Глава шестая

Мало радости принес Чолокашвили персам: не успел он перейти на их сторону, как в Кахети объявились вдруг повстанческие отряды, — то были бежавшие из деревень крестьяне. С этих пор персы уже не знали покоя: повстанцы повсюду подстерегали врагов и, где только представлялся случай, истребляли их поголовно; персы настолько были напуганы, что не решались показываться в деревнях, где раньше так дерзко хозяйничали, — мало того, они дрожали от страха, даже отсиживаясь в крепостях, и лишь с величайшими предосторожностями выходили за крепостные ворота. Но самым примечательным было то, что мятежники преследовали не только персов, но еще более грузин, которые, по их сведениям, переметнулись на сторону врага и преданно ему служили.

Немало знатных князей и дворян, преуспевавших на персидской службе, поплатились жизнью за свою измену, при этом повстанцы разоряли их усадьбы; в Сабуе они схватили предателя священника и, выколов ему глаза, отпустили с напутствием: «Загляни хоть теперь в свою совесть и покайся в прегрешениях!» Поместье Джандиери было сожжено дотла. Ходили слухи, что повстанцы нападали несколько раз и на усадьбу Чолокашвили, однако многочисленной челяди князя удавалось кое-как отбиться.

Персы не могли оказать должного сопротивления повстанцам; бороться сними было особенно трудно, потому что никто не знал, кто они, где укрываются и откуда внезапно налетают. Персидские власти были весьма обеспокоены. «На местного зайца нужно спустить местную же гончую, чужая его не поймает», — решил Пейкар-хан и обратился за помощью к самим кахетинцам: расправившись с шайкой повстанцев, они, мол, докажут свою преданность шаху. В глубине души многие, возможно, хотели бы «доказать преданность», но на деле никто не дерзал открыто преследовать повстанцев, и власти поручили это дело Чолокашвили. А Бидзина заверял хана, будто он принял все меры, но никак не может справиться.

Между тем возникали новые и новые повстанческие отряды, силы их росли, они становились все смелее. Положение персов оказалось настолько затруднительным, что Пейкар-хан уже не знал, что еще предпринять, и пришлось бы ему донести обо всем шаху, но как раз в эту минуту к хану явился Симон Макашвили и заявил: «Я берусь усмирить страну».

Этот Макашвили давно уже приобрел среди грузин славу заведомого обманщика, проныры и предателя, и все его ненавидели. Он с малых лет воспитывался в Тегеране и даже занимал одно время высокое положение при шахском дворе, но в чем-то провинился и, как опальный, был выслан из Персии на родину. Потеряв всякое влияние, он слонялся без дела. Привычный к роскошной жизни вельможи, к своеволию и жестокости, Макашвили не находил себе покоя и все мечтал, как бы снова подняться на прежнюю высоту. Борьба с повстанческим движением помогла Макашвили осуществить заветное желание, и он опять всплыл на поверхность: персидские власти поставили его во главе усмирителей. Искатель счастья и высоких должностей, наделенный неограниченными полномочиями Макашвили немедленно принялся за дело. Стоило ему только получить от своих подчиненных донесение, что повстанцы напали чью-нибудь усадьбу или хотя бы завернули по дороге в ту или другую деревню, и он тотчас же, ни в чем не разбираясь, обрушивался на крестьян и разорял их дотла.

— Помилуйте, батоно! Да разве ж мы виноваты? Ведь в ваших руках и власть и сила! Как мы можем отвечать за то, что мятежники прошли мимо нашего села?! — умоляли крестьяне князя Макашвили. Но кто стал бы их слушать! Тем более что персидские правители всячески поощряли изверга и одобряли его бесчеловечные расправы.

Деятельность Макашвили принесла свои плоды. Правда, ему не удалось перебить мятежников, персидские отряды даже в глаза их не видели, но нападения прекратились, и в течение нескольких месяцев о повстанцах не было слышно.

Услуга, оказанная князем Макашвили была оценена столь высоко, что шах сменил гнев на милость и наградил его «первым халатом».

Персы справляли праздник — день восшествия на престол шаха Аббаса. Алванское поле было полным-полно народа. По одну сторону поля белели шатры; правитель Кахети Али-Кули-хан, окруженный придворного знатью, восседал в большом раззолоченном шатре.

Солнце только-только взошло. Едва успело оно подняться над горизонтом на длину двух-трех копий, как музыканты заиграли «Кабул».[16]Хан вышел из шатра и в сопровождении своей свиты направился к тому месту, где обычно состязались борцы. Толпа загудела, потоком хлынули со всех сторон люди и плотной стеной окружили ристалище.

В те времена борьбой охотно развлекались как мусульмане, так и грузины. Хан тоже любил это зрелище и часто бывал на состязаниях. Прославленные борцы не щадили друг друга, не разбирая ни роду ни племени, но чаще всего вступали меж собой в единоборство персы и грузины. Несмотря на то, что персы, согласно обычаю, выходили на арену обнаженными по пояс, смазав тело салом, чтоб противник не мог цепко схватить его, а грузины боролись в чохах, — победителями все же часто оставались грузины.

Накануне некий Козманишвили одолел прославленного персидского борца и вывихнул ему плечо. Это так взволновало персов и огорчило самого Пейкар-хана, что он приказал Абдушахилю во что бы то ни стало сразиться с Козманишвили.

Абдушахиль был человек без рода, без племени, но выдвинулся в Ардалане, где проявил исключительное мужество, и командовал ныне всей ханской конницей. Ему, как вельможе, уже не подобало участвовать в единоборстве, — однако неловко было отказывать хану, и Абдушахиль, голый по пояс, вошел в круг. На первый взгляд его можно было принять за изваяние: огромный, крепко сбитый, широкоплечий, он казался высеченным из черного мрамора; густая черная борода чащей ниспадала на грудь; точно две ветви, торчали влево и вправо длинные усы; из-под широких бровей сверкали большие черные глаза. Музыканты заиграли са-чидао.[17]Богатырь переступил с ноги на ногу, воздел руки к небу, устремил ввысь взгляд, испрашивая у неба победу, затем, пав ниц, трижды поцеловал землю, встал, обошел ристалище, — сделав шаг, он приподымался на носки и вздыхал всей грудью, как бы силясь расширить легкие и вобрать побольше воздуху. Замкнув круг, Абдушахиль остановился на прежнем месте и, опустившись на одно исполняют колено, обернулся лицом в ту сторону, откуда должен был появиться противник.

Стали выкликать желающих, но никто не отозвался. Абдушахиль еще раз обошел круг, — по охотников соревноваться с ним не оказалось.

— Где же ваш вчерашний победитель Козманишвили? — спросил хан.

— Не хочет выходить! «Я, говорит, борюсь с обыкновенными силачами, а не с Голиафами», — доложили ему в ответ грузины.

— Раз так, стыд и позор вам! — сказал хан, улыбаясь, и приказал борцу сделать еще один круг и лишь затем покинуть ристалище.

Абдушахиль выполнил приказание хана; персы в знак полного удовлетворения поглаживали бороды и улыбались в усы. Абдушахиль, высокомерно вскинув голову, собирался уже уходить, но в это время толпа зашумела и раздался крик:

— Сачидао! Играйте сачидао!

Абдушахиль остановился и оглядел толпу. На арену выскочил тигриным прыжком стройный, тонкий, по широкоплечий юноша с копной развевающихся волос, бросил взгляд на противника и приостановился. Абдушахиль снова переступил с ноги на ногу, снова простер руки к небу, но в это мгновенье юноша, словно камень из пращи, устремился к противнику, кинулся ему между ног, рванул их обеими руками к себе, и Абдушахиль, точно пень, покатился по земле, а юноша выскочил из круга.

— Нет, нет! Не по правилам! Так не полагается! — кричали сторонники перса.

Ошеломленный Абдушахиль поднялся, наконец, и сказал:

— Я еще не закончил приветствия, как он предательски налетел на меня!

Юношу чуть ли не насильно вытащили на арену. Он уже не порывался к противнику, только крикнул ему, не сходя С места:

— Эй, басурман, позови, как закончишь приветствие, тогда я приду!

Абдушахиль в ярости, словно буйвол, ринулся па юношу, но тот успел отскочить в сторону, и руки перса обняли пустоту. Юноша несколько раз проскользнул совсем близко, как бы заманивая богатыря, по каждый раз увертывался, только бы не попасться ему в руки! Абдушахиль, потеряв терпение, с проклятиями гонялся за противником. В конце концов юноша, улучив минуту, схватил его за руку повыше локтя, взвалил себе на спину и, низко опустив голову, разжал руки. Абдушахиль во всю свою длину растянулся на земле. Победитель на мгновенье поставил ногу на живот противника, перескочил через него и выбежал из круга.

— Шайтан! Шайтан! — кричали персы.

— Теперь, хоть шайтане, хоть гайтане,[18]— насмешливо отвечали грузины, — вашему богатырю, что валяется на земле, как бурдюк, уже ничего не поможет!

Поверженного борца подняли и увели. Он был ошеломлен не столько ушибами, сколько выпавшим на его долю позором.

Стали вызывать победители, искали его, но не нашли: юноша замешался в толпу. Так и не удалось узнать его имени.

Пейкар-хан, насупив брови, поднялся с места и направился к своему шатру. Толпа растаяла, люди разошлись кто куда. Пейкар-хан весь тот день был не в духе, однако многолюдные толпы, собравшиеся на празднество, все же веселились и развлекались по-своему.

После обеда вельможи, как водится, прилегли отдохнуть, а когда зной спал, началась джигитовка.

Всадники разбились на две группы и выстроились на противоположных концах поли.

Кони волновались, чуя близость скачки; подняв хвосты, они горделиво изгибали шеи и беспокойно плясали на месте. Заслышав звуки зурны, они рванулись вперед, но всадники крепко подобрали поводья, чтоб не оказаться раньше времени на середине поля. Копи фыркали, прядали ушами, грызли удила, ноздри их широко раздувались, глаза сверкали.

Один из всадников вынесся вперед на своем Карабахе, ловко гарцуя подскакал к группе противников и, кинув одному из них вызов, с поразительной стремительностью умчался назад.

Противник понесся за ним и на всем скаку бросил ему вслед джирит. Однако первый всадник отбил его своим джиритом, перекинув его через голову.

Затем выехала в поле вторая пара, за нею третья — и так, не нарушая порядка, вступили в игру все остальные всадники.

Прекрасное было зрелище, когда всадники, уклоняясь от летящего вдогонку джирита, круто перегибались в седле то в одну, то в другую сторону, а иной раз ныряли под брюхо копя. А кони давно уже не нуждались ни в шпорах, ни в плети, они сами чутьем угадывали, что им надлежит делать. Всадникам было запрещено бросать дротики изо всей силы, а некоторым даже действовать правой рукой, и они играли только левой.

Абдушахиль не участвовал в соревновании.

Джигитовка кончилась. Всадники съехались и, выстроившись в ряд, дали передохнуть коням. Но вот снова раздались звуки зурны, всадники отпустили поводья, и кони с громким ржаньем понеслись вперед с легкостью джейранов.

Участникам состязания предстояло теперь пересечь поле в длину, до противоположного края, и затем, повернув копей скакать уже в одиночку, с тем чтобы сбить копьем золотую чашу, укрепленную на верхушке огромного платана. Эта чаша была предназначена в дар победителю.

Каждый из проносившихся мимо дерева всадников метнул по одному разу в цель, но сбить чашу никому не удалось: случалось, копье проносилось совсем возле чаши, а бывало и так, что взлетало выше платана.

Вдруг на поле показался какой-то всадник на вороном коне, мчавшийся с такой быстротой, что разглядеть его было невозможно; он еще издали метнул копье, попал в самую середину чаши, и она подскочила, сорвалась и, звеня, скользнула вниз.

Всадник подскакал к самому дереву, круто остановил коня, вздыбил его и на лету подхватил чашу, затем, пришпорив коня, помчался к тому краю поля, где стояли вельможи-грузины, — казалось, он хочет спешиться в знак уважения к ним, но разгоряченный безумной скачкой конь не слушался поводьев. Тогда всадник протянул чашу прямо с седла одному из вельмож и крикнул при этом:

— Да пошлет господь победу князю Макашвили во всех его делах!

Симон Макашвили выступил на несколько шагов вперед и взял из рук в руки чашу. В это самое мгновенье что-то сверкнуло в воздухе и, прежде чем Макашвили успел упасть, голова ею покатилась по земле.

Всадник повернул коня и умчался. Дрогнули от ужаса стар и млад. Мгновенье — и раздались крики:

— Баши-Ачук!

— Это Баши-Ачук!

Снарядили погоню, но было уже поздно.

Пейкар-хан пришел в ярость, накинулся с бранью на дозорных и тут же пообещал тысячу золотых тому, кто доставит голову Баши-Ачука.

 

[16]Кабул — музыкальное произведение, которое перед состязанием.

[17]Сачидао — музыка, сопровождающая борьбу.

[18]Шайтан (персидск.) — дьявол. Здесь игра слов: шаитане — по грузински значит: внеси, гайтане — унеси.

Оглавление

Обращение к пользователям