[6]

Майор Манфред Сенс, служивший на пропускном пункте, в этот вечер был в увольнительной. Он сидел в гостиной своей квартиры, расположенной на Штрассбургштрассе, в северном районе Восточного Берлина — Пренцлауер-Берге, и смотрел телевизор, передавали пресс-конференцию с пленума Центрального комитета. И под занавес было сказано нечто такое, отчего, как он сам потом говорил, у него «кофе попал не в то горло». Произошло это именно в тот момент, когда Гюнтер Шабовски рассказывал журналистам о новых правилах выезда.

Заместитель начальника контрольно-пропускного пункта на Борнхольмерштрассе в Пренцлауер-Берге майор Сенс жил поблизости от места службы, что в нашем случае немаловажно, потому что он тут же натянул на себя мундир и помчался к пункту. Его начальник, подполковник Харальд Егер, был уже на месте. Толпа берлинцев у пропускного пункта росла с каждой минутой. Многие из них были ему знакомы, поскольку жили по соседству. Хуже всего было то, что ни он, ни Егер понятия не имели, что им делать, ситуация грозила в любую секунду выйти из-под контроля.

В девять часов вечера Егер позвонил в Министерство безопасности и попросил указаний. Там ему сказали, чтобы он пропустил самых настырных, и это вряд ли можно было признать удачным советом, но за неимением лучшего так и поступили. Возмущение толпы росло на глазах, и в половине двенадцатого майор Сенс самолично открыл шлагбаум. В первый же час по приблизительным подсчетам только через пропускной пункт на Борнхольмерштрассе прошло около двадцати тысяч человек. То же самое происходило и на других берлинских пограничных постах.

Это был последний приказ майора Сенса. Гражданин Федеративной Республики, он теперь работал контролером в метро, что, впрочем, намного приятнее и к тому же лучше оплачивается, чем служба его бывшего начальника, который получил место гардеробщика в Историческом музее на Унтер-ден-Линден, в непосредственной близости, кстати, от Нойе Вахе — мемориала в память жертв войны и тирании, где в старые недобрые времена Егеру доводилось командовать почетным караулом.

Во всяком случае, ни тот ни другой — ни с точки зрения экономической, ни социальной — не обрели при капитализме той райской жизни, которую воображали и они, и их бывшие соотечественники. Однако в историю они вошли несомненно.

Оглавление