1. На перепутье

Объявленный еретиком в Кельне и в Лувене, осужденный папой Львом X, Мартин Лютер согласился на рассмотрение своей доктрины на факультете теологии в Париже. Его покровитель — курфюрст Фридрих Саксонский обратился с письмом в университет, выражая свои чувства к этому монаху, идеи которого заставили бурлить всю Европу.4

2 мая 1520 г. Ноэль Бедье, именуемый Беда, синдик факультета, направил послание своим коллегам и сформировал то, что мы назвали бы комиссией экспертов. Подлинными вдохновителями затеи были он сам и Жак Бартелеми. Парижский университет хотя и находился в упадке, но пользовался все же высшим духовным авторитетом в христианском мире после Святого Престола. Он представлял собой истинную федеративную республику с отдельной территорией и правосудием и громадными привилегиями. В его коллежах, среди которых доминировала Сорбонна, господствовал метод схоластики, метод ссылки на авторитеты. Изучали не сами явления, но то, что по их поводу высказали основоположники. Непримиримый, независимый, преданный папству, консервативный, Университет ненавидел новаторов. Он осудил Жанну д’Арк. Он подстрекал шесть тысяч парижских переписчиков и миниатюристов выдвинуть обвинение в чародействе против печатников. Без всякого основательного обсуждения нарождающейся Реформации он объявил ее преступлением, достойным самой суровой кары.

15 апреля 1521 г. факультет теологии, назвав Лютеровы тезисы нечестивыми, еретическими, схизматическими, богохульными, вредными и отвратительными, провозгласил, что их автор должен публично отречься от них, а его приверженцы истреблены. Требовалось, чтобы беспощадное пламя уничтожило людей и книги, зараженные столь чудовищными заблуждениями. Это решение было сообщено герцогу Саксонскому, императору и королю Франции.

Парижский Парламент, суверенное правовое учреждение, компетенция которого охватывала и религиозные вопросы, разделил ярость университетских ортодоксов. С 1521 г. во Франции смерть — и какая смерть! — угрожала человеку, которого заподозрили в лютеранстве. Но этот жуткий кордон не в состоянии оказался сдержать натиск новых идей. Несмотря на исступление университетских докторов, мир двигался к переменам семимильными шагами. Прежние дисциплины оказывались ненужными. Если прежде только и грезили, что о небесах, то теперь начали искать счастья на земле. Индивид открыл новую цель в себе, а государство создало для себя мораль, весьма далекую от божественных законов. Плавание нескольких каравелл разрушило концепции, чтившиеся как религиозные догматы. Общий рост богатства и благосостояния, открытие античности опрокинули кастовые барьеры, преобразовали обстановку, расширили интеллектуальные перспективы. Любопытство, фанатизм, сомнение одновременно пробуждались в обществе, столь долго поглощенном ссорами соседей, перед которым внезапно раздвинулся горизонт. С юга, с запада, с востока в него потекли слава Ренессанса, сокровища Нового Света, первые веяния Реформации: все воспоминания, вся молодость, все беспокойство мира. Этому беспокойству Библия, внезапно напечатанная, переведенная с латинского на национальные языки, распространяемая, вновь открытая, предлагала обильную пищу. Франция Франциска I была в целом антиклерикальная. Подрывная доктрина быстро прокладывала себе дорогу сперва в среде духовенства, а затем в научных кругах. В том же самом 1521 г. Парламент и Сорбонна с ужасом наблюдали, как «вредные и полные соблазна» книги продают в их собственных стенах.

1521 год — решающий момент, когда начинается затяжная борьба между Франциском 1 и Карлом V; когда серьезное вторжение приносит бедствия Северной Франции; когда народ пребывает в волнении от безразличия Церкви к его страданиям; когда король решает созвать Галликанский Собор, которому предстоит «многое реформировать и покончить со злоупотреблениями»; когда к Собору, намеченному в Париже,5 готовится прежде всего архиепископство Санское, — ив этот момент идет могучий процесс, преобразующий соотношение между буквой и духом, свободой совести и властью традиции.

Молодой монарх, ответственный за эти громкие споры, был, согласно венецианскому посланнику Кавалли, «весьма здрав в суждениях и поистине великого знания». Он не ограничивался покровительством и почитанием художников и писателей, он их любил. Он не одобрял глупую и свирепую нетерпимость университетов. Его мать, Луиза Савойская, и в первую очередь его сестра Маргарита, «Жемчужина из жемчужин», проявляли благосклонность к мистикам и философам, дерзость которых доставляла им удовольствие.

В течение многих лет этот гуманистический двор служил противовесом Церкви, университету, Парламенту, ожесточенно преследовавшим любые побеги свободной мысли. Луи де Беркен, «самый ученый среди знати», перевел некоторые произведения Эразма и Лютера и был арестован, а его творения сожжены. Король лично освободил его. Ему не раз и не два приходилось прибегать к вмешательству, чтобы защитить мысль от судебных властей. Перед ним разыгрывали фарс, где тузили друг друга папа и Лютер. А матушка его писала: «В 1522 г. мы с моим сыном впервые начали распознавать, по милости Святого Духа, лицемеров белых, черных, серых, туманных, всех цветов, от коих Господь в своей бесконечной снисходительности и доброте желает нас сохранить и защитить».

Между тем Карл V начал в Нидерландах настоящие преследования, и Луиза Савойская, встревожившись, обратилась за советом в Сорбонну, где ей предложили прибегнуть к инквизиции. Настал час первого французского мученика за Реформацию. 8 августа 1523 г. августинцу Жану Вальеру, обвиненному в богохульстве, отсекли язык на Свином рынке близ Мельничного холма. Силы реакции оказались в выигрышном положении, когда разразилась катастрофа при Павии и Франциск I попал в плен.6 Луиза Савойская, регентша незащищенного королевства, которому угрожали захватчики, уступила давлению Рима и Парламента. И вот появились комиссары, которым поручено было выискивать лютеран, и запылали костры. Сперва на них всходили монахи и люди из народа, такие как чесальщик Леклерк, подвергнутый чудовищным мучениям. Беркен возвратился в тюрьму.

Франциск I объявился вовремя, чтобы его спасти, созвал всех, кто бежал, в частности, в Страсбург. Ему торжественно преподнесли книгу Цвингли: «Истинная или ложная религия». То был недолгий просвет. Маргарита, вдова герцога д’Алансона, вступившая в новый брак с королем Наварры, стала править в Нераке, окружив себя двором, который стал убежищем для инакомыслящих, но значимость его уменьшала его отдаленность. Международная политика приблизила короля к Святому Престолу. Затем кое-какие исступленные души разбили близ парижских ворот Сен-Антуан голову Пресвятой Девы из камня, в которой усматривали идола, и гнев народа забурлил по всему городу. Утонченный монарх понял, что необходимо управлять этим опасным движением, и распорядился об искупительной процессии. «Реакционеры» пожелали воспользоваться случаем. В отсутствие короля они вновь схватили Беркена, и на этот раз им хватило времени, чтобы его погубить. Новые осквернения святынь приводили к появлению новых мучеников. Нетерпимость порождала нетерпимость. Фанатизм набирал силу по мере того, как дух пытался от него избавиться.

* * *

В 1530-е гг. политика начала оказывать мощное влияние на развитие конфликта. И в первую очередь международная политика: Франциск I, общий союзник Папы и протестантских князей Германии,7 непрерывно колебался, пытаясь удовлетворить то одного, то других. Но также и внутренняя: эти протестантские князья, покровители Реформации, воспользовались ею в экономических целях и одним махом отождествили государство с новой религией. В Англии Генрих VIII провозгласил себя равным Папе, чтобы развестись и прихватить церковные богатства. Во Франции ничего подобного не было. Если король выказывал снисходительность к ре-формационным идеям, то он не помышлял ни о перемене веры, ни об отказе от огромных преимуществ, которые давал ему Конкордат.8 Современная «демаркационная линия» между мирским и духовным была тогда неощутима, противостояние Церкви неизбежным и роковым образом приводило к противостоянию правительству. И в этом главный распорядитель французского двора Анн де Монморанси, фактически премьер-министр после кончины Луизы Савойской (1531), желал убедить государя, с тревогой наблюдая, как «секта» растет численно, становясь все сплоченней и все нетерпимей. Тем не менее мысль обречь часть своих подданных на мучения, дабы удовлетворить теологов, неизменно повергала в ужас основателя Коллеж де Франс. Король знал, как Реформация навязывает себя Церкви. Убеждая Папу, а затем возвращая лютеран в лоно католической Церкви, он мог бы одновременно спасти французское единство и свободу мысли, лишив заодно Карла V его ореола передового бойца за католицизм. «Никогда еще, — писал Луи Мадлен, — традиционная для Франции политика, мудрое равновесие не соответствовали настолько вкусу властителя». Но в ожидании благоприятного момента колебания весов продолжались. В то время как король приказывал Парламенту энергично вести преследование протестантов, он бросил в тюрьму буйного Ноэля Бедье и принудил его к публичному покаянию перед собором Богоматери.

В октябре 1533 г. Франциск I встретился с папой Климентом VII в Марселе. Там праздновалась свадьба Генриха, герцога Орлеанского, второго сына короля, и Екатерины Медичи, обоим было по 14 лет. Там был подготовлен тайный договор, который предназначался для того, чтобы утвердить семью Валуа в Италии. А привел к тому, что Италия вошла в семью Валуа. Там Франциск I получил одобрение на переговоры с протестантами, менее важное в глазах Медичи, чем ничтожнейшее территориальное переустройство. Но, предвидя все последствия, он обзавелся также двумя буллами, дозволяющими искоренить ересь в его королевстве. Братья Дю Белле были при дворе поборниками религиозной терпимости. Гийом встретил в Аугсбурге мудрого Меланхтона, «ум умеренный и христианский в сердце, которое не только ждет предложения мира, но и взывает об этом». Смерть беспокойного Климента VII, выборы на папский престол кардинала Фарнезе (Павла III), апостола контрреформации, содействовали их взаимопониманию. Меланхтона должны были призвать в Париж. Умеренность, взаимное понимание, истинный религиозный дух, восторжествуют ли они? Осенью 1534 г. мир мог ввергнуться в один из самых жутких кризисов в своей истории. Два столетия войн, резни, проскрипций — имелся ли шанс этого избежать? Увы, подобная мирная перспектива, ужасавшая Карла V, приводила в ничуть не меньшее содрогание экстремистов обеих партий. Невшательский пастор Маркур побил все мыслимые рекорды.9 Какими средствами он воспользовался? «Лист бумаги, подобный небольшим плакатам (37 на 25 см) шрифт плотный, но хорошо размещенный, крупные готические заглавные буквы, которые легко читать, вполне различимые разделы: короткий пролог и четыре параграфа, безупречно уравновешенные. И люди грезили перед этой листовкой».10

И в сущности, было о чем грезить. Ибо этот листок, этот «плакат», оттиснутый во множестве экземпляров, покрыл 18 октября 1534 г. стены Парижа и главных городов. Король обнаружил его у дверей своей опочивальни «в чаше, куда клал свой носовой платок». И в этой бумаге говорилось о том, что делало раскол неизбежным, ибо речь не шла о «более или менее». Там можно прочесть: «Я призываю небо и землю в свидетели истины против этой напыщенной и горделивой папской мессы, которая сокрушает и однажды окончательно сокрушит мир, ввергнет в бездну, сгубит и опустошит. Этой мессой все схвачено, все осквернено, все поглощено. Истина перед ними виновна, истина им угрожает, истина гонится за ними и преследует их». Неслыханный скандал. Мудрые попытались остановить неудержимое. Тщетно. Фанатики ухватились за редкостную удачу. Перед тем как король отдал приказ, Парижский Парламент повелел арестовать две сотни человек. Франциск, лично оскорбленный, не мог плыть против течения. Он публично заклеймил дерзость еретиков, но призвал к благоразумию. Это не воспрепятствовало Парламенту в тот же вечер возжечь шесть костров. За ними последовали другие.

— С Антихристом не ведут переговоров! — тотчас возопили французские протестанты, нашедшие убежище в Германии во главе с пылким Фарелем.

Меланхтон не осмеливался более думать о приезде в Париж, Сорбонна отказалась рассмотреть мемуар, который он подготовил. Тщетно папа требовал милосердия к осужденным, тщетно пожаловал кардинальскую шапку покровителю умеренных Жану дю Белле, тщетно объявлял о созыве Собора, призванного очистить Церковь. Совершив последнее — но тщетное — усилие, король подтвердил свое приглашение Меланхтону, согласился на амнистию, «желая, чтобы подозреваемые более не беспокоились и чтобы, если они в заточении, их освободили». Блистательная возможность была утрачена, братьям-врагам отныне суждено было пожирать друг друга поколение за поколением.

Идея терпимости, вынашиваемая некоторыми смельчаками, оказалась нежизнеспособной. Сгруппировавшиеся, в свою очередь, в церкви, реформаты явили такую же суровость, сплоченность и уязвленность, как их противники. Они и не помышляли просто-напросто требовать свободы отправлять культ по своему выбору. Разве истиной поступаются? Можно ли вообразить, чтобы она гуляла рука об руку с заблуждением? В XVI в. подобная мысль не возникала у кого-либо действительно верующего. Новаторы не могли не навязывать остальным свои убеждения, и они бы это сделали, если бы захватили власть. Над обществом нависла опасность революции во имя Евангелия.

В 1536 г. Кальвин опубликовал латинское издание своего «Христианского установления», которое после перевода на французский (1541), разумеется, призвало под его знамена огромное количество людей всякого сословия. В своем письме к королю, истинном предисловии к этому произведению, новый апостол объясняет, как он пришел к необходимости создать свою политическую и религиозную доктрину. С этого начинается разрыв между Ренессансом и Реформацией.

Франциск I оказался лишен средств сохранять либеральную позицию. Он всегда понимал, что инакомыслие будет тем или иным способом подавлено, чтобы его государство сохраняло прочность перед любой иноземной угрозой. Возможности для примирения иссякли, и он счел, что приходится переходить к репрессиям. Одновременно французское золото, переданное в Германию, чтобы поддержать там врагов Карла V, содействовало подлинному взрыву протестантских страстей, вскоре перекинувшемуся в Данию и на Скандинавский полуостров. Ибо Валуа, эмпирист и реалист, нисколько не верил, что ему удастся проводить в гармонии свою внутреннюю и внешнюю политику. Ни больше и ни меньше как в 1535 г. перед королем встал наиболее важный выбор. Карл V, захватив Тунис, пожелал вести в крестовый поход против турок всех христианских государей, которые сплотятся под его знаменем. Папа призвал верующих к участию в этом благочестивом предприятии, говоря, что они должны освободить Константинополь и Иерусалим. Франция вышла на перекресток. Ныне, как и в другие торжественные мгновения ее истории, требовалось выбирать между христианским миром, то есть Европой, и своими национальными интересами. Если бы Франциск I рассуждал как паладин, какого ему когда-то нравилось играть, он счел бы себя обязанным встать под знамя императора и сделаться крестоносцем, даже если бы это привело к гегемонии Австрийского дома на несколько столетий. Именно так рассуждал Монморанси и все, кто еще был привержен к концепциям средневековья.

Франциск, напротив, шагал в авангарде своего времени. И чтобы Франция не стала вассалом Габсбургов и Испании, король решил спасти равновесие на Западе, воспрепятствовать движению своего соперника ко всемирной монархии. Политическая необходимость занимала в его глазах более важное место, нежели дела духовные. Именно по политическим причинам он противостоял развитию Реформации. По политическим причинам сорвал императорский крестовый поход. Действуя подобным образом, он утвердил поведение, характерное для современных глав государств.

 

[4]Такие историки, как Думерг и Панье. представляют французскую Реформацию самобытным движением, которое развивалось на основе своих собственных сил и ничем существенным не обязано Лютеру. Этот тезис опроверг пастор Вьено. В наши замыслы не входит принимать какую-либо точку зрения, скорее — показать эволюцию борьбы, которая развернулась между новаторами и защитниками традиционной веры.

[5]Епископский престол Парижа зависел в то время от архиепископства Санского.

[6]25 февраля 1525 г. король был пленен войсками императора Карла V Габсбурга и увезен в Мадрид, где пробыл один год.

[7]Слово стало применяться после протеста, представленного этими государями в Спире, в 1529 г.

[8]Известно, что Конкордат дозволял королю назначать епископов и распределять церковные бенефиции. Это одновременно обеспечивало его средством удерживать в рамках духовенство и знать и приносило известную прибыль.

[9]Идет ли здесь речь о «выходке безумца» или о вдохновенном человеке, который не мог удержаться и не провозгласить истину, нам здесь важны лишь последствия его поступка.

[10]Lucien Febvre, Au Coeur religieux du XVIe siecle.

Оглавление

Обращение к пользователям