4. Правительница Франции

В течение Рождественского и Пасхального постов 1559 г. проповедники гневными возгласами колебали стены церквей. Экзальтация, до которой они доводили толпу, доказывает, какое давление оказывалось на короля, прежде намеревавшегося вести либеральную политику. Раздавались вопли: «Смерть лютеранам!» Народ «искал жертвы для мщения наугад, жаждал убивать, и неважно кого. Один студент у церкви Св. Евстахия имел несчастье рассмеяться во время проповеди. Некая старуха заметила и указала на него. Он был убит в один миг».27 В марте жуткие сцены разыгрались в церкви Невинноубиенных младенцев. Там убивали не глядя, в частности одного дворянина-католика и одного каноника.

1

Париж в XVI веке

2 июня появился Экуанский эдикт, подлинное объявление войны, после которого протестантам не осталось иного выбора, кроме как между бегством и мятежом. Чтобы применить подобный закон, требовались магистраты, рвение которых не вызывало подозрений. Итак, Парламент не скрывал более своего снисходительного отношения к новым идеям. Президент Парламента Антуан Фюме вызвал аплодисменты, страстно критикуя Церковь. Он заключил, что требуется собор, дабы исправить заблуждения еретиков.

Генрих II, крайне взволнованный, велел Парламенту, дабы тот осуществлял внутреннюю цензуру, названную меркуриальной. Вследствие бурных дискуссий магистратов назревала потребность во вмешательстве. Король лично явился тогда в Парламент с коннетаблем и Гизами. Хранитель печати предложил советникам высказывать мнения. Но наивный властитель не добился желанного повиновения.

Не вызывающие подозрений католики (Сегье, Арле) страстно отстаивали прерогативы парламентариев, Клод Виоль и Луи дю Фор требовали созыва собора. Затем Анн дю Бург, недавно помиловавший четырех осужденных в Тулузе еретиков, произнес дерзкую речь, где бичевал развращенность известных прелатов (подразумевался кардинал Лотарингский) и взял под защиту протестантов: «Не виновны в оскорблении Величества те, кто упоминает короля в своих молитвах, кто желает восстановить Церковь, которая рушится. Или кто-то полагает, что это пустяк — осуждать людей, которые из пламени призывают Иисуса Христа? Результат моих изысканий таков, что доктрины лютеран подтверждены Писанием, в то время как папские основаны лишь на человеческих представлениях».

Дю Бург требовал созыва «доброго, святого и свободного собора». А пока он не состоялся, надлежит отсрочить казни верующих, «исключая анабаптистов, серветистов28 и прочих еретиков». Это ограничение, исходившее от мученика на вершине могущества, показывает, насколько тесны были тогда границы терпимости.

Король вне себя собственноручно вырвал из протокольной книги листы, на которых должны были быть изложены эти заявления. После чего приказал коннетаблю лично арестовать Дю Бурга и Дю Фора. Наутро Фюме, Дю Ферьер и некоторые другие также были заточены в Бастилию.

Месяц спустя протестанты славили справедливость Божью. Генрих II умер, получив в ходе схватки на копьях удар в глаз от Монтгомери, капитана шотландской гвардии. Перед тем как скончаться, он совершил непростительную ошибку, призвав Филиппа II стать защитником его сына и его народа. Король испанский получил, таким образом, великолепный предлог вмешиваться в дела Франции.

Новый монарх, Франциск II, был совсем юнцом, скудоумным, необузданным, нездоровым, рабом прекрасных глаз Марии Стюарт. Большего и не требовалось, чтобы монархия скатилась к тому уязвимому состоянию, до которого ее традиционно доводит несовершеннолетие властителя. Как правило, в таких обстоятельствах большие вельможи возвращаются к феодальным порядкам и стремятся развалить все, что сделано династией для централизации. Предоставив всю полноту власти Гизам, дядьям своей супруги, король не мог не побудить их вспомнить свой давний замысел, который грозил конфликтами убеждений, финансовым развалом и общим несогласием в стране. Даже иноземец содрогался от надежды и вожделения. «Полагаю, настал благоприятный миг для всех тех, кто желает посчитаться с Францией», — писал английский посланник Трокмортон. Как и его испанский коллега Шантонне, он готов был, не жалея усилий, вбивать клинья раздора.

У Гизов не было недостатка в политических и военных дарованиях. Но, помышляя в первую очередь о могуществе своего дома, они вели себя с первых дней как вожди партии, осыпали благодеяниями свою клиентелу и портили настроение принцам крови, высшей знати, значительной части населения. По великолепному выражению герцога де Леви-Мирпуа, государство сделалось необъявленной республикой, не имевшей преимуществ ни провозглашенной республики, ни твердой монархии.

Защитой от страстей группировок, от грозящей гражданской войны, от ненасытности вельмож и предприятий иноземцев оставался последний бастион — королева-мать, эта итальянка, столь долго отстранявшаяся от дел, эта полная женщина, отныне неизменно облаченная в траур, который с двадцати пяти лет придавал Золушке сходство с ее очагом. И какой бы неутешной ни сделала ее утрата супруга, Екатерина Медичи, сбросив маску, немедленно явила двору свой подлинный гений. Сын боготворил ее. Он писал в начале каждого своего публичного обращения: «К удовольствию королевы, моей матушки и госпожи, и вполне соглашаясь с ее мнением, повелеваю». Пустые слова. Осыпанная почестями, госпожа Медичи еще чувствовала груз своего купеческого происхождения и слабость перед лотарингскими князьями, с которыми благоразумно старалась не сталкиваться. И хотя у нее были совершенно иные намерения, она предоставила новому правительству в течение нескольких месяцев заниматься преследованием протестантов. Анн дю Бург погиб на костре. Кальвинисты встретили эту жертву со странной радостью. Некоторые пасторы в открытую ликовали: у «новых христиан» появился мученик, «который не был ни разносчиком, ни рабочим, ни монахом-расстригой, ни школяром»! Между тем оппозиция подыскала себе вождя. Подобную роль взял на себя первый принц крови Антуан де Бурбон, король Наварры, личность нелепая, непостоянная, не имевшая никакого престижа; его брат Луи, принц де Конде, охотно его заменял. Этому младшему брату опостылело существование без всякого веса, без власти над кем-либо, без средств. Ему не занимать было храбрости, честолюбия, пыла, великого легкомыслия, прискорбной склонности к любовным безумствам. В его обращении отнюдь не религия сыграла ведущую роль. Взять реванш за несправедливость своего жребия — вот что ему требовалось, найти средство оказаться на равных со своими кузенами Гизами, которым бесстыжая фортуна предоставила первенство в ущерб ему. Лицом к лицу с поборниками Церкви, он взывал к древнему монархическому праву, в силу которого принцы крови могли расценивать иностранных регентов как узурпаторов. «На стороне Лотарингцев были их дела, на стороне Бурбонов традиция. Так сложился лейтмотив религиозных войн».29 Конде оказался почти один-одинешенек среди вельмож в своем желании испытать силу. Гизы опасались его. К концу зимы 1560 г. они решили последовать совету королевы-матери и Колиньи, тогда тесно объединившихся, и, вопреки своей прежней политике, обнародовали Амбуазский эдикт, который упразднял Экуанский. Кальвин провозгласил: «Если прольется хоть капля крови, из нее потекут реки. Лучше бы всем нам сто раз сгинуть, чем стать причиной того, что самое имя христианства и Евангелие окажутся настолько отданы на поругание». Но у себя в Женеве, где Отман написал «Тигра», направленного против кардинала Лотарингского, эмигранты были опасно возбуждены.

Во Франции многие «кадровые» капитаны, оставшиеся без гроша после заключения Като-Камбрезийского мира, искали, кому бы предложить свою шпагу. Англия щедро субсидировала и тех, и других. Королеву Елизавету немало тревожило, что Франция и Шотландия объединились посредством брака Франциска II и Марии Стюарт. Она жаждала к тому же вернуть Кале. Нынче нам известно, что ее посланник Трокмортон был главной пружиной Амбуазского заговора. Поскольку принц Конде не желал, чтобы его роль открылась слишком рано, авантюрист по имени Ла Реноди собрал по его поручению отряд, который должен был захватить Франциска II в Блуа. Переворот вполне мог удасться, и легко вообразить себе чудовищные последствия, которые бы он имел, если бы адвокат д’Авенель, которому Ла Реноди неосмотрительно доверился, не предупредил кардинала Лотарингского. А это привело к тому, что заговорщиков схватили близ Амбуаза, где нашел убежище двор, а затем состоялась массовая казнь. Отец тогда восьмилетнего Агриппы д’Обинье заставил своего сына любоваться повешенными на зубцах стены.

— Дитя мое, — сказал он, — ты не должен щадить своей головы, чтобы отомстить за этих достойных вождей. Если ты пожалеешь себя, заслужишь мое проклятие.

«Эта сцена, — писал Луи Мадлен, — достойна пристального внимания. Здесь видится то ужасное будущее, которое Франция получила на полвека».

Канцлер Оливье скончался от горя. Екатерина Медичи преуспела в том, что назначила его преемником Мишеля де Лопиталя, последовательного врага фанатизма и твердого защитника интересов государства. В течение нескольких месяцев чаша весов снова склонилась к либерализму. Роморантенский эдикт, творение королевы-матери, на словах осуждавший сторонников Реформации, позволил им избежать инквизиции, которой требовали гизары.30 Были созваны Генеральные Штаты. Но жестокие сцены множились по всему королевству. В Лионнэ, в Дофинэ, в Провансе католики и протестанты уже истребляли друг друга под руководством людей, равно решительных и кровожадных. И если Колиньи поддерживал политику Екатерины, то Конде подстрекал к новым заговорам.

Теперь Гизы могли перейти к репрессиям и позаботиться о гибели кальвинистских принцев крови. Призванные в Орлеан, король Наваррский и принц Конде были арестованы. Одного собирались умертвить тайно, другого возвести на эшафот. В последний миг колебания Франциска II спасли жизнь Антуана. Его брат, представший перед судебной комиссией, ждал смертного приговора. Однако не он выбрал свою смерть, это сделал ребенок, раздавленный тяжестью королевского венца. 5 декабря 1560 г. Франциск II скончался, и Екатерина Медичи, ублажив, запугав или перехитрив всех власть имущих и все партии, сделалась главой правительства. «Она вознеслась до первого ранга шагом столь рассчитайным и движением столь изящным, что даже движение воздуха не выдало ее перемещения».31

Регентша? Королева не получила даже этого титула. Единовластная правительница Франции. Когда вельможи явились приветствовать нового короля Карла IX, мальчика десяти лет, они застали близ него его мать, которая ответила на приветствия. Этого достаточно. Наутро со славой возвратился коннетабль и распустил гвардию, созданную Гизами. Он был уверен, что перехватит бразды правления, а стал всего-навсего восьмым в Тайном Совете у этой флорентийки, которую недавно ни в грош не ставил.

«Королева делает все», — станут вскоре писать иноземные посланники. И в действительности, она управляет, ведет переговоры, произносит речи, дает указания своим посланцам, приглядывает за тем да за этим, заботится о сыне, мчится с одного конца королевства в другой, едва ли не одна заходит в лавку, чтобы узнать настроения простолюдинов, распределяет поручения, милости, бенефиции, принимает доклады своих агентов, вмешивается в личную жизнь своих фрейлин, дает распоряжения о празднествах, возводит дворцы и проявляет порой, если верить Монморанси, таланты военного вождя. Читая ее обильную переписку,32 не перестаешь восхищаться ее оптимизмом, изящным юмором, здравым смыслом, противостоящим, как она говорит, безумию «затуманенных мозгов». Королева-мать вынуждена была сделаться лекарем для больной страны; однажды она оправдается, что «применяла все травы против ее недугов».

* * *

После первого заседания Генеральных Штатов канцлер заявил:

— Забудем эти дьявольские слова: гугеноты, паписты! Нельзя так называть христиан!

Вскоре королева добилась вступления Колиньи в Совет. Она использовала незатухающую вражду между кланами Гизов и Монморанси-Шатийон (Колиньи). Но угроза со стороны государства, нависшая над фаворитами-расточителями Генриха II, сблизила коннетабля с его старыми врагами. На Пасху 1561 г., «день, который История пометит мрачным багровым цветом»,33 Монморанси, Гиз и Сент-Андре образовали католический Триумвират, который тут же потребовал, чтобы королева «выбрала ту или другую сторону». Казалось, что, вынужденная им противостоять, флорентийка выскажется за Реформацию. Теодор де Без в своем письме Кальвину называл ее «наша королева». Католические проповедники говорили о недействительности присяги, данной монарху-отступнику. Когда закончилась коронация, кардинал Лотарингский сказал Карлу IX:

— Как только вы согласитесь переменить религию, с вашей головы в тот же миг сорвут корону.

И все же обращение короля представлялось возможным. Известно, что маленький монарх в открытую насмехался над епископом, а его брат Генрих играл в гугенота и бросил в огонь молитвенник их сестры Маргариты.

Совещание в Пуасси разрешило проводить открытую полемику прелатов и пасторов. Никто не жалел ни таланта, ни знаний. Тщетно. Положение оказалось прескверным. Рано или поздно неизбежны были призывы к оружию. С поразительным упорством Екатерина, несмотря на угрозы Филиппа II и триумвиров, отказывалась идти им навстречу. Ее Январский эдикт (1562), разрешивший отправлять реформированный культ вне стен некоторых закрытых городов и явившийся прообразом Нантского эдикта,34 был поистине революционным. Разрешив сосуществование двух религий, племянница Римских Пап совершила святотатство и расколола единство королевства. Так рассудило общественное мнение, так рассудили Гизы. Екатерина спросила у Колиньи, на какую помощь она может рассчитывать против Лотарингцев и против испанцев.

— Две тысячи пятьсот церквей предложат вам свое достояние и людские жизни, — ответил адмирал.

Королева тайком иногда лично следила за одной протестантской церковью, чтобы проверить, как ее посещают. И умышленно поощряла протестантов стать военной и боеспособной партией. «Если бы политический дух реформатов достиг высоты их веры, они бы дружно откликнулись. Но отклик не был единодушным, и страна оказалась на грани войны, которой так хотела избежать».35 Несмотря на явно близкую ее опасность, флорентийка сохраняла неколебимое хладнокровие. У делегации парижан, негодовавших из-за того, что некое здание было отведено для протестантских богослужений, она спросила:

— Так вы желаете, чтобы они мокли под дождем?

— Сударыня, — ответили ей, — если не будут мокнуть они, мокнуть предстоит вам и вашим детям.

Крутой вираж властителя Наварры, который, в страхе потерять свое крошечное королевство, вступил в союз с Триумвирами, стал суровым испытанием. А 1 марта 1562 г. буря пронеслась по Васси. Франсуа де Гиз на пути к Парижу встретил около тысячи протестантов, слушавших проповедь в риге и тут же преградивших ему дорогу. Последовала их стычка с его эскортом. Герцог, на которого обрушился град камней, дал своим людям приказ прорваться. Шестьдесят гугенотов погибли, двести пятьдесят были ранены. Было ли это избиение преднамеренным, как потом настойчиво утверждала потерпевшая сторона? Об этом и поныне спорят. Упомянем, что в свой последний час Гиз утверждал обратное. Не так-то просто представить себе злой умысел в подобных обстоятельствах. Как бы то ни было, а эта жуткая «неприятность», по словам Лотарингца, прямым ходом повела к террору, и обе стороны принялись состязаться в жестокости. Королева укрылась в Фонтенбло. И столь велик был ее ужас перед Гизами, что она решительно передоверила королевство протестантам. Она направила не меньше четырех писем к Конде, зовя его примчаться и заклиная «спасти детей, их мать и королевство».

Торжественный миг. Нескольких сотен кавалеристов, окруживших Фонтенбло, было бы достаточно, чтобы Бурбон стал защитником Короны, и протестанты оказались бы легализованы. Но голова принца Конде для политики не годилась. Он что-то заподозрил, стал вилять и упустил шанс, за который не преминули ухватиться его противники. И тогда Триумвиры завладели двором. Став их пленницей, скомпрометировав себя письмами, которые Конде по глупости обнародовал, правительница королевства утратила свою власть.

Провинции стали между тем театром того, что Мишле назвал премьерой Варфоломеевской ночи. Ярость фанатиков дошла до предела. Били в набат. В деревнях священники повели свою паству уничтожать еретиков. Все гугеноты оказались под угрозой истребления. Дворяне еще колебались и медлили. Их призывали к бою женщины, принцесса де Конде и прежде всего госпожа де Колиньи (Жанна де Лаваль). Адмирал прекратил сопротивление, когда его супруга сказала ему:

— Я призываю вас во имя Господа присоединяться к нам, или я стану свидетельствовать против вас на Страшном Суде!

Однако Екатерина писала ему: «Вы, который всегда вел себя как добрый патриот, покажите сейчас, что ни Вы, ни Ваши братья не желаете стать причиной гибели Вашей родины».

Но протестанты все-таки взялись за оружие и, в сущности перейдя к мятежу, совершили то, что менее чем месяц назад превратило бы их в защитников закона. Война с самого начала велась по-варварски. Ничуть не заботясь о той самой родине, защитить которую призывала одна только «флорентийская торговка», Триумвиры обратились к Испании, а протестантские вожди к Германии. Видам Шартрский, Робер де Ла Э и Брикемо, посланные за Ла-Манш, заключили Хэмптон-Кортский договор, по которому Елизавета обещала своим единоверцам десятитысячное войско и сто тысяч крон. А в обмен ей будет возвращен Кале и отдан в залог Гавр. В одном секретном пункте шла речь о Руане и о Дьеппе. Негодование было велико даже среди знатных гугенотов, многие из которых покинули армию. Конде и адмирал обвиняли своих посланцев в превышении полномочий, но англичане тем не менее оккупировали Гавр, отданный им его губернатором, самим Колиньи. Королева так и не простила этого своим старым друзьям. Впервые она заговорила о том, чтобы «схватить зачинщиков этой сдачи и примерно их наказать». Она неутомимо пускалась в дорогу, вела переговоры и битвы, стремясь в отчаянии воспользоваться хотя бы успехом той или другой стороны. К счастью, судьба оказалась на ее стороне.

Король Наварры Антуан пал при осаде Руана, Сент-Андре — в бою под Дрё, Монморанси угодил в плен к протестантам, Конде, соответственно, к католикам. Франсуа де Гиз, победитель при Дрё, похоже, единственный оставался на коне. Он осадил Орлеан, главную твердыню гугенотов. Накануне своего вступления в город он пал от пуль фанатика Польтро де Мере.

— Эта смерть, — воскликнул адмирал, едва узнал о случившемся, — самое великое благо, какое могло бы выпасть этому королевству, Церкви Божьей и в особенности мне и всему моему дому!

Он решительно отрицал свою причастность к убийству, признавая тем не менее, что Польтро служил ему как шпион, и с презрением добавляя:

— Я его не совращал.

У современников не имелось ни малейшего сомнения в виновности адмирала, они также подозревали, что здесь не обошлось без королевы, главной, кто выиграл от этого преступления. Сэр Томас Смит, английский посланник, поставил в известность свою государыню.

Так подстрекала ли ученица Макиавелли Колиньи убить Франсуа де Гиза, как десять лет спустя, несомненно, подстрекала Генриха де Гиза убить Колиньи? Все с удивлением наблюдали, как королеваа чуть не упала в оборок на похоронах герцога, когда кропила святой водой. Позднее представлялись компрометирующими два ее высказывания Таванну:

— Эти Гизы желали стать королями. Я позаботилась у Орлеана, чтобы этого не случилось.

И Савойскому посланнику:

— Вот труды Господни. Те, кто желал моей погибели, мертвы.36

Немецкий историк Т. Б. Эбелинг приобрел в 1872 г. странный документ, имеющий отношение к встрече между Польтро де Мере и неким Альбанусом, агентом королевы-матери. В этом письме, написанном на латыни Альбанусом и адресованном другому агенту Екатерины, сообщается, что Польтро, уязвленный, что не получил от Колиньи достаточного поощрения, напротив, сполна получил награду от королевы-матери. Госпожа Медичи не только подтолкнула его к покушению на Гиза, но и к тому, чтобы обвинить адмирала.37

Кто такой Альбанус? По некоторым данным — Арно де Сорбен де Сент-Фуа, духовник короля, по Пьеру де Вэсьеру — Пьер д’Эльбен, позднее исповедник Ее Величества. Сходство плана, который он представил Екатерине, с тем, который флорентийка позднее умело разрабатывала накануне Св. Варфоломея, несомненно, поразительное.

Как бы то ни было, с тех самых пор Лотарингцы стали лелеять месть Шатийонам. Ко всяческим общественным бедствиям добавилась вендетта. В то время как главы двух кланов сгинули, Екатерина осталась, деятельная и оживленная. Конде, находившийся в плену, еще больше был пленен своей возлюбленной, мадемуазель де Лимей, одной из красавиц Летучего Эскадрона, которые, как истинные Далилы, служили политике королевы-матери. Вопреки Колиньи он подписал Амбуазский мир. Опьяненные добычей, изнуренные резней, участники войны рассеялись. Впрочем, королева-мать сохранила своих наемников под командованием капитана Шарри, грубого и верного солдафона. И с подобной поддержкой она смогла три года спустя возбудить процесс против Колиньи по делу Гизов, подавить большую часть очагов местного возбуждения, заставить магистратов осуществлять правосудие без всякой оглядки на религию обвиняемых. Против англичан, которые отказались оставить Гавр, она задействовала необычайное движение национального единодушия. «Отсюда и до Байонны все кричат: «Да здравствует Франция!»» — писал коннетабль, ведя на штурм этого города войско, где бок о бок шагали, как братья, католики и протестанты. Однако когда королева провозгласила, что Кале возвращается к французской короне, Англия разорвала Като-Камбрезийский договор. Гавр капитулировал. Елизавета в неистовом гневе вынуждена была все же подписать Труасский договор, который недвусмысленно возвращал Кале Франции. Духовенство оплатило военные расходы (1564).

Победа Екатерины была полной. Лишь одно облачко омрачало ее радость: убийство Шарри, совершенное среди бела дня на мосту Сен-Мишель г-ном дю Шателье-Порто, человеком адмирала. Королева очень любила этого верного служаку. Опасаясь повредить сооружению, столь заботливо возведенному, она замяла дело, но у нее появился новый повод желать обрушить месть на Колиньи. Флорентийка могла гордиться своими трудами: мир восстановлен, вельможи обузданы, воцарилось некое подобие терпимости, англичане побеждены, права монарха защищены, Кале возвратился Франции. И все — за тринадцать месяцев. Немного спустя Екатерина пострадала при падении с лошади, да так, что пришлось делать операцию. Если бы она скончалась, история, несомненно, поставила бы ее наравне с Бланкой Кастильской и Анной де Божё.

 

[27]Michelet, Histoire de France, t. IX, p. 164.

[28]Последователи Мигеля Сервета, сожженного по подстрекательству Кальвина.

[29]Jean Heritier, Catherine de Medicis.

[30]То есть сторонники герцогов Гизов, ультракатолики.

[31]Mariejol, Catherine de Medicis, p. 87.

[32]Мы располагаем примерно семью тысячами ее писем.

[33]Michelet, op. cit., p. 245.

[34]Подытожившего религиозные войны в 1598 г.

[35]J. Vienot. Histoire de la Reforme francaise des origines a’ l’edit de Nantes, Paris, 1926, p. 356.

[36]Письмо Шантонне Филиппу II от 12 апреля 1563 г. Archives Nationales, К. 1 439, № 51.

[37]Письмо было частично опубликовано в Bulletin de I’Histoire du Protestantisme, p. 147–152. Впоследствии Эбелинг его не сохраниил, и неизвестно, что с ним стало.

Оглавление

Обращение к пользователям