг к долине добавит морщин твоему челу, выбелит твою кожу и согнет твою спину. Твоя натура преобразится чудовищным образом, и ни один из живущих не признает в тебе эльфа… — деремран вздохнул и добавил без церемоний. — Гоблином станешь бледнокожим, понял?

– А в пещере?

Деремран сгорбился, будто это он спускался в долину, превращаясь в позорище дивного народа — бледнокожего гоблина. На лице, изборожденном глубокими морщинами, отразилась затаенная боль. Молча, он сделал знак свите оставить их вдвоем; поколебавшись, вышел и Тариэль.

– Барлог его знает, — признался деремран, поднимаясь с трона. Он нажал на резную панель в углу залы и вытащил из открывшегося тайничка пузатую бутылку.

Багровая искрящаяся струя ударилась в дно бокала.

– Пей давай.

Легкое вино было сладким, как запах лесных цветов, и пьянящим, как глоток утреннего воздуха.

– Почему? — хрипло спросил Эльдарион, допив все до капли.

– Знаешь, сколько мне лет, эльф? Три сотни…

– Ты должен был пять раз встретиться с камнем двух лиц…

Деремран устремил взгляд в узкое окно, на белые отроги скал, поднимающиеся к облакам. Тихо и грустро он сказал:

– Но я не смог… Я испугался, Эльдарион. Когда я был совсем молод, я видел, как убили достигшего полувека, убили соседи, женщины… Он не смог выбрать дорогу, не смог даже прожить оставшиеся годы мерзким гоблином, потому что он просто умер. И тогда я испугался… Люди, считающие нас бессмертными, не знают такого страха.

В молчании текли минуты и так же неспешно плыли в безмятежной синеве перья облаков. Казалось невозможным, что за стенами деремранова жилища течет обычная жизнь, и кто-то улыбается солнцу, а кто-то с тихой радостью вспоминает песни в ночной роще… И кто-то уже забыл о «твари».

– Мы жестоки, — сурово сказал деремран. — Мы храним тайну нашего бессмертия от всех народов: нас превозносят, нами восхищаются, перед нами преклоняются. И никто не знает, как жесток может быть прекрасный эльф. Никто не ведает, что раз в полвека эльф теряет имя, и в этот день самые нежные и самые благородные души измываются над безответным изгоем… Может быть потому, что через полвека так же будут издеваться над ними… И каждый проходит через это еще и еще раз, ибо желание продлить молодость и красоту сильнее.

– А ты, деремран?

– А я — единственный среди эльфов — старею. Я добровольно отказался от имени — навсегда, я стал деремраном — хранителем тропы к бессмертию; и я до сих пор боюсь, Эльдарион. За каждого, кто уходит, и еще больше — если он возвращается. Потому что возвращается эльф с тем же лицом и тем же голосом, и так же, как прежде, поет он баллады летними ночами, но я боюсь, что это не он.

Глаза деремрана показались совсем черными, когда он медленно произнес:

– Я боюсь, что это тварь…

Слепяще-белая тропа уходила в разверстый зев пещеры, как в пасть неведомого чудовища. Из глубины тянуло промозглым холодом, и Эльдарион с тоской обернулся к жаркому солнцу.

И шагнул навстречу неведомому.

По сырой бугристой стене прихотливо вилась синяя жилка. Где-то звонко капала вода, просачиваясь из трещины в камне. Тропа вилась в недрах пещеры, и за каждым уступом Эльдариону чудились невозможные чудовища.

Он застыл, когда в конце длинного хода показался другой эльф. И лишь через минуту понял, что тропа упирается в зеркало.

По гладкой поверхности камня непрерывно стекала вода, полируя его до удивительной ясности. Омываемое тонкими струями изображение непрерывно менялось, словно двойник в толще камня гримасничал.

Камень двух лиц. Только сейчас Эльдарион понял, почему его так назвали. И встречи с ним так боится каждый эльф? Смешно. Люди пользуются зеркалами постоянно, и никто из них не страшится заглянуть в глаза своему двойнику.

Улыбаясь, Эльдарион, подошел поближе и уставился в свое бледное изящное лицо.

В серые глаза твари.

Он закричал. Эхо заметалось среди стен, отскочило от синей жилки в толще скалы и рассыпалось водяными брызгами, искажая лицо в зеркале. Глаза не отпускали. Они держали его, выпивали душу, заставляя безумную, перепуганную тварь в нем истошно визжать. Камень вспучился, набух зеркальным пузырем и лопнул в лицо эльфу, и на миг показалось, что меж каменных стен их стало двое.

Не показалось. Второй Эльдарион стоял у зеркальной стены, настороженно наблюдая за пришедшим…

И стало тихо.

Две пары серых глаз следили за противником, губы шептали заклинания, а две пары рук готовы были швырнуть в лицо двойнику огонь, и лед, и саму смерть. И только миг отделял обоих от небытия.

– Тварь! — вскрикнул один, и лицо исказила судорога гнева, а с пальцев сорвалась ослепительная молния, на миг озарившая недра пещеры.

А второй вдруг опустил руки.

Молния, не долетев до неподвижного эльфа, остановилась, вспенилась слепящей волной, расплескалась по стенам и метнулась обратно, сметая на пути хрупкую фигуру с разметавшимися по плечам белыми волосами. На мгновение, охваченный пламенем эльф закричал голосом, в котором уже не было ничего живого, а в следующую секунду будто взорвался изнутри, и зеленое, как молодая весенняя листва, пламя ударило в потолок.

Волна слабости и отчаяния охватила оставшегося в живых, и, уже падая на каменный пол, он понял, что плачет.

Звонко капала в тишине вода.

Эльдарион поднял голову и встретился взглядом с собственными мертвыми глазами. Сел. И прикоснулся пальцами ко лбу эльфа, которого он убил.

К своему второму лицу.

Он был собой, но был ли он тем Эльдарионом, что вошел в пещеру по белой тропе, или тем, что вышел из глубин зеркального камня? В тот краткий миг, когда жизнь фонтаном била из сердца двойника, он почувствовал, что они — одно целое. Что он уничтожил часть себя…

И это было неизбежной платой за вечную юность.

Он понял, почему уходят эльфы в туманный несуществующий город на границе болот, где, по слухам, превращаются в тени и вечно бродят над землей без мысли, без чувства, без страха и сомнения… И почему погибают в глупых поединках или от собственной руки. Он представил, как невыносимо будет вернуться сюда через полвека. И снова убить двойника.

Кто бы из них ни выжил.

Тело погибшего медленно истаивало, точно сырой воздух пещеры разъедал его. Эльдарион взял холодную руку двойника в ладони и сидел так, бездумно глядя на синюю прожилку в толще камня, пока труп становился призраком и исчезал совсем. Он поднялся лишь, когда заходящее солнце сбоку, будто украдкой, заглянуло в пещеру. От двойника не осталось даже тени.

Деремран стоял на пороге, словно и не уходил в дом. Глаза его стали совсем темными, и руки стискивали резной посох, как будто это могло придать ему уверенности.

– Ты вернулся, — сказал деремран.

Он не ответил. Заходящее солнце было красным, будто пламя в глубине зачарованного изумруда — камня, зовущего навстречу боли.

– Ты вернулся, — повторил деремран, и голос его сорвался.

Эльдарион молча двинулся мимо, но деремран остановил его, осторожно прикоснувшись к плечу.

– Ты видел… тварь? — почти робко спросил Не имеющий имени.

Эльдарион покачал головой.

– Я видел только себя, — мягко ответил он.

Лесная птица выводила незамысловатую руладу на ветке липы. Робкий луч пробежал по светлым доскам пола, заиграл в изумрудной глубине именного камня.

В дверь заглянула Вериэнь, зеленые глаза сияют предвкушением:

– Тариэль достиг полувека! — крикнула она и расхохоталась. — Идем скорее, помучаем тварь.

И упорхнула — лишь белый плащ взметнулся крылом невиданной птицы.

Эльдарион медленно поднялся, стиснул руки так, что побелели пальцы.

– Не тварь… — прошептал он. Глаза горячо и горько жгло, и слепили их алые лучи восходящего солнца. То ли всхлип, то ли рычание вырвалось из груди вместе с отчаянным криком:

– Не тварь!

Оглавление
Обращение к пользователям