Глава четырнадцатая

Архиерей отслужил обедню, затем молебен и окропил святой водой войско, собравшееся в селении Икорта. Все были уверены, что оно направляется, во главе со своими эриставами в Имерети, но Шалва и Элизбар в ту же ночь тайно повернули в сторону Кахети. По пути к ним присоединились арагвинцы, все как один отборные воины. Арагвинцев вел священник Кирилл, — он шел перед строем с иконой святого Георгия в руках.

Поспешно, однако соблюдая величайшую осторожность, войско перевалило через горы и спустилось в Ахмету, где уже поджидал Чолокашвили со споим многочисленным ополчением.

Бидзина Чолокашвили стал во главе объединенного поиска и тотчас же разделил его на две части: половина войска осталась при нем, другую половину он разбил в свою очередь на отдельные отряды и распределил их по разным местностям с таким расчетом, чтобы в назначенный день повсюду неожиданно ударить на врага.

Была темная, безлунная ночь. Едва пропели первые петухи, в час, когда среди ночного безмолвия слышится только журчанье ручьев и однообразный плеск реки, на обоих берегах Алазани вспыхнули вдруг огни, — то в разных местах одновременно запылали стойбища кочевников, и зарево пожаров залило окрестности.

То тут, то там слышался боевой клич, затем раздались душераздирающие вопли и крики. Баши-Ачук со своим отрядом напал на туркмен и предал их селения огню и мечу. Одновременно арагвинцы окружили Бахтриони; пшав-хевсуры, прорвавшись в крепость, уничтожили засевших в ней персов. То же произошло и во многих других селениях, после чего двинулись вперед главные силы восставших под предводительством Чолокашвили.

Али-Кули-хан, получая со всех концов страны донесения о мятеже, встревожился и бросил против грузинского войска всю свою конницу во главе с Абдушахилем. Однако вскоре до него дошла страшная весть: грузины, опередив врага, заперли персидскую конницу в тесном ущелье, взяли в плен Абдушахиля и разоружили его воинов. Все это произошло будто бы потому, что Абдушахиль, пренебрегая советами, завел свою конницу, чтоб сократить путь, в такие теснины, где она не могла развернуться; пользуясь этим, сидевшие в засаде грузины отрезали им пути к отступлению и принялись крушить окруженное со всех сторон войско.

Али-Кули-хан растерялся; дрожащим от страха голосом приказал он известить о случившемся Джандиери. Но как раз в эту минуту к нему прискакал вестник с сообщением, что Джандиери тоже изменил персам и примкнул вместе со своими людьми к Чолокашвили.

Пейкар-хан был потрясен и долго не мог вымолвить ни слова.

— Но ведь Чолокашвили лежал разбитый параличом, а Джандиери был всегда нам верным слугой? — проговорил он, наконец, про себя. —О, гяуры! Теперь я все понял, но поздно… — Он заскрежетал от ярости зубами. — Эй, коня! — приказал хан и, вскочив в седло, помчался с такой быстротой, что немногочисленная свита едва поспевала за ним.

Еще до наступления утра Пейкар-хан успел неузнанным покинуть пределы Кахети; на другой день, достигнув мест, где ему уже ничего не угрожало, он ускакал вместе со своей свитой в Персию.

Таким образом, персы остались и без военачальника и без какого-либо руководства; запершись в крепостях, они думали только о том, как бы спасти свою шкуру, а между тем вдохновленные успехом кахетинцы не давали им ни минуты передышки.

Даже и те из грузин, которые вчера еще, передавшись на сторону персов, с величайшим рвением преследовали своих же собратьев, стали теперь едва ли не самыми мужественными борцами за независимость родины. В течение нескольких недель Кахети была очищена от врага, во всей стране не осталось ни одного персидского воина.

Открылись двери заколоченных доныне храмов, снова раздался церковный благовест. Этот призыв взволновал сердца, все устремились, как бы влившись в единый крестный ход, к храмам — мужчины и женщины, старики и дети, вельможи и нищие — и в один голос прославляли освободителей страны. Имена Бидзины, Шалвы и Элизбара были у всех на устах.

Радость кахетинцев передалась и карталинцам. Царь Вахтанг втайне сочувствовал и тем и другим, но, как шах Наваз, он делал вид, будто гневается и негодует:

— Как смели эриставы нарушить мою волю и восстать против великого шаха Аббаса!

Когда вести о событиях в Кахети дошли до шаха, с ним от ярости сделались корчи; он тотчас же послал приказ хану ганджи некому ворваться в Кахети и разорить ее дотла.

«Дарю ее тебе!» — писал ему шах Аббас.

Хан, поблагодарив великого шаха за милость, откровенно признался, что, будь его ханство даже вдвое больше и сильнее, он ни за что бы не решился — себе на позор — двинуться против Кахети без поддержки шахских войск. «Ведь кахетинцы сейчас до того осмелели, почувствовав свою силу, — писал он, — что мне одному их не одолеть».

Эти препятствия еще больше расстроили шаха. Его душила неистовая злоба. Как снести такое унижение!

Приблизительно в те же дни шах получил послание шаха Наваза из Картли. Царь выражал шаху свое соболезнование и сообщал, что победа кахетинцев пагубно отразилась и в Картли. «Эриставы отступились от меня и противоборствуют мне, — писал он. — Окажите великую милость, пришлите на помощь ваше могущественное войско, покорившее вам весь мир, чтобы я мог с его помощью обуздать ослушников и наказать Кахети за возмущение против вас, — да так, чтобы они, раскаявшись, смирились навеки». В заключение царь заявлял, что ему нужна в подмогу от шаха большая сила, иначе он не может одолеть воодушевленный победой народ.

— И шах Наваз пишет о том же! — воскликнул нахмурившись шах. — «Нужна большая сила»! Хм… Они, видно, полагают, что у меня нет другого дела, только о них и думаю?! Нет, сейчас еще не время! Надо дождаться подходящего часа, и тогда я при случае воздам им по-своему. Он написал ответ карталинскому царю и отослал его с Муртузали-ханом.

Это послание было полно лести и лицемерия! Шах благодарил Вахтанга за преданность и верность, но советовал не спешить с решениями и не делать ничего сгоряча. Весьма прискорбно, писал вероломный деспот, что кахетинцы дерзнули подняться против него, но шах-де осведомлен, что повинны в этом местные правители: нарушая волю шаха, они всячески притесняли народ, и у кахетинцев не было другого исхода, как взяться за оружие. Шах надеется, что царь Вахтанг произведет расследование и сообщит ему во всех подробностях, как все произошло на самом деле; в заключение шах просил выслать к его двору трех прославившихся героев. «Я хочу видеть их воочию и, простив заранее, желаю сам милостиво, без гнева, расспросить их. Клянусь своей головой и бородой Магомета, достойно приняв их, отпущу, ни один из них не останется в обиде. Если же они, не оценив моей милости, все же ослушаются, тогда, клянусь всемогущим аллахом, я отомщу за неподобающее моему величию оскорбление не только Кахети, но и всей христианской Грузии! А если по какой-либо причине не сделаю этого сам, завещаю свою волю внукам и правнукам».

Вахтанг несколько раз перечитал это полное угроз послание и, горько усмехнувшись, подумал: «Именно такого ответа я и ждал от тебя! Мы с тобою выросли в одной берлоге! Знаю тебя, шах Аббас! Где тебе не удается взять по-львиному, силой, там ты оборачиваешься лисой! Но господь всемогущ, авось на этот раз ты не добьешься своего!» И царь поник головой, охваченный горькими думами.

Оглавление

Обращение к пользователям