IV

Letyshops [lifetime]
Letyshops [lifetime]

Они сидели в маленькой беседке, обвитой непроницаемой стеной плюща и дикого винограда — и тетя Душа и Владимир Пронин.

Он снисходительно поглаживал её худенькую ручку своей сильной, волосатой рукой и с небрежным вниманием взрослого, внимающего лепету ребенка, слушал ее.

Если бы тетя Душа не была так детски чиста и трогательно наивна, она наверное уловила бы скучающее выражение в глазах своего милого, но тетя Душа была так счастлива одной его близостью, что всякое подозрение в её душе было бы неуместно. А Владимиру Пронину было положительно скучно в обществе этой наивной и так некстати состарившийся женщины. Поэтому он несказанно обрадовался появлению в дверях беседки бледненькой Симочки, облеченной в какую-то смесь серых, белых и черных траурных цветов.

— Дядя Володя! дядя Володя! — звонко защебетала Симочка, — куда вы опять скрылись? Я вас всюду ищу! Я вам хотела показать выводок щеглов. Идемте, успеете еще налюбезничаться с тетей Душей, — добавила она с чуть заметной ревнивой досадой, взглянув на вспыхнувшую тетку, и ударила концом зонтика по острому носку своего щегольского ботинка.

— Идемте. Я готов! — поспешил вскочить со своего места Пронин, — а вы, Душа, с нами?

— Конечно, с вами. — постаралась в тон ему весело крикнуть тетя Душа, но что-то словно ущипнуло ее за сердце.

Все трое вышли из беседки. Гнездо щеглов, отысканное Симочкой, было в самой чаще большого, в рост человеческий высокого малинника. Чтобы попасть туда, надо было перебраться по узким мосткам, небрежно переброшенным через довольно глубокий и быстрый ручей.

— Ай, я боюсь! Дядя Володя, перенесите меня на ту сторону, у меня кружится голова! — вскрикнула едва успевшая вступить на мостки Симочка.

И Владимир Пронин легко и свободно поднял ее на грудь и, осторожно прижимая к себе свою хрупкую ношу, понес на противоположный берег.

И снова сердце тети Души словно ужалила незримая змея.

Ей казалось теперь или то было игрой взволнованного воображения, что её Владимир смотрит на Симочку гораздо более нежно, нежели следует смотреть будущему дяде на будущую племянницу, и что у самой Симочки, вдруг внезапно затихшей в руках этого богатыря, глаза стали глубокими и темными, какими еще никогда не видала их тетя Душа. Она стояла посреди мостков, дрожащих под тяжестью её тела, и ждала, когда Владимир спустит на землю свою ношу и вернется за нею.

Но он не вернулся. Не вспомнил о ней. Ни он, ни Симочка.

Они, казалось, вовсе позабыли о тете Душе, одиноко и беспомощно стоявшей на утлой дощечке в ожидании помощи. Благополучно добравшись до противоположного берега, они углубились в непроходимую чащу малиновых кустов. Их звонкие голоса, по мере отдаления звучали все тише и глуше и, наконец, их почти не стало слышно…

А ядовитое жало невидимой змейки все сильнее, все чувствительнее пронизывало сердце тети Души. Оно проникало все глубже и глубже в самые недра его, вызывая этой мучительной болью крупные слезы ей на глаза.

Голоса в малиннике стихли. Тетя Душа тяжело вздохнула и осторожно, бочком, стала продвигаться по узким мосткам к берегу.

— Не надо… бояться… не надо, — беззвучно и бессознательно шептали ее побелевшие губы… — Это как жизнь! Два берега и там… две вечности: до бытия и после него. Жизнь — те же мостки. Прошла по ним без посторонней помощи, авось и теперь не упаду в воду…

И уже твердым шагом она подошла к берегу и, взобравшись на него, подняла прекрасные, полные слез глаза к небу.

А сердце её ныло тоской…

Оглавление