12

Та же комната. Ночь. В о л ы н с к и й спит на полу на рогожах. Глубина сцены воспроизводит знаменитую картину Сурикова «Меншиков в Березове»: черная изба, свеча на столе, у стола — М е н ш и к о в и его дочь М а р ь я.

Волынский просыпается и, шаркая босыми ногами, распоясанный, взлохмаченный, идет в глубину сцены.

В о л ы н с к и й. Здоров, Александр Данилыч! Проститься пришел.

М е н ш и к о в. И ты, брат! И что такое, Артемий Петрович, что так мы все солоно кончаем? Начинаем хорошо, а кончаем вишь как.

В о л ы н с к и й. Ты себя, Александр Данилыч, со мной не равняй. Ты в Березове в ссылке своей смертью помер.

М е н ш и к о в. Вот ты говоришь — в ссылке своей смертью помер. А что это значит? Та же мука, что твоя, только на множество дней поделенная.

В о л ы н с к и й. Все же: без страданий телесных.

М е н ш и к о в. Телесных… А колокольчик зазвенел на дороге покуда звенит, ты уже все страдания принял, думая: вот по твою душу прикатили — пытать, казнить…

В о л ы н с к и й. Колокольчик тот мог быть и к помилованию.

М е н ш и к о в. К помилованию! Так вот Ванька Долгорукий все помилования ждал, колокольчика слушал. Дождался. Прозвонил ему колокольчик. Уже в какой глухомани, в какой нищете жил человек — нет, и к этой жизни приревновал кто-то; не поленились в ту глухомань за ним послать, заарканить, запытать, четвертовать… Дождался Ванька колокольчика… И ты, Артемий Петрович, тоже к этому руку приложил.

В о л ы н с к и й. Ванька был преступник государственный! А меня… Нет! Не может быть! Как вора, на плахе, на народе… О! Не посмеет Бирон!

М е н ш и к о в. Все посмеет, как и ты, Петрович, смел.

В о л ы н с к и й. Ивановна не посмеет.

М е н ш и к о в. Посмеет и Ивановна. Долгоруких посмела, а тебя почему не посмеет? Гвардией заслонясь, кому хошь головы рубай безопасно.

Появляется царь П е т р В е л и к и й.

П е т р. Ну, Артемка, допрыгался? Я тебя упреждал, что допрыгаешься?

В о л ы н с к и й. Так ведь, ваше величество…

П е т р. Еще когда упреждал: когда ты в Астрахани, сукин сын, вздумал семь шкур с инородцев драть. Уже и тогда чесались руки башку твою дурацкую тебе оттяпать. И после, когда ты с Вилькой Монсом компанию водил. Давненько по тебе топор плачет.

Оглавление