О Ткаче

Скользя по вырубленным в скале ступеням, вчетвером они поднимались к башне. Тахин рвался идти первым, но ему не дали. Лед под ним шипел и вскипал пузырями.

— Все равно мне, хоть вам будет легче…

Но Эртхиа упрямо полез вперед, а за ним Дэнеш и У Тхэ, потому что сил больше не было это видеть. Всю бесконечную осень, всю вечность унылых моросей и беспощадных ливней, всю зиму непроглядных метелей, сугробов по грудь, морозов, от которых небо звенело тонким зловещим звоном, весь путь, с тех пор, как, повернув на север, они пересекли степь между гор и через непроходимые леса шли и шли и вышли к Последнему морю и пошли на закат по его берегу, так у точно надеясь не пропустить баши Ткача, — все эти бессчетные дни Тахин был для спутников спасением и единственной надеждой. Он был их огнем, согревал промокших до нитки и до костей продрогших, не давал замерзнуть насмерть морозными ночами, он был огнем неугасимым, единственной надеждой на безлесных пустых берегах.

Но Дэнеш, Эртхиа, У Тхэ знали: время пути было для Тахина временем пытки. Вода, льющаяся с небес, вода тающих под его шагами снегов причиняла ему боль, не было ему отдыха от нее.

И когда берег поднялся и навис над гремящим прибоем, когда показались обнажившиеся от ветра каменные горбы и Тахин смог выбирать себе удобный путь и хотя бы изредка отдохнуть от пытки, улыбки вернулись на лица его спутников, иссеченные ветром, обожженные морозом, исхудавшие.

Они стали двигаться быстрее и вскоре увидели перед собой скалу среди скал, указывающую ввысь воздетым перстом одинокой башни, сложенной из валунов, к подножию которой карабкалась узкая лестница со ступенями неравной высоты. Она начиналась так низко, что волны окатывали нижние ступени и брызги доставали едва не до середины лестницы, и там она была покрыта рваной ледяно коркой.

Им пришлось спуститься к началу лестницы и начать медленный, трудный подъем, и одолеть его. А наверху их ждала распахнутая дверь и на пороге хмурый человек, закутанный в меховой плащ. Он подал каждому из них руку, помогая преодолеть последние ступени и выбраться на узкую каменную площадку. И только Тахин помотал головой и не принял руки. Хозяин башни посмотрел в его глаза и кивнул.

— Не мне, — сказал он.

И широким взмахом руки пригласил их в башню.

— Я знаю, зачем вы пришли. Но прежде всего вы трое спуститесь вниз. Горячая вода и сухая одежда, а после — сытный ужин и теплые постели. И ни слова о деле до завтрашнего утра. Вот дверь, вот лестница, факелы горят, вода кипит. У меня нет слуг, послужите друг другу по-братски.

— А ты, тебе нужно другое, — сказал он, обращаясь к Тахину. — Оставь беспокойство о твоих спутниках и отдохни. Все вы здесь в безопасности — до утра.

— А что за беда нагрянет утром? — спросил Тахин, едва шевеля бледными губами. Они дошли, и теперь силы оставляли его.

— Утром твои спутники захотят торговаться с Судьбой, и тут я ни за что не ручаюсь.

— В чем же опасность?

— В том, что выбор за ними. Тот, кто не видит дальше десяти шагов, — как ему выбирать на распутье.

— А они на распутье?

— Здесь все на распутье. Оставь это. Всегда и везде человек на распутье, даже не зная. Глаза у тебя закрываются и ноги тебя не держат, ты бледен, твой огонь едва дышит. Оставь заботы. Нет у меня для тебя ничего мягче камней моего очага. Ложись и спи. Этот огонь вернет тебе силы. Твой путь еще долог и цель твоя из тех, что недостижимы.

— Ошибаешься, Ткач. У меня нет цели и нет пути, кроме пути моих друзей.

— Ошибаешься, Пламень. У тебя есть цель, и ты ее знаешь, и она тебе желанна.

— Она недостижима.

— Я так и сказал. Ложись здесь. Твои спутники разумны и не затаят обиды, если ты не сядешь за трапезу с ними. Вот твое омовение, трапеза и ложе. Спи.

И едва голова в тускло-медных спутанных кудрях опустилась на камни очага, едва сомкнулись блеснувшие новым золотом ресницы, едва огонь коснулся зарумянившейся щеки, Ткач подхватил пальцами завившуюся, заигравшую бликами прядь и скрутил, и помял, как бы примериваясь к пряже. Покачал головой. Глаза его опустели, налились иным, отдаленным светом.

— Ты увидишь больше, чем могут увидеть глаза, и ослепнешь, и красота сожжет в тебе то, чего не одолело пламя. Останется то, что неодолимо. Спи. Это еще далеко.

И выпустил прядь, и сунул в рот обожженные пальцы.

Когда Дэнеш, Эртхиа, У Тхэ вошли наверх, они увидели огромный зал, высокие стены которого увешаны коврами всех видов, какие бывают на свете, и войлочными кошмами в крючковатых узорах, и густыми ворсистыми, и мохнатыми беспорядочной пестроты, и жесткими тугими из грубой шерсти, и составленными из кусочков меха, и даже циновками, какие делают в стране Ы. Посреди зала жарко пылал огонь. Тахин свернулся, положив голову на камни, обрамлявшие круглый очаг, концы волос, сильно отросшие за время пути, терялись в пламени, ладони, сложенные под виском, щека, веки и лоб отсвечивали золотым.

Ткач вышел из-за высокого огня. Теперь они могли разглядеть его. У него были темно-серые глаза, яркие на белом лице, яркие от света, бушевавшего в них. Казалось, если бы этот свет вырвался, он затмил бы пламя очага. А так просто трудно было в них смотреть. Его облик не имел никаких примет возраста, и так же нельзя было сказать, насколько ткач стар, как нельзя было сказать, насколько он молод. Просто высок, угловат, узколиц. Белые волосы валились на плечи, рассыпались жесткими остроконечными прядями.

— Зовите меня — Данхнэл. А ваши имена мне известны.

Не удивляясь и не рассуждая они уселись за стол, на котором в соседстве оказались жареная дичина и печеные на углях рыбы, вареные овощи и рассыпчатый рис, пышные хлебы и тонкие лепешки, горячее вино, распускавшее ароматы семнадцати трав, и пиво в увенчанных искрящейся пеной кувшинах, миски с лесной ягодой и розовый виноград.

— Вы люди разумные и опытные, — сказал ткач, садясь с ними за стол, — вам все равно, откуда берется здесь еда, а мне недосуг объяснять. Вы ведь не в ученики пришли проситься? Я так и знал. Думаю, каждый из вас сможет найти здесь что-нибудь по вкусу.

Насытившись, они увидели три кипы отлично выделанных шкур, тканых одеял и одеял пуховых. Уходя, ткач пожелал им доброго сна и движением пальцев пригасил огонь в очаге.

И прежде чем наступило их завтра и они проснулись, все в одно и то же время, солнце раз пять или семь проплыло над башней и столько же раз ночь вывешивала над ней сверкающие сети созвездий.

— Откуда ты знаешь, зачем мы пришли?

— Сюда все приходят за этим. Я не могу прямо предупредить или предостеречь вас. Но могу рассказать вам одну историю, о чем она каждому из вас скажет, в том и будет для него предупреждение.

Вечерний Король проезжал своим путем по берегу реки, свита следовала за ним. Мельникова дочь вышла унять тоску светом первых звезд. Но ярче звезд глаза обитателей Вечерней страны.

С той поры не знала утешения мельникова дочь, пока не отважилась отыскать башню Ткача. Пришла выпросить у него такой ковер, в котором соединились бы судьбы ее и Вечернего Короля. Ткач отказал ей.

Но она не ушла, мокла и мерзла на ступенях, кричала, что лучше умрет здесь, чем вернется в отцовский дом, где ей сужден в мужья немилый.

Никто не должен умереть на этом пороге. И Ткач открыл.

— Чем заплатишь за ковер? — спросил.

— А что попросишь?

— На много ли согласна? — спросил.

— На все.

— Добро. Плату сама принесешь, после.

— Так что ты хочешь?

— Что сама принесешь, — сказал.

И соткал ей ковер.

Она вернулась в дом и вышла на берег реки, и в тот же вечер Король увез ее с собой, потому что мельникова дочь была красива.

Но утром ее нашли беспамятную на берегу, и, очнувшись, она твердила, что семь лет прожила у своего мужа, короля, во дворце.

Жених отказался от помешанной, а вскоре обнаружилось, что девица в тягости, тогда и родные выгнали ее — от позора.

На берегу реки, под ивой, разрешилась она сыном, не хватило духу утопить его, понесла к Ткачу: кто во всем виноват, кто ненастоящее счастье соткал?

Принесла и положила на пороге, и тогда вспомнила об условленной плате, и заплакала, и ушла.

— И что с ребенком? — спросил Эртхиа.

— Это я.

— А где же Ткач?

— Это я.

— А тот, прежний?

— Тебе нет нужды знать об этом.

Эртхиа тряхнул головой, помолчал. Хотел спросить, но тут его опередил Тахин.

— Но цена и теперь та же?

Эртхиа закивал, соглашаясь с вопросом.

— Цена та же во все времена. То, что окажется лишним.

— И это всегда больше обретенного?

Ткач пожал плечами.

— Что сочтете лишним…

— Только заранее этого никто не знает, — удивился Эртхиа.

— Так о чем вы будете просить? — напомнил им Ткач.

— Вот, — сказал Дэнеш, — я пришел сюда как спутник, у меня нет к тебе просьбы.

И, помолчав, добавил:

— Я рад этому.

Тахин сказал:

— Я не знаю, о чем просить. Из того, что может быть, я ни в чем не нуждаюсь. А невозможное разве откликнется на просьбы? Надо искать.

У Тхэ только головой покачал в знак отказа. Тогда заговорил Эртхиа.

— Я пришел сюда, чтобы обрести больше, чем то, что у меня было, чем то, что я потерял. И если все это придется отдать в уплату, я и не знаю, зачем было идти. Лишнего у меня в жизни нет ничего. Зря мы шли сюда. Мне ничего от тебя не нужно. Зря мы шли сюда.

— Не зря, раз ты здесь это понял, — ответил Ткач. — Разве ты не знаешь того, в чьих руках средство исправить судьбу? Не нашел его в странствиях?

— Я думал, это ты, — разочаровано ответил Эртхиа. — А так… Раз это не ты… — он оглядел своих спутников задумчиво, не торопясь. — Нет, — твердо ответил. — Я его еще не нашел.

— Так иди ищи, — рассердился Ткач. — Не трать время попусту. Поворачивай домой. Если не найдешь на обратном пути — без толку дальше искать. Я не собираюсь помогать тебе в поисках, но приведу к берегу корабль, который обогнет мир по краю и отвезет вас поближе к дому. Может быть, это хоть немного сократит твой путь… Сколько времени ты потратил впустую!

— Но я искал тебя!

— Да не меня тебе надо было искать, а…

— А кого?!

Но Ткач вдруг стал спокоен, даже улыбнулся уголком рта.

— Если тебе суждено, ты успеешь, а если не суждено… Нечего жалеть о потерянном времени. Теперь отдыхайте, пока я найду корабль, который вам подходит, и подманю его поближе.

И он подманил им корабль. Тарс Нурачи, купец аттанский, оказался на нем, довольный, торжествующий: открыл новый путь с юга на север.

— Так вокруг всего мира на корабле и плыть! Ни товар перегружать, ни пошлины на заставах платить, ни разбойников лесных. Обратно тем же путем пойду. Отсюда вдоль берега сто дней, там перегрузимся один раз, караваном до Авассы, там в Шад-даме поторгую — как раз к тому времени они от своего великого праздника в себя придут, — и, считай, дома! — торжествовал Нурачи, ничуть не удивляясь новой встрече с царем. Носит ветер человека по всему лицу земли, что ж такого? Нурачи и сам такой.

— Да ведь я тебя в Хайр отправил, — тормошил его Эртхиа. — С подарками. Как же?

— Да это когда было? — удивлялся купец его беспокойству. — Благополучно доставил, все в сохранности. До подарков ли теперь повелителю Хайра, не знаю, но наградил меня выше всякой меры.

— Что значит: до подарков ли? — тут же оказался рядом Дэнеш.

Купец и рассказал, что в Хайре междоусобица великая, царь пустился в бегство, на трон воссел было малолетний наследник ан-Лакхаараа, повел дело круто, да царствовал недолго, и теперь резня по всему царству, только в Удже спокойно: купцам все равно, кому пошлины платить, лишь бы не мешали, а между Аз-Захрой и Уджем отличная большая пустыня, прекрасно проходимая для каравана, но не для войска. И думают в Удже, что и вовсе не нужен им никакой царь, а купцы, если уж базар в порядке держат, могут и с целым городом не хуже управиться, а войско можно держать наемное.

— Погоди ты с войском, — перебил не поспевавший за его скороговоркой Эртхиа. — Что с царем-то? С Акамие?

— Скрылся где-то в горах. В брошенном замке. Держали его в осаде, а к зиме осаду сняли: снег ему осада. Говорят, там даже лазутчику не пробраться. А я вовремя из Хайра убрался. Как услышал, какие песенки про царя поют…

Эртхиа с Дэнешем переглянулись.

— Кав-Араван!

— Больше негде.

— С ним должны быть ашананшеди, — хмуро напомнил Дэнеш.

— Да нет их больше в Хайре! — встрял всезнающий купец. — Все ушли. Тайно. Говорят, в страну Ы, откуда родом их предки. Ни одного не осталось.

— Тахин, а мы к тебе в гости, — вскинул голову Эртхиа. — Из Авассы сначала в Хайр, заберем брата, а потом и домой — все вместе. Сколько дней ты сказал, купец?

— Сто.

— А не заходить в порты?

— Как же торговля?! — ужаснулся Нурачи.

— Никак! — отрезал Эртхиа. — Сколько дней?

— Десятка два отнимется… Но нельзя так!

— Сколько хочешь выручить за твой товар?

Купец побледнел, покраснел, выпучил глаза и бухнул цену.

— За половину беру! — рявкнул в ответ Эртхиа, и пошла торговля. Ударили наконец по рукам, когда волосы у обоих уже висели сосульками от пота, а сорванные голоса еле хрипели.

— Как дома побывал, — просиял Эртхиа.

— Да уж, по всему базару слава, как ты торгуешься, повелитель.

— Это еще не тот торг, — помрачнел Эртхиа. — Деньги получишь в Аттане. А товар — за борт. Сейчас. За сколько дней дойдем?

— Убиваешь… — просипел обезголосевший купец.

— Сколько? — схватил его за воротник Эртхиа.

— Еще дней двадцать прочь.

— Успеем раньше — проси, чего хочешь.

— Э! — с отчаяния махнул рукой купец. — Пожалуешь мне одному право возить пшеницу из Авассы?

— Элесчи потеснить хочешь? Тестя моего?

— Так ведь не тесть еще…

— Идет. Из-за Элесчи вся эта каша и заварилась, — нашел виноватого Эртхиа. — Надо было сына как следует воспитывать.

Оглавление