1

Луч прожектора бродит по залу, нащупывает, ищет… Высоко под крышей какого-то ленинградского дома он высветил простенькую комнату.

В комнате девушка Н и н к а. Она собирается в путь. Укладывает в рюкзак последние мелочи — мыльницу, книгу. Чемодан уже уложен и стянут ремнем.

Лампа горит неярко. Белая ночь смотрит в окно поверх крыш с антеннами и трубами. Нинка закончила сборы, прилегла на оттоманку. Усталая, потянулась, свернулась клубочком и уснула вмиг. Уснула так крепко, что ее не может разбудить телефон, заливающийся за дверью.

Кто-то стучит в дверь: «Нинка!» Спит Нинка. Стучат и зовут громче: «Нинка!» Это как зов судьбы. Но не слышит Нинка. Стучат изо всех сил: «Нинка!! К телефону!!!»

Нинка проснулась. Вскочила, выбежала за дверь, где на стене телефон.

Н и н к а. Я слушаю. — А кто это? — Кто? — Ой! Да не может быть! Жанночка! Здравствуй, Жанночка! Наконец-то появилась! Жива-здорова? А мы думаем, думаем — где ты есть, почему исчезла, никому даже не сказала… Ой, ну надо же, чтоб именно сегодня ты позвонила! Вот совпадение! — Потому что я уезжаю. — Утром. — Да вот ночь пройдет, и уеду. — Нет, не в дом отдыха, нет, не по туристской путевке, нет, не в отпуск… — Ой, даже не знаю, Жанночка, на сколько. Надолго! Может быть — навсегда, неизвестно. (Напевает.) «Прощай, дорогая, вернусь ли, не знаю…» — Никакая не шутка, правда. — Далеко, в город Рудный. — Руд-ный. Не слышала? А его еще строят, этот город. При Соколовско-Сарбайском комбинате. — Как тебе объяснить? Это почти на границе Казахской ССР и Зауралья. Тургайская степь. Да, Жанночка, такие дела. Поезд отходит (смотрит на часы) через десять часов. К половине восьмого собираемся на Московском вокзале. Целым эшелоном едем, всё комсомольцы. Организации будут провожать, с музыкой, торжественно… Но ты расскажи о себе.

Из будки телефона-автомата отвечает Ж а н н а: стильно одетая девушка со слегка отвислой губой, многозначительная, без юмора. Иногда она теряет свою многозначительность и вескость и становится простушкой, сбитой с толку неудачными жизненными обстоятельствами.

Ж а н н а. Обо мне по телефону не расскажешь.

Н и н к а. Где ты пропадала?

Ж а н н а. Это целая эпопея.

Н и н к а. Сумасшедшая. Взяла и исчезла, надо же.

Ж а н н а. Я хотела выиграть сто тысяч по трамвайному билету.

Н и н к а. Что ты говоришь, я не поняла.

Ж а н н а. Неважно. В общем, не выиграла. А заплатила за билет дорого. Того и не стоит билет, что я за него заплатила.

Н и н к а. Жанка, бедная, я чувствую, с тобой нехорошее что-то случилось!

Ж а н н а. В общем, конечно, хорошего мало.

Н и н к а. Приходи ко мне! Ты далеко?

Ж а н н а. Порядочно.

Н и н к а. Все равно приходи. Сейчас же! Садись на что-нибудь и приезжай.

Ж а н н а. Не могу, Ниночка.

Н и н к а. Я одна, Кости дома нет, славненько поговорим с тобой…

Ж а н н а. Нинка, знаешь что? Пойдем на бал.

Н и н к а. Куда?

Ж а н н а. На бал, в Це-пе-ка-о. Ты что, на афиши не смотришь? Сегодня проводы белых ночей.

Н и н к а. Ах, верно, проводы белых ночей.

Ж а н н а. Пошли!

Н и н к а. Ну что ты, Жанночка.

Ж а н н а. Почему?

Н и н к а. Я же утром уезжаю.

Ж а н н а. До утра еще далеко.

Н и н к а. Платья упакованы…

Ж а н н а. Что, трудно распаковать?

Н и н к а. Смялись в чемодане…

Ж а н н а. Трудно прогладить?

Н и н к а. Да ну тебя, Жанна. Я эти дни замоталась.

Ж а н н а. А если друг тебя просит?

Н и н к а. Ну не хочется мне.

Ж а н н а. Нинка, в минуту жизни трудную — протяни руку. Не поленись ради человека прогладить платье.

Н и н к а. Как ты ставишь вопрос.

Ж а н н а. Отнесись чутко.

Н и н к а. Неужели так важно, чтобы я пошла?

Ж а н н а. Исключительно.

Н и н к а. Пришла бы ко мне, поговорили бы… Ты кого-то хочешь увидеть в Це-пе-ка-о?

Ж а н н а. Всё при встрече.

Н и н к а. Тебе необходимо?

Ж а н н а. Последний акт чудовищной драмы.

Н и н к а. Жанка, ты ужасная.

Ж а н н а. Я буду ждать на остановке двенадцатого номера.

Н и н к а. Ужас, ужас. Ты пойми, я все-все в Ленинграде покончила. Целый список был разных дел — все до одного покончила. Сижу на чемоданах.

Ж а н н а. Смешно. Как будто я тебя на какую-нибудь скуку тащу. Исключительный бал. Подумаешь, веселье — десять часов сидеть на чемоданах. В Рудном есть белые ночи?

Н и н к а. Я не знаю…

Ж а н н а. Наверно, нет.

Н и н к а. Возможно, нет.

Ж а н н а. Вот видишь.

Н и н к а. Ну, что-нибудь другое там есть, чего нет у нас.

Ж а н н а. Но не белые ночи и не проводы белых ночей. Слушай, мне пришло в голову — если у тебя, может быть, нет подходящего платья, я с удовольствием…

Н и н к а. У меня есть очень даже подходящее платье, я к Первому маю сшила, ты не видела… Ладно, уговорила. Ладно, сейчас одеваюсь и еду.

Ж а н н а. Молодчина. Ты всегда была настоящий человек. Последняя остановка двенадцатого, на кольце.

Она выходит из телефонной будки. Парами, стайками, толпами спешит молодежь к мосту, ведущему с Крестовского острова в Центральный парк культуры и отдыха.

Музыка доносится из парка. Фонари не горят, все налито прозрачным обесцвечивающим светом белой ночи.

У моста п о ж и л о й ч е л о в е к продает воздушные шары.

П р о д а в е ц ш а р о в. Покупайте, ребята, покупайте! Купите, девочки, по шарику, будете еще симпатичней!

У себя в комнате Нинка переоделась для бала. Стоит раскрытый чемодан. На гладильной доске утюг.

Н и н к а (смотрится в зеркало, веселая, сна уже ни в одном глазу). Ничего себе? Ничего себе!

Уже готова уйти, но входит Костя, ее брат. Он двумя годами старше Нинки. В его фигуре, в манере держаться — уверенность и основательность. Он нагружен покупками.

К о с т я (ставит авоську на стул). Разгружай! Это на дорогу.

Н и н к а. Косточка, да ты что?

К о с т я. Тут уже что-то потекло. Надо уложить получше. Дай какую-нибудь баночку. Ничего страшного, это мед.

Н и н к а (помогает ему). С ума сойти! Ты соображаешь?!

К о с т я. Перехватил, думаешь?

Н и н к а. Я за всю жизнь столько не съем.

К о с т я. Ребята помогут. Ехать долго. Колбасу тоже надо завернуть как следует. А это ешь сейчас. (Достает коробочку.)

Н и н к а. Эклер!.. Ой, Косточка, вспомнил, что я обожаю больше всего на свете!

К о с т я. Ешь.

Н и н к а (ест). Свежий какой! Я тебе сварила борщ, целую кастрюлю, у Катерины Ивановны в холодильнике. Все-таки хоть первые дни — придешь домой, поешь домашнего. Катерина Ивановна будет пускать тебя в свой холодильник, я договорилась.

К о с т я. Да, перед заводом выставили портреты. Тех, кто едет.

Н и н к а. И мой?

К о с т я. Твой лучше всех получился. Прямо — живая. А ты чего нарядилась, идешь куда?

Н и н к а. На бал. Проводы белых ночей.

К о с т я. А стоит на ночь глядя, перед самым отъездом — на бал?

Н и н к а. Балы, Косточка, всегда бывают на ночь глядя, днем не бывают. А портреты выставлены на проспекте или в сквере?

К о с т я. Ну да, еще на проспекте захотела. В сквере, около клумбы с этими большими цветами, как их?

Н и н к а. Пионы.

К о с т я. С кем ты идешь?

Н и н к а. С Жанной. Помнишь Жанну, на втором конвейере работала?

К о с т я. Зачем тебе эта Жанна?

Н и н к а. Разве она плохая? Жанна хорошая девочка.

К о с т я. Пустоголовая, по-моему.

Н и н к а. Ну, разве? Косточка, я ключ беру, так что ты ложись, спи себе.

К о с т я. И тебе бы выспаться перед дорогой.

Н и н к а. Я в дороге высплюсь. Заберусь на верхнюю полку и ка-ак высплюсь! А проснусь — подумай — уже кто его знает где! Совсем другие места за окошком! Паровоз гудит, ребята песни поют…

К о с т я. Молодец ты, Нинка.

Н и н к а. Тебе приятно было, когда ты увидел мой портрет? Около клумбы с пионами. Около клумбы с белыми пионами.

К о с т я. Ладно, хватит задаваться. Ладно, потанцуй беги.

Н и н к а. Ну пока, Косточка!

Она сбегает по маршам высокой лестницы. Ей навстречу взлетают огни фейерверка. В белой ночи они неярки, жемчужны. Бледные их отражения рассыпаются в прудах Центрального парка культуры и отдыха.

Музыка. По аллеям парка гуляет молодежь. Появляются и уходят танцующие пары.

В ларьке ж е н щ и н а продает цветы. Проходит продавец шаров.

Три молодых человека — В и к т о р, В а л е р и к и Г е р м а н купили себе по шару и, поигрывая ими, сидят на скамейке.

В и к т о р. Что привлекательно? Привлекательна легкость, с которой к этому относятся. Мудрая, человечная легкость. Легкость призыва, легкость расставанья. Люди дали друг другу красивые минуты…

В а л е р и к. И никто по этому поводу не поднимает шума.

В и к т о р. И расстаются благодарные.

Г е р м а н (он слегка заикается). К-кому благодарные?

В и к т о р. Друг другу, конечно.

В а л е р и к. И судьбе, которая о них позаботилась.

Г е р м а н. А!

В и к т о р. Ни малейшего ханжества. Школьница, совсем девчонка, с портфельчиком идет, а губы и ресницы накрашены.

Г е р м а н. З-зачем?

В и к т о р. Что зачем?

Г е р м а н. Зачем она накрасилась, школьница?

В а л е р и к. Ну, у них так принято. Не притворяйся, Герман.

Г е р м а н. Я не притворяюсь. Я правда подумал: з-зачем?

В а л е р и к. Вообще-то — приятней свежее личико, ничем не испачканное.

В и к т о р. Зависит от общего стиля. Знаешь, какой бывает грим — с ног сшибает.

В а л е р и к. У нас не умеют.

В и к т о р. Но где еще непринужденней — это в Париже. По улице идут обнявшись.

Г е р м а н. И у нас. Я часто вижу — идут обнявшись. Честное слово.

В и к т о р. Прощаются — целуются.

Г е р м а н. И это видел. Честное слово.

В а л е р и к. Но у нас это вызывает косые взгляды, когда целуются на улице.

Г е р м а н. Почем ты знаешь, м-может, и там вызывает чьи-нибудь косые взгляды.

В и к т о р. Вот ослиный скептицизм, что ни расскажешь — он все подвергает сомнению.

Г е р м а н. Нет, п-почему же. Я просто хочу в каждом случае разобраться как следует. Продолжай, Виктор, пожалуйста. Мне очень нравится, как ты к-компетентно рисуешь развернутую картину европейских нравов.

Р э м (подходит). Кто рисует развернутую картину европейских нравов? Здравствуйте, ребята.

Г е р м а н. Здравствуй, Рэм. Вот он рисует.

Р э м (подсаживается). Ты ходок по европейским нравам, Витя?

Г е р м а н. Да, он ходок. Он был в Европе в общей сложности почти месяц.

В и к т о р. Рэм, где твой шар?

Р э м. Я тоже, возможно, скоро поеду за границу. У нас предвидится целая серия научных командировок, и так как я в нашем институте не из последних…

В и к т о р. Рэм, купи шар.

Р э м. Хотелось бы в Англию. Там по нашей части интереснейшие…

В и к т о р. Рэм, купи шар.

Р э м. Это что, обязательно?

В и к т о р. Если хочешь с нами сидеть — обязательно.

Г е р м а н. Так задумано. Видишь, мне тоже велели купить. Видишь, мы так выглядим гораздо п-привлекательней.

В и к т о р. Тебе что, рубля жалко?

Р э м. Господи, Витя, пожалуйста, если это нужно для твоего самочувствия…

В и к т о р. Жизнь, друзья, надо украшать.

В а л е р и к. По возможности, чем бог послал.

Рэм покупает шар и возвращается.

В и к т о р. Жизнь надо разнообразить. Не пренебрегая в том числе и малостями. По всей жизни расставить вехи: большие вехи, маленькие вешки… чтоб было что вспоминать. Что я видел? Ну, что я видел? А ты что видел? А ты?.. А отгрохали уже по четверть века.

В а л е р и к. Ну, почему ты так уж…

Р э м. Лично я надеюсь повидать еще порядочно.

В а л е р и к. Я тоже.

В и к т о р. Страшное дело, как подумаешь… Вот, вчера хоронили Елену Артемьевну…

Р э м. Кто такая Елена Артемьевна?

В и к т о р. Это была когда-то у нас с Германом классная воспитательница, она же преподавала математику. Вчера похоронили — с венками, речами…

Г е р м а н. Ты был на похоронах?

В и к т о р. Представь.

Г е р м а н. П-почему я тебя не видел?

В и к т о р. Я спрятался за чьим-то памятником. Не переношу похорон, брр!

В а л е р и к. Я тоже, абсолютно. Не понимаю, зачем люди ходят на похороны.

В и к т о р. Черт его знает, вдруг взял и пошел. Она в нашем доме жила. Вдруг вспомнилось, как я приходил в школу… таким умытым, старательным мальчишкой. И она всегда была уже там. Бежит из учительской со своим портфелем… Худенькая, не старая еще… Всех наизусть знала кто что собой представляет… А как она сердилась, если мы не понимали, помнишь, Герман? Учила нас, обормотов, учила…

Р э м (вежливо удивляясь). Вот уж от кого не ожидал таких чувствований, это от Вити.

В и к т о р. Что, друзья, ужасно. Нет, вы скажите: так жить, как она жила, — ведь ничего, кроме хорошего, не сделал человек, — и все равно, пожалуйте…

Г е р м а н. А ты что п-предлагаешь?

Р э м. Ты хочешь для праведных высшей награды — чтобы они жили вечно?

В и к т о р. Над чем иронизируете? Элементарное свинство: безразлично — праведник ты или скотина…

Р э м. Награду, какая нам причитается, мы только до тех пор получаем, пока нам не скажут «пожалуйте».

В а л е р и к. Или не получаем.

Р э м. Бывает и так.

В а л е р и к. Сплошь и рядом.

Р э м. Что поделаешь, — поскольку мир устроен еще не совершенно…

В и к т о р. А тогда, если вдуматься, — какого черта?.. Раз все равно скажут «пожалуйте».

В а л е р и к. Именно, какого черта ты завел эту пластинку? Ты считаешь — ты этой проблематикой украшаешь жизнь?

Г е р м а н. Это он п-подводит базу под свою теорию украшения жизни. Не мешай ему.

В а л е р и к. Можно подумать — что-нибудь изменится, если мы начнем эти вопросы обсуждать. Глупо, как не знаю что.

Р э м. В самом деле, ребята, замяли. Темочка, прямо сказать, старомодная и бесплодная.

В а л е р и к. Я и говорю. Какой смысл трепаться о вещах, которые от нас не зависят?

Р э м. Ты где сейчас, Валерик?

В а л е р и к. То есть как — где? Здесь.

Р э м. В отпуску или в командировке?

В а л е р и к. Почему? Я живу в Ленинграде постоянно.

Р э м. Я слышал — ты уехал по распределению на Сахалин.

В а л е р и к. Я был на Сахалине.

Р э м. А теперь?

В а л е р и к. Вот, в Ленинграде.

Р э м. Я в смысле работы.

В а л е р и к. Видимо, буду работать в редакции «Смены».

Рзм. Ты отделение журналистики окончил?

В а л е р и к. Журналистики.

Р э м. Интересная профессия.

В а л е р и к. Не особенно. Что, собственно, интересного? Гонять за материалом? В университете я не думал, что это так однообразно. На практике не очень загружали — не успел заметить, какая все это, в сущности, серятина.

Р э м. Работа есть работа, я тебе скажу. Элемент повторности, единообразия есть везде. Триста рабочих дней в году: как они могут капитально друг от друга отличаться, что ни возьми — редакцию, или лабораторию, или завод? У нас то же самое. Разница в точке зрения. Мне, наоборот, нравится, что когда я утром иду в лабораторию — я твердо знаю, что я там найду и где что стоит. Я взыскиваю с лаборантов, если что-нибудь окажется не на месте. Уверяю тебя, в том, что ты называешь серятиной, есть своя прелесть. Прелесть положительности. Прелесть прочности бытия, я бы сказал.

Г е р м а н. Я люблю устойчивость вещей. В п-прошлом году наш дом присоединили к теплоцентрали. Как я огорчился! Я понимаю, что так дешевле, удобней, чище, все что хотите. Но я привык, чтобы дрова трещали в печке.

Р э м. Это было мило. Но экономически невыгодно. И пожаров было больше.

Г е р м а н. Но это было мило, ты с-согласен. Не люблю, когда уходит милота.

В и к т о р. Какая может быть милота, когда в мире существует водородная бомба и так далее.

Г е р м а н. Нет, Виктор. Все равно может быть милота. Вот я сюда пришел — п-почему я пришел? Потому что это мило, проводы белых ночей. Милая чья-то выдумка. Милая ленинградская традиция. Да здравствуют милые человеческие традиции, п-плюющие на водородную бомбу.

Р э м. Да, если бы так просто было на все наплевать…

В а л е р и к. А не потанцевать ли нам? А? Не потанцевать ли, говорю? Вон, кажется, ничего девочки.

Г е р м а н. Вот з-завидная неугомонность, честное слово.

В а л е р и к. Пошли, а? Виктор, пошли? Чур, мне беленькая.

В и к т о р. А ну их, беленьких, черненьких.

Г е р м а н. Виктор делает вид, что у него беленькие и черненькие уже сидят в п-печенках.

Р э м. Как ты терпишь, Витя, этого разоблачителя?

В и к т о р. А пусть разоблачает на здоровье. Мы к разоблачениям привычные.

В а л е р и к. Ну обратите же внимание: сколько девочек жаждет с нами танцевать. Ведь как готовились. Стояли в очереди на завивку. Мечтали с нами познакомиться. Мечтали нас полюбить.

Р э м. Ты поэт, Валерик, оказывается.

Г е р м а н. Да, бывают минуты, когда он п-поэт.

В а л е р и к. Не будьте снобами. Надо входить в положение. Крутятся друг с другом, бедные мотыльки. Сердчишки замирают — неужели не будет ничего? Ночь пройдет, и ничего? Неужели зря стояла в очереди на завивку? А мы сидим не при деле, просто негуманно.

Р э м. Браво, Валерик!.. Я прощаюсь, ребята. Мы приехали компанией, я вас увидел — отстал от своих. Меня ждут в ресторанчике. До свиданья. Всех благ. (Пожимает руки и уходит.)

В а л е р и к. Ну — а я нырнул в эту стихию! Пока! (Подхватывает одну из двух чинно топтавшихся в паре девушек и удаляется с нею, танцуя.)

В и к т о р (вслед лениво). Желаю успеха!

Д е в у ш к а, о с т а в л е н н а я п о д р у г о й (кричит вслед). Оля! Я тебя тут подожду на лавочке!

Она садится на свободный конец скамьи, поглядывая на Виктора и Германа. Но тем надоело сидеть, и это знакомство не входит в их планы. Они встают и уходят. Огорченная девушка достает из сумочки пудреницу и пудрит нос.

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в (продавцу шаров). Ваш товар идет хорошо. Которую связку начали?

П р о д а в е ц ш а р о в. Уже пятую. Народ любит шары.

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в. Вот, понимаете, а цветы неважно идут. На Невском идут хорошо, а здесь неважно. Нет того воспитания, чтоб девушке букетик подарить. Ведь вот пион, либо гвоздичка, они ведь больше, я думаю, украшают женщину, чем эти цацки на ушах.

П р о д а в е ц ш а р о в. Видите, они шарик напетляют на пуговицу, или на браслетку, у них руки слободны, и танцуют. А букет, куда его? При танцах руки заняты.

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в. В цветке зато поэзия. Цветок зато природой пахнет, не то что ваш шар.

П р о д а в е ц ш а р о в (проходящей паре). Шарик для барышни, товарищ лейтенант.

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в (потрясая букетом). Товарищ лейтенант, букетик возьмите, свежий букет, замечательный букет!

Лейтенант покупает шар. Пара проходит. Входят Н и н к а и Ж а н н а.

Н и н к а. Вот свободная скамеечка. Посидим немножко. Ты уверена, что он здесь?

Ж а н н а. Мне сказали, он определенно собирается быть здесь.

Н и н к а. Ну посидим. Не обязательно мы с ним встретимся, если будем бегать по всему парку. Вдруг он как раз по этой аллее пройдет. (Садятся.) Рассказывай, Жанночка, дальше. И ты, значит, за ним поехала?

Ж а н н а. Я за ним поехала.

Н и н к а. Как же ты поехала?

Ж а н н а. Очень просто. Села в поезд и поехала.

Н и н к а. Он тебе говорил, приглашал тебя?

Ж а н н а. Жить без него не могу. (Заплакала.)

Н и н к а. Где это Красная Поляна?

Ж а н н а. На Кавказе. Жутко красиво.

Н и н к а. И, наверное, жутко дорого стоило?

Ж а н н а (сморкается). Не говори. Одна дорога сколько.

Н и н к а. Как же тебе хватило?

Ж а н н а. Когда я увольнялась, мне отпускные дали, раз. Потом — у меня на пальто куплено было, такое, знаешь, вроде букле, — отнесла в скупочный.

Н и н к а. Жанка ты, Жанка.

Ж а н н а. Конечно, не хватило, где там хватить. Обратно ехала — даже на хлеб не было, в вагоне студенты какие-то кормили. Да и там… почти что на одном хлебе, последнее время черешни иногда покупала, черешня недорогая была (сморкается), два рубля кило.

Н и н к а. И сколько ты там пробыла?

Ж а н н а. Почти полтора месяца, пока шли съемки.

Н и н к а. Он артист?

Ж а н н а. Еще нет. Еще он учится на артиста. Но уже несколько раз снимался в кино. Жутко талантливый.

Н и н к а. Как фамилия?

Ж а н н а. Фамилия ничего не скажет. Он пока еще не в самых ведущих ролях снимается.

Н и н к а. Жанночка, сумасшедшая. И что теперь?

Ж а н н а. Почем я знаю?

Н и н к а. На завод не вернулась.

Ж а н н а. Я бы вернулась. Так мое место занято, а в разнорабочие спасибо. Сейчас знаешь как трудно устроиться на хороший завод. С десятиклассным образованием поприходили… Я пока приткнулась на одну тут фабричку, панамки шить.

Н и н к а. Что шить?

Ж а н н а. Ну, эти шапочки. Дети носят и старые бабки. Мы их шьем кошмарное количество. Фабрика там, три окна на улицу… Одна я молодая, а то всё старухи. Про поликлинику разговаривают, про болезни. У кого почки, у кого что. Что ни наденешь, всё обсуждают, все им не нравится.

Н и н к а. Что-то надо придумать. Чего ради тебе там сидеть? После такого коллектива, как наш! Ты зря боишься в разнорабочие. При нашей технике — ничего страшного. Даже маникюр не испортишь: рукавицы.

Ж а н н а. Не много наработаешь в рукавицах.

Н и н к а. Ну и попортишь руки — беда небольшая. Зато свой завод. Поработаешь разнорабочей, потом что-нибудь подвернется более подходящее. Досада, что позвонила ты, когда мне уезжать, я уже ничего не смогу сделать.

Ж а н н а. Что ты вообще могла?

Н и н к а. Я бы пошла в комитет комсомола.

Ж а н н а. Я не комсомолка.

Н и н к а. Неважно. Я бы объяснила… Слушай! Ты зайди к Косте.

Ж а н н а. Он ко мне относится не особенно.

Н и н к а. Ничего не значит. Костя не тот человек, чтобы из-за личного отношения не помочь товарищу. Я ему скажу. Непременно придешь к нему, слышишь? Вернешься, успокоишься, и будет эта твоя Красная Поляна как сон. И все заживет понемножку.

Ж а н н а. Ты понимаешь: я из больницы записку послала — хоть бы две строчки ответил… Я, честное слово, Нинка, не жадная; но хоть бы яблочко, шоколадку, — просто как внимание. Все, ну все в палате записки получали, передачи; я одна ничего. (Сморкается.)

Н и н к а (тоже сморкается). Ты ресницы размазала, вытри… И после всего этого ты еще за ним бегаешь! Надо же! Сама жалуется, а сама бегает! Да я бы видеть его не могла! И врешь ты, что последний акт драмы! Ничего не последний! Прибежала посмотреть на него! И будешь бегать, хоть бы что! Потому что у тебя ни капельки самолюбия!

Ж а н н а. Что ты знаешь об этих вещах?

Н и н к а. Должна быть женская гордость!

Ж а н н а. Это в художественной литературе.

Н и н к а. Художественная литература отражает жизнь. Возьми какой угодно положительный образ — все имеют женскую гордость!

Ж а н н а. Не знаю. Когда он меня поцеловал — ну, всё… Ты не поймешь.

Н и н к а. Ладно, Жанка, хватит. На нас уже смотрят. Поплакали и хватит. (Показывает на продавщицу цветов.) Вон тетенька смотрит.

Ж а н н а. Расскажи теперь о себе.

Н и н к а. А у меня что. Я тебе по телефону все рассказала. Со мной ничего такого не было. Еду в Рудный строить семилетку.

Ж а н н а. Я все-таки не понимаю, как это бросить Ленинград и уехать в какой-то Рудный. Неужели не жалко?

Н и н к а (весело). Что ты. Конечно, жалко. Уезжать, наверно, всегда жалко. Я из деревни уезжала, когда на картошку, помнишь, посылали, — и то было жалко. А Ленинград!.. Ты права, что этого уже нигде не будет. Где еще такие дома? Столько речек, каналов? Где еще бывают белые ночи? Где их провожают?

Каскады фейерверка.

Знаешь, куда мне понравилось ходить? В филармонию. Мы с Клавой стали ходить в филармонию. Клавка на все хорошие концерты доставала билеты. Стоячие. На хорах стоим и слушаем. Ты когда-нибудь была в филармонии?

Ж а н н а. Это на Бродского? Нет, не была.

Н и н к а. Ах, Жанка, ты сходи! Какой зал! Весь белый, сияет, весь такой (приподняла руки) — не могу объяснить, какой! Он сам как музыка. Стоишь наверху и слушаешь, и такое счастье!.. Это нас тетя Маня, из завкома, надоумила — сходили бы, говорит, девочки. Она очень культурная.

Ж а н н а. А мне говорили — там можно подохнуть от скуки.

Н и н к а. Ничего подобного. (Полна желания приобщить подругу к своим радостям.) Ты попробуй сходи, Жанночка! Вдруг тебе тоже…

Валерик с девушкой возвращаются, танцуя.

Ж а н н а (метнулась). Валерик!

В а л е р и к. А, Жанночка, привет…

Ж а н н а. А где Витя? (Идет за ним.) Валерик, где Витя?

В а л е р и к (продолжает танцевать, пытаясь избежать разговора с Жанной; партнерше). Темп, темп, деточка!

Ж а н н а (останавливает его). Постой… Витя здесь?

В а л е р и к. Жанночка, ты же видишь, что здесь его нет.

Ж а н н а (держит его за локоть). Он в Це-пе-ка-о.

В а л е р и к. По-моему, нет.

Ж а н н а. Мне сказали, что он будет в Це-пе-ка-о. Не ври.

В а л е р и к. Может, и будет, я не знаю…

Н и н к а (зовет). Жанна!

Ж а н н а. Не ври! Он где-то здесь! Раз ты тут — он тоже где-то здесь!

В а л е р и к. Жанночка, ну смешно. Ну только давай не психовать. Ну успокойся. Ей-богу, пора понять, что отношения выяснены окончательно.

Ж а н н а. А тебе что? Твое какое дело?

В а л е р и к. Просто жалею тебя. Ну к чему эта трепка нервов?

Ж а н н а. Это ты на него влияешь, что он от меня прячется!

Н и н к а. Жанна! Жанна! Жанка, иди сюда!

Ж а н н а. Он ко мне хорошо относился, а ты на него повлиял! Все из-за тебя!

В а л е р и к. Бедная деточка, ну ей-богу, ну что мне, действительно?

Ж а н н а. Это ты ему сказал, что я примитив!

В а л е р и к. Только не кричи! Я тебя умоляю!

Н и н к а. Жанна! Иди сюда! Жанна!

Ж а н н а. Это ты ему сказал!

В а л е р и к (рассердился). Клянусь, он лучше меня в этом разбирается. Ну вот клянусь — он до этого дошел своим умом. Без моего влияния.

Кругом приостановилось несколько пар. Вскочила и стоит в растерянности Нинка. Испуганная отчаянным видом Жанны, покинула Валерика его партнерша, к ней присоединилась ожидавшая ее подруга, и они торопливо удалились.

Н и н к а (подходит к Жанне и берет ее за руку). Жанка! Пойдем! Правда же, не нужно… Правда же, ужасно как-то нехорошо…

Но Жанна разом стихла и оцепенела — она увидела В и к т о р а, который приближается вместе с Г е р м а н о м, поигрывая воздушным шаром.

Ж а н н а. Витя…

В и к т о р (остановился). Боже мой.

Ж а н н а (робко). Здравствуй, Витя.

В и к т о р. Привет.

Ж а н н а. Вот совпадение — и ты, оказывается, тут. А мы с подругой тоже решили пойти потанцевать немножко… Знакомьтесь: моя подруга Нина. Виктор. Валерик. А это не знаю…

Г е р м а н (здоровается). Герман.

Всеобщая скованность.

Ж а н н а. Ну, как ты живешь, Витя?

В и к т о р. Спасибо, нормально.

В а л е р и к. Пошли, Жанночка, — вальс.

Ж а н н а (Виктору). У тебя загар уже немножко сошел.

В а л е р и к. Алло, Жанна! Ты слышала?

Ж а н н а. Ты был — прямо как бронза. А сейчас уже посветлей.

В а л е р и к. Жанна! Я тебя приглашаю на вальс!

Ж а н н а. Не хочу, Валерик. Мы с Нинкой уже танцевали, танцевали. (Упирается.) Не хочу.

В а л е р и к. Что значит «не хочу», на бал пришла и «не хочу».

Ж а н н а. Витя, слушай, мне с тобой нужно поговорить.

В а л е р и к. Если не хочешь танцевать со мной — вот, Герман тоже тебя приглашает.

Г е р м а н. П-простите, Жанна, нет. Очень прошу меня извинить, но я не приглашаю. Он шутит. Я не танцую. Не умею. И мне вообще пора. Я должен п-прощаться.

В и к т о р. Какого черта! Почему тебе пора?

Г е р м а н. Спать пора. Меня мама приучила рано ложиться спать. До свиданья.

В а л е р и к (тихо). Слушай, не будь ренегатом, нельзя же бросить Витьку в беде.

Г е р м а н. Мне неизвестно, кто тут в беде. Есть вещи, которых я ну, не п-переношу. Органически. Будьте здоровы, Нина.

Н и н к а. До свиданья…

Герман уходит.

В и к т о р. Нам тоже пора. Уже давным-давно.

В а л е р и к (кричит). Герман, подожди, мы с тобой!

Герман не оборачивается.

Ж а н н а (Виктору). Обожди. Минуточку. Не уходи. Мне обязательно надо сказать одну вещь!

В и к т о р. Еще не все сказано?

Ж а н н а. Просто пару слов.

В и к т о р. Я слушаю.

Ж а н н а. Нет. Не при всех. Пройдемся немножко.

В а л е р и к (Виктору). Слушай, в самом деле. Поговори еще раз. Попытайся объяснить.

В и к т о р. Да, объясни попробуй.

В а л е р и к. Но как-то все же, я не знаю. А заявления вздумает писать — лучше тебе будет? Зачем до этого доводить? Надо успокоить…

В и к т о р (с яростной выдержкой). Да, Жанна. Слушаю тебя.

Они уходят. Нинка и Валерик остаются вдвоем.

Н и н к а (ей мучительно неловко). Вот попала я… Надо же! Я и не хотела идти. Я утром уезжаю. Совсем не хотела идти.

В а л е р и к (небрежно-ласково). Ничего. Что ж делать.

Н и н к а. Даже не сказала — ждать ее?..

В а л е р и к. Подождем.

Н и н к а. Я думаю, мне кажется — она скоро придет.

В а л е р и к. Придет!

Н и н к а. Какая-то ерунда получилась. Жди ее теперь.

В а л е р и к. А, деточка. Все ждут.

Н и н к а. Кто ждет?

В а л е р и к. Все. Видите (показывает): он ждет, она ждет. Вы ждете, я жду. Все, все ждут. Всю жизнь.

Н и н к а. Чего ждут?

В а л е р и к. Кого-то. Чего-то. Чего-нибудь. Всю жизнь ждут, а вам десять минут трудно подождать.

Н и н к а (улыбнулась, взглянула на него). Я не сразу поняла… А верно — все всю жизнь чего-нибудь ждут.

В а л е р и к. Сейчас они еще раз выяснят отношения, и она придет. Потанцуем пока, хотите?

Н и н к а. Лучше походим тут. (Скамья уже занята, и присесть негде.) А то вдруг мы с ней потеряем друг друга. Совсем чепуха получится.

В а л е р и к. Если ее долго не будет, я вас провожу домой. Вы далеко живете?

Н и н к а (торопливо). Да! Далеко! Спасибо! Нет, я подожду Жанну.

Они удаляются.

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в (продавцу шаров, который распродал свой товар и считает выручку). Не могу я на этих девчонок смотреть! Так вот наблюдаешь — сколько их мучается!

Продавец шаров сосредоточенно рассовывает деньги по карманам.

Он ей говорит: «Неужели не все сказано», а она его умоляет — «еще пару слов». Поможет твоя пара слов, как мертвому припарки. Несчастные дуры. Ведь она чего за ним бегает? Ей хочется с ним гнездо вить. Поскольку природа ее сделала женщиной — ей надо вить гнездо.

П р о д а в е ц ш а р о в. У него на вывеске всеми буквами написано, что с ним гнезда не совьешь. Просто есть девицы, которые много себе позволяют. (Уходит.)

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в (скороговоркой ему вслед, ей хочется поговорить и не с кем). Эх, скажу я вам, кроме разных соображений есть еще девичья любовь, увлечение, куда ж вы это денете! А мы себе в молодости не позволяли? Еще как позволяли! (Одна.) Как люди свою молодость скоро забывают!

Проходят Нинка и Валерик.

В а л е р и к. Он мировой парень. Зверски способный. Думающий. Зря ваша эта Жанна его мучает. Вы бы ей сказали.

Н и н к а. Вы думаете — она о нем плохо отзывается? Она о нем очень хорошо отзывается. Что он талантливый…

В а л е р и к. Тем более — зачем мучить? Талант надо щадить, оберегать.

Н и н к а. Она себя мучает в тысячу раз больше.

В а л е р и к. Есть же, ей-богу, люди, которые из самых прекрасных вещей способны сделать каторгу. Деточка! Любовь должна быть радостью, нежностью, сиянием, музыкой… праздником, балом! — или пусть ее совсем не будет. А в принудительном порядке — ну, знаете!

Н и н к а (робко). Я тоже считаю, что любовь должна быть праздником, но разве не бывает в жизни, что…

Прошли.

Сцена заполняется танцующими. Громче музыка. Бродят и скрещиваются разноцветные прожектора. Время от времени через сцену проходят Нинка и Валерик.

В а л е р и к. Я люблю Ленинград! Я одно время жил на Сахалине, и забавно — ни разу мне Сахалин не приснился, пока я там жил. Всегда снился Ленинград.

Н и н к а. Вот, должно быть, и мне будет сниться.

В а л е р и к. Хорош красавец, ничего не скажешь. Где еще у нас такие архитектурные ансамбли? А набережные, а эти драгоценные решетки… с копьями, лилиями, русалками…

Н и н к а. Где русалки?

В а л е р и к. На Литейном мосту.

Н и н к а. Что вы говорите, я не заметила.

В а л е р и к. А где еще такие белые ночи? Посмотрите на это небо! А где еще бывают проводы белых ночей?

Н и н к а (поражена словно чудом). Вы подумайте, я только что, ну вот только что — это самое, ну в точности то же самое сказала Жанне!

В а л е р и к (снисходительно). Да?

Прошли и возвращаются снова.

Н и н к а. А вы бываете в филармонии?

В а л е р и к. В филармонии? Ну как же, конечно. Конечно, бываю в филармонии.

Н и н к а (смущена). Что вы смотрите?..

В а л е р и к. Смотрю — какая вы тоненькая, горящая… как цветочек на стебельке. Вот так должен нарисовать вас художник: как вы идете, вся озаренная.

Н и н к а (слабо пытается отразить пугающие ее похвалы). Действительно, — нечего, что ли, им рисовать, художникам, что за меня возьмутся…

В а л е р и к. Пускай отложат все и рисуют тебя! Давай на «ты», хорошо?

Н и н к а (послушно). Хорошо.

В а л е р и к. Нарисуют, будь уверена. Я устрою. У меня знакомых художников полон Ленинград. Я тебя познакомлю.

Н и н к а. Я же утром уезжаю.

Прошли.

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в (подошедшему к ларьку покупателю). Нет, вы посмотрите, что делается! Что делается!

П о к у п а т е л ь (оглядывается). Что делается?

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в. Прямо хоть криком кричи. Они уже на «ты», понимаете?

Нинка и Валерик вернулись.

В а л е р и к. Куда-нибудь, где нет толкотни. Куда-нибудь под Рощино, например. Или можно в Ушково, там у одного нашего парня дача, родители уехали, он полным хозяином. Волшебный можно провести денек.

Н и н к а. Но я же утром уезжаю! Вы все время забываете.

В а л е р и к. Деточка, не порти мне настроение, брось эти выдумки.

Н и н к а. Какие выдумки? Сегодня утром, в Рудный.

В а л е р и к. Ну-ну, брось.

Н и н к а. Я же вам сто раз сказала!

В а л е р и к. Нет, в самом деле?

Н и н к а. Конечно.

В а л е р и к. Зачем же мы тогда друг друга узнали, а? Скажи. Ты не знаешь, зачем? Ужасно странно, а?.. Значит — все? Не встретимся больше?

Н и н к а. Вы разве хотите?

В а л е р и к. А ты не знаешь? Нет, ты скажи, — ты не почувствовала? Тебе слова нужны, да? Слова?.. Слушай, поедем в Ушково!

Прошли и вернулись. Держатся за руки.

Н и н к а. Вы же сами сказали: все ждут, правда? Я напишу вам из Рудного, хорошо? Пришлю адрес… И вы мне напишете, хорошо?

В а л е р и к (показывает на небо). Вот и утро.

Заря розовеет.

Н и н к а. Да. Утро. (Взглянула на ручные часы, завела их привычным движением.) Подарите мне на память какой-нибудь цветок.

Подошли к цветочному ларьку.

В а л е р и к. Выбирай. Какой хочешь?

П р о д а в щ и ц а ц в е т о в. Возьмите вот свеженький букет, молодой человек.

Н и н к а. Нет, нет! Один цветок! (Взяла из кувшина.) Вот этот… Спасибо. Вложу в книгу, он засушится. Увезу с собой на память… о проводах белых ночей.

Прошли. Входит Ж а н н а.

Ж а н н а (зовет). Нинка!

Ее окружили танцующие. Затертая среди них, озираясь, медленно проходит Жанна через сцену, выкликая беспомощно: «Нинка! Ты где? Нинка! Нинка!..»

Оглавление