1. «Госпожа змея»

Варфоломеевские события за пределами Франции вызвали невероятное потрясение. Но люди XVI века воспринимали вещи иначе, чем люди XX. В этом случае они испытали одновременно энтузиазм, гнев, восхищение, ужас, негодование, зависть, но в целом — оцепенение. Не было слышно никаких криков протеста, которыми сегодня ответили бы на такое деяние.

Не считая нескольких посвященных, ни католики, ни протестанты не представляли себе охватившего двор безумия и внезапный характер преступления. Одни прославляли, другие осуждали коварство и скрытность, с какими операция была затеяна, а затем доведена до конца. Люди чести осуждали христианнейшего короля за то, что нарушил свое слово. Не заметно, однако, ни ужаса, ни презрения, которое, как нам могло бы показаться, должны были достаться на долю короля. Мало того. Впервые полубезумец стал видеться в образе подлинного суверена. Стали верить, что он способен вести себя по отношению к подданным как вели себя по отношению к своим Филипп II и Елизавета. Поверили, что он способен обманывать и метать молнии. В несколько дней его престиж вырос настолько, что Анжу, попавший в тень, познал самую горькую досаду.

Совсем иные заботы одолевали королеву-мать, постоянно уделявшую внимание вражде своих сыновей.

Екатерина, столь долго воплощавшая творящую мир Пенелопу, проиграла с далеко идущими последствиями безрассудно начатую предупредительную битву, в которой с самого начала все вышло из-под ее контроля. Но это «великое безумие», согласно выражению тосканского посланника, будет еще значительное время приносить ядовитые плоды. В настоящий же момент война, которой удалось избежать, и ослабление, пусть не уничтожение протестантской партии, поддерживают флорентийку в прекрасном настроении, дают ей дерзость взять на себя необычайную задачу, которую ставит перед ней стечение обстоятельств: получить с католических держав «плату за кровь» и создать новые связи между Францией и протестантским миром.

«Эта королева не верует больше ни в Бога, ни в святых», — написал однажды нунций Франджипани. Екатерина, в сущности, и не верила ни во что, кроме блага государства. Она не испытывала угрызений совести, ибо предупредила воинственные замыслы Колиньи. Ни малейшее сомнение не помешало ей вести неслыханную двойную игру: с одной стороны, она распорядилась выбить три медали в память Варфоломеевских событий и провозгласила восстановление единства веры; с другой стороны, продолжала утверждать, что свобода совести по-прежнему будет соблюдаться, а Сен-Жерменский договор сохранит силу. Двурушничество «Госпожи Змеи», как в шутку называли ее испанцы, приняло грандиозный размах, в то время как Карл IX жил в состоянии непрерывной кровавой истерии, а герцог Анжуйский, совершенно деморализованный, «не произносил и ста слов в день».

Сообщение Сальвиати было не основным источником сведений для Святого Престола. Секретарь Мандело послал в Рим курьера, господина де Жу, который предупредил первым делом кардинала Лотарингского. То было 2 сентября. Кардинал, вне себя, поспешил к папе в обществе французского посланника Фераля.

Григорий XIII вспыхнул бурным энтузиазмом. Не послушав Фераля, который советовал подождать официальных депеш, он приказал устроить фейерверк.

Начиная с 5-го стали прибывать письма: от Карла IX, от герцога де Монпансье, где с яркими подробностями рассказывалось о заговоре гугенотов «с целью возвести на престол короля их веры и отменить любое другое исповедание, кроме их»; письмо Сальвиати (от 25 августа).

Бовилль, курьер Карла IX, был проведен Лотарингцем и Фералем к Григорию XIII. Святой отец приветствовал его не без высокопарности:

— Благородный вестник, Карл, король Франции, носит свое имя христианнейшего монарха не просто как старый титул, дарованный ему, но по праву, которое приобрел недавно, благодаря заслугам в истреблении еретиков, врагов Христовых!

Второе сообщение Сальвиати, указывающее, что королева-мать решила «восстановить католическую религию», вызвало предельное оживление. Госпожа Медичи, вялость которой так часто осуждалась, поднялась до ранга Матери Церкви. Папа приказал петь «Те Deum» в капелле своего дворца.

Между тем кардинал Лотарингский с неудовольствием видит, что вся честь в этом деле выпала Валуа, и желает предотвратить возможный возврат к терпимости. Он приказывает поместить над папертью церкви Св. Людовика надпись, согласно которой Карл IX со славой следовал советам, которые получал. Это должно было одновременно скомпрометировать Святой Престол и приписать Гизам решающую роль.

Кардинал не жалел сил при дворе. Он решил утвердить мнение, что резня увенчивает политику, вдохновленную им и принятую надолго. По его инициативе Камиль Капилупи опубликовал 18 сентября памфлет, предназначенный для защиты этого тезиса. Варфоломеевские события объявлены «Великой победой» Карла IX. Протестанты были убеждены, что памфлет отражает действительность. В течение столетий они оставались при убеждении, что между Святым Престолом и Французским Двором плелся заговор, равно как и поколения ультракатоликов сохраняли веру в заговор Колиньи. Историческая критика, которая быстро раскусила вторую из этих легенд, позднее и с куда большими усилиями избавилась от первой.117

8 сентября Григорий XIII в Сен-Луи де Франсе торжественно возблагодарил Небо «за избавление не только короля Франции, но и всего его королевства, а также Святого Престола от бедствия, которое грозило бы, если бы Колиньи осуществил свой замысел умертвить Карла IX, провозгласить себя королем, поддержать нидерландских мятежников и пойти походом на Италию, дабы разрушить владения Церкви и столицу Рим». Таковы были измышления кардинала Лотарингского.

Никогда ни одно событие не отмечалось в Риме с подобным блеском. Торжественные благодарственные молебны, памятные медали, артиллерийские салюты. «Те Deum» оглашало то одну церковь, то другую, следовали грандиозные процессии, живописцу Вазари сделали заказ на фреску, которая увековечила сцены 24 августа, не упустив и малейшей детали.118

Григорий XIII и Екатерина проявили в ходе событий почти одинаковую наивность. Папа верил, будто Карл IX готов вступить в Христианскую Лигу, а протестанты исчезли из Франции. Королева-мать надеялась, что Святой Отец поддержит герцога Анжуйского в Польше и, более того, побудит французское духовенство выдать немалые суммы, в которых так нуждалась казна.

— Епископ, — сказала она Сальвиати, — в настоящее время представился случай показать мне, властны ли Вы над духом нашего господина Папы, в чем Вы уверяете меня день-деньской, и я верю, он должен быть расположен позаботиться обо мне, равно как и о моих детях, со всем величием и со всею щедростью.

Она быстро разочаровалась. Церковь благословила ее новую политику, но отказалась выделять для нее средства. Флорентийка тоже не скрывала неудовольствия, когда чрезвычайный легат, кардинал Орсини получил поручение передать Их Величествам поздравления Святого Отца.

Это последнее означает, что первосвященническая благосклонность рисковала разрушить хрупкое равновесие интриг, которые плелись.

Григорий XIII был ошеломлен, разочарован, потрясен, узнав о возражениях, выдвинутых против приезда его представителя, среди которых главным была забота не задеть протестантских вождей! Кардинал Орсини долго томился в Авиньоне, прежде чем его посольство сочли уместным. И только 23 ноября он торжественно вступил в Париж. Парижане встретили его безумными овациями, но король находился в замке Монсо, обязанный проводить свою сестру, герцогиню Лотарингскую. В этот период положение уже значительно изменилось, и легат, допущенный наконец к Его Величеству, должен был тонко перемешивать упреки с хвалами. Истинной целью его миссии было склонить Францию к вступлению в Христианскую Лигу. Несмотря на шестинедельные усилия, ему пришлось удалиться с пустыми руками. Перед самым его прибытием Екатерина позаботилась успокоить султана: ее сын ничего не изменит в их прежнем союзе. К великой своей радости избавившись от докучливого льстеца, королева в тот же день призналась:

— Отныне, — заявила она публично, — я не позволю папе запускать руку во французские дела.

* * *

«В то время, как я пишу, они их всех убивают: они их раздевают донага и волочат по улицам, они грабят дома и не щадят даже ребенка. Да будь благословен Бог, который обратил французских государей к истинной вере! И да вложит Он в их сердца рвение продолжать начатое!»

Письмо Суниги, из которого взят этот пассаж, дойдет до Филиппа II 7 сентября. Читая его, бесстрастный монарх впервые в жизни потеряет власть над собой: не сможет справиться со своей радостью. На другое утро, когда он примет французского посла Сен-Гуара, он, ко всеобщему изумлению, разразится смехом. Эти преувеличенные реакции не будут лишены хитрости, ибо он хвалит новых ревнителей церкви за их незаинтересованность.

— Счастлива мать, имеющая такого сына! Счастлив сын, у которого такая мать!

Сен-Гуар ответил не без цинизма:

— Признайтесь, государь, что именно королю, моему повелителю, Вы обязаны тем, что удержали Нидерланды.

В свою очередь, он подтвердил предположение о предумышленности резни. Филипп II с самого начала поверил этому, и поверил даже герцог Альба. Этот последний в письме к Суниге напоминает свои слова в Байонне и «что она (Екатерина) ему предложила». «Я вижу, — заключает он, — что она прекрасно сдержала слово».

Слово! Если она его и дала (7 лет назад), ученица Макиавелли и не помышляла его сдерживать. Просто оно припомнилось ей в ее самый черный час. Разумеется, она показала, что очарована, когда Сунига, вручив ей теплое письмо католического государя, поздравил ее «с тем, что она привела в исполнение то, о чем договорилась с герцогом Альбой в Байонне». Впрочем, дона Диего она не провела. Он взял на себя обязанность развеять иллюзии короля и герцога: «Убийство адмирала было продуманным делом, а резня других гугенотов — следствием внезапного решения», — уточняет он. И в другой депеше: «Они хотели только смерти адмирала и обвинения герцога де Гиза, но адмирал не был убит выстрелом аркебузы и знал, откуда исходило покушение, и тогда, из страха возмездия, они решились на то, что сделали».

Радость Филиппа II, который избежал смертельной опасности, не уменьшилась. «Я испытал, — пишет он, — самое полное удовлетворение, какое когда-либо знал в жизни». Он также послал во Францию чрезвычайного посланника, маркиза Эйамонте, которому поручалось восхвалить всех организаторов резни, от короля до Реца.

Карл IX торжественно сказал дону Диего:

— Я люблю католического государя, как моего доброго брата. И всегда буду хранить мир с подобающими чувствами.

Екатерина подтвердила свое благочестивое рвение и по большому секрету поведала Сен-Гуару, на какую награду рассчитывала: «Я бы желала, чтобы доказательства намерений служить Богу, которые дал мой сын, тем, как поступил в отношении новой религии, послужили к убеждению католического государя дать свою старшую дочь в жены герцогу Анжуйскому». И она жаждала заполучить не только инфанту, но также и королевство для своего дорогого сыночка. В то время как польская корона достается Франсуа д’Алансону.

Еще раз материнская страсть ослепляет госпожу Медичи. Испанцы не чувствуют себя благодарными ей за какие-либо услуги и продолжают относиться к ней самым недоброжелательным образом. Гранвель, получив ложную весть о казни Лопиталя и его жены, поздравляет Морийона, затем себя и добавляет: «Не осмелюсь сказать, что желал бы, чтобы кое-какая другая женщина (Екатерина) получила жилище, которого заслуживает». Морийон отвечает ему: «Она такая же падаль, как Лопиталь и его жена. Помолимся же Господу, чтобы эта Иезавель, которую мы хорошо знаем, поскорее за ними последовала».

Маркиз де Эйамонте прибывает к французскому двору, расточает хвалы и бросает проницательный взгляд на дела королевства. Незадолго до его отбытия королева-мать нанесла мощный удар. В ходе праздника она повернулась в сторону сидевшего с ней рядом Диего де Суниги и сказала ему:

— Я только что исполнила то, что Вы от меня потребовали, и дала приказ губернаторам провинций провозгласить, что все без исключения должны жить, следуя религии, которую исповедует король, мой сын.

Посол отвечал, что готов целовать ей руки и ноги. Карл IX вскоре подтвердил слова своей матери. Он провозгласил: «Во имя Господа! Да пойдет каждый к мессе». Эдикт санкционировал его волю.

Генрих де Гиз, пьяный от блаженства, рассказал госпоже де Немур о заседании Совета: «Король, вдохновленный свыше, не желая оставить ничего, что не согласно с христианской верой, твердо решился… полностью истребить и стереть все, что осталось от этой мятежной заразы». Сальвиати, в свою очередь, пишет: «Есть добрая надежда, что король изгонит из своих владений всех гугенотов». Здесь не имелось в виду повторение 24 августа. Вопрос стоял об организации убийства Вильгельма Оранского, о решительных действиях против Женевы.

Итак, Екатерина открыла карты. Захлестываемая материнским чувством, она поделилась с Эйамонте и Сунигой своими матримониальными проектами. Увы, она была не в ладах с действительностью. После 1565 г. Филипп II и не воображал себе нового союза с Валуа. Франция и Испания оставались непримиримыми врагами.

Даже итальянские князья очень ловко вуалировали свои упреки и крайнее беспокойство:

«Испанцы поднимут голову и воспользуются случаем». Эта мысль, уже выраженная тосканцем Кавриана, устрашила Европу и отразилась в депешах большинства французских посланников: храбростью, с которой они осуждали резню, стоит восхищаться.

Дю Ферьер, представитель короля в Венеции, пылко негодовал, что «такими средствами пожелали нанести столь великий и явный ущерб герцогу Анжуйскому и столь основательно возвеличить короля Испании, что сегодня можно сказать, что он — единственный властитель Христианского мира, который повелевает всеми остальными».

Император Максимилиан, тесть Карла IX, считал, что совершившееся можно обернуть к выгоде его сына, кандидата на польский престол. Он сказал, между прочим, французскому послу Монморену:

— Король и королева-мать совершили нечто весьма скверное и вызывающее сильное неодобрение. Они это еще поймут.

Однако волей-неволей приходилось возвращаться к политике Франциска I. Истребитель еретиков в своем государстве, король Франции должен вне его границ заручиться их дружбой.

* * *

Без труда можно представить, какой шум поднимается в лютеранских княжествах Германии, дружественных Франции, и в протестантских кантонах Швейцарии, ее лучших союзников. Никто не может больше хоть сколько-нибудь верить слову христианнейшего короля. Карла IX называют «изменником, бессердечным злодеем», его представители подвергаются оскорблениям и угрозам. Адмирал вызывает страстное сочувствие народа, у всех на слуху жуткие сцены тех парижских дней.

Что касается принца Оранского, который недавно рассматривал возможность капитуляции герцога Альбы, то он оставляет «всякую надежду на людей» и ждет, когда полностью будет применен так называемый Байоннский план.

Но уже задействованы агенты королевы-матери, в частности Фрегоз, затем вступает в игру лично Рец. Осенью князья, крупные поставщики наемников, поговаривают, что придержат свое негодование, если Карл подкинет им две-три сотни тысяч экю. Весной 1573 г. Фрегоз, заверив их, что его властитель никогда не сблизится с папой и с Испанией, может гарантировать доброжелательный нейтралитет, если не старую преданность германских государств.

В этот миг Варфоломеевские события производят неожиданное действие: отзыв и опалу герцога Альбы, который вскорости будет заменен умеренным правителем, Рекесаном. Таков был результат тайных переговоров между королем Испании и Вильгельмом Оранским, наутро после трагедии. Но Молчаливый хорошо понимал, что лишь исчерпанность казны продиктовала такую позицию Филиппу. Он не замедлил опять обернуться к Франции и признать Карла IX защитником Голландии, в то время как Людовик Нассау, задушевный друг Колиньи, поддержал кандидатуру его погубителя на имперскую корону!

Правда и то, что Англия не пыталась возбуждать ни непримиримости, ни злопамятства.

* * *

Во время резни на глазах у английского посла убили двух его слуг и одного протестантского священника. Сам он оказался в опасности настолько, что герцог де Невер выставил стражу вокруг его дома. Во время первого же затишья он покидает эту резиденцию, так опасно расположенную — в предместье Сен-Жермен, — и бежит искать защиты… дона Диего де Суниги, живущего неподалеку. Именно здесь предложено убежище старому Брикемо, одному из подчиненных Колиньи, чудом спасшемуся.

26 августа Уолсингем послал благодарность королеве-матери за то, что его защитила, и расспрашивал ее о причинах Парижской заутрени. 1 сентября Лансак и Мовисьер, сопровождаемые двенадцатью гвардейцами, явились за ним, чтобы проводить в Лувр.

Карл IX заверил посла в своей преданности Елизавете, выразил надежду, что недавние события не заставят его в этом сомневаться. Он пообещал наказать убийц трех англичан. Екатерина, к которой после этого явился посол, сообщила о заговоре, который удалось пресечь. И гарантировала послу соблюдение Эдикта об Умиротворении. А на следующий день Мовисьер осведомился у него, не прервутся ли его хлопоты в пользу брака его государыни с Алансоном.

— Все, что я вижу, — ответил англичанин, — меня отнюдь не воодушевляет.

Эта реплика обеспечила ему вторую аудиенцию.

— Союз, который мы заключили, — сказала Екатерина, — это союз с Вашей королевой, а не с адмиралом. В чем наш промах?

Уолсингем, не владевший более собой, закричал, что Варфоломеевские события — это вызов протестантским монархам. Не произошла ли резня в силу существования Байоннской конвенции?

Госпожа Медичи, в свою очередь, потеряла хладнокровие:

— То, что Вы упомянули о Байонне, — одна из выдумок адмирала, чтобы натравить нас друг на друга… Будьте уверены, Ваша королева ему ничем не обязана.

Она показала завещание, найденное среди бумаг мертвого. Колиньи, как известно, рекомендовал королю соблюдать равную осторожность по отношению к испанцам и англичанам.

— В этом, сударыня, он проявил себя поистине верным слугой французской короны.

Флорентийка, смутившись, тут же оборвала спор и повела речь о браке д’Алансона. На что Уолсингем потребовал у нее подтвердить свою добрую волю соблюдать Эдикт об Умиротворении, а она ответила, что недавно открывшиеся происки не позволяют больше признавать право на существование реформированной веры.

— В любом случае, гугеноты получат столько же свободы, сколько католики в Англии.

— Наша королева не издавала такого эдикта, а если бы издала, то держала бы слово.

— Она свободна в своих поступках, как и мы в наших.

Уолсингем перешел к самой сути вопроса:

— Может ли Англия, в случае войны с Испанией, всегда рассчитывать на Францию?

— Разумеется. Даже в случае нападения короля Испании, ничуть не трудно пообещать Вам помощь. Единственное наше желание — хранить мир в нашем королевстве.

Вслед за этим положение ухудшили два события: Брикемо был арестован вопреки нормам международного права, а супруга английского посла, которая бежала из столь негостеприимного приюта, стала свидетельницей того, как зарубили двух сопровождавших ее священников возле парижских ворот.

В это же время Елизавета приготовила для французского посла Ла Мот-Фенелона театральную аудиенцию. Следуя необычному церемониалу, весь двор собрался в замке Вудсток и столпился позади королевы, облачившейся в траур. Встреча была мрачной и суровой.

— Я боюсь, — заключила Елизавета, — что те, кто побудил короля отречься от своих законных подданных, могут заставить его отвергнуть и нашу дружбу.

Гнев и страх распространились по Англии. Епископ Лондонский потребовал в ответ на резню голову Марии Стюарт. Королева отозвала Уолсингема, которого обязала перед отбытием выразить страстный протест королю и королеве-матери. Тот выполнил поручение, но не спешил покидать Париж. Елизавета не могла обойтись без того, чтобы не дать некоторое удовлетворение общественному мнению. В действительности ее чувства ничуть не походили на те, которые выражали ее представители и которые звучали в ее речах.

Дочь Генриха VIII и Екатерина Медичи поддерживали под псевдонимами тайную переписку,119 от которой, к несчастью, почти ничего не сохранилось. Две королевы судачили о разных вещах с большой свободой, и, кажется, не приукрашивали свои мысли. Ни одну из них в действительности не заботили средства, которые другая пускала в ход против своих непокорных подданных. На слова Екатерины: «Она свободна в своих поступках, как и мы в своих», точно эхо, отзываются Елизаветины: «Каждый поступает по своему разумению, как сочтет наилучшим». Королева Англии не испытывала ни малейших сомнений касательно своего изрядного вклада в бедствия собратьев по религии. Она хотела отвадить французов от Нидерландов, что ей в скором времени удалось. И вовеки не простила Колиньи Гаврского дела, отчего не оплакивала его кончину. Самодержавная владычица, готовая чуть что позвать палача, она не могла примкнуть к партии подданного — мятежника, пусть даже он прощен, против другого деспота. Духовная глава своей церкви, она осуждала демократические тенденции французских кальвинистов. Наконец, ей требовалось долго выжидать и лавировать, чтобы тридцать лет спустя обеспечить свой триумф.

 

[117]Во втором издании произведения Капилупи, появившемся в октябре, кардинал уже не так радикален.

[118]Ликование, надо сказать, заметно поумерилось, когда до Рима дошли точные рассказы о творившемся в Париже. Папа отказался принять Моревера. Он велел передать ему: «Я скорблю, что среди стольких мертвых невинных ничуть не меньше, чем виновных». Но не отменил заказ на фреску Вазари.

[119]Испанский и тосканский послы признают тем не менее ее существование. Они то и дело на нее ссылаются.

Оглавление

Обращение к пользователям