ГЛАВА 8

В которой мы отпускаем на волю Ворона, но не отступаем от своих принципов

Волк выл на весь дворец, а я сразу успокоился — значит, голодный, пока никого не сожрал. От его воя Стражники, виджимо, разбежались кто куда, и я свободно проник во дворец. Вверх по лесьнице, по коридору, побыстрей отпер дверь, за которой слышался вой, и…

Петрова, Макар и Варвара, совсем белые от страха, стояли на подоконнике, готовые в любую минуту прыгнуть вниз, во двор, а Суховодов самоотверженно отражал атаки разъярённого Волка, который бросался на Суховодова, тут же с визгом отскакивая, будто его током било, но от суховодовской неприкосновенности ещё больше свирепел.

Как же я был прав, что оставил Суховодова здесь!

Я швырнул Волку несчастного барашка, которого тот тут же проглотил вместе с бумажкой. Брюхо у Волка раздулось, глаза погасли. Он зевнул, лёг на толстое своё брюхо, положил голову на лапы и грустно уставился в Лес.

Петрова свалилась с подоконника мне в руки и заревела в голос.

— Что тут бы-ы-ыло! Ты нарочно так долго шлялся, чтоб он меня сожра-ал! У, тварь!

Петрова пнула Волка ногой в бок. Тот даже не шевельнулся.

Понемного все успокоились, и я стал рассказывать про царство Непроходимой Глупости, про чёрный город, про то, какие в нём дурацкие порядки. Как Дураки обманывают друг друга и самих себя, про пироги с нерыбонемясом, про посёлок «Крайняя глупость», где у всех хата с краю…

— А что с Вороном, — вдруг спросила Петрова, — Почему он такой грустный? И молчит…Ну, пожалуйста, скажи что — нибудь.

— Я — Белая Ворона, — едва слышно произнёс Ворон.

— Что? Какая ещё Ворона?

— Белая. Всегда непр-рава. Белая Ворона всегда неппр-рава.

— Алик, что с ним? Он болен. Что ты с ним сделал?

Конечно, можно было бы соврать, но, как говорит папа, надо иметь мужество. Пришлось рассказать правду.

— Эх ты! — только и сказал Петрова. Остальные молча смотрели на меня, а я бы охотно провалился сквозь землю, если бы знал, как.

— Ты был прав, — вытирая слёзы, уговаривала Петрова Ворона, — Ты конечно же Чёрный Ворон, ты всегда прав. А они — Дураки. Ну скажи что-нибудь правильное, умное…

— Невер мор! — каркнул Ворон.

— Это он по — английски, — перевёл я хмуро, — Что означает «никогда».

— Что «никогда»?

Этого Ворон не стал объяснять. Только вяло, без выражения повторял:

— Невер мор. Невер мор. Белая Ворона.

Видимо, бедняга сошёл с ума. Немудрено, конечно, когда ты всю жизнь был Чёрным Вороном, Который Всегда Прав, а тут весь мир твердит, что ты — Белая Ворона, что ты вовсе не права, что ты — вовсе не ты, и даже твой хозяин от тебя отрекается. Ох, до чего было тошно!

— Невер мор. Я — Белая Ворона.

— Хочу Белую Ворону! Хочу в свой зверинец!

Это кричал толстопузый мальчишка, который вбежал в коридор, волоча за собой на верёвке такую же пузатую бутылку с себя размером.

— Сам ты Белая Ворона! Это наша птица, она больна. Отвали!

— Хочу-у! Дайте! Я Федот!

— Федот, да не тот. Отвали, тебе говорят.

Я пнул его совсем легонечко, а Федот так завизжал, что на люстре зазвенели подвески, а Волк ощетинился и оскалил зубы.

Мальчишка визжал, вопил, топал ногами, и его вой оказался посильнее волчьего. Дверь, за которой шёл Разговор в Пользу Бедных, распахнулась, из неё посыпались Круглые Дураки, и к мальчишке… А тот залез в свою пузатую бытылку и оттуда продолжал вопить. Из восклицаний да причитаний я понял, что Федот — царицын сын и что Ворона у нас всё равно отберут.

— Я Белая Вор-рона! Невер Мор.

Я взял Ворона на руки и шепнул.

— Лети-ка назад к Чьёйтовой Бабушке. Она тебе скажет, кто ты н самом деле. Ведь она всезнающая!

Ворону моё предложение понравилось. Он оживился, каркнул, забил крыльями и выпорхнул в окно. Федот взвыл пуще прежнего. Стражники бросились к нам. И вдруг откуда-то сверху послышалось грозное:

— Замрите, Дураки! Пусть гости из мира Людей войдут.

Мы с Петровой вошли в зал заседаний.

Раскрасавица-царица сидела на троне. Длинное чёрное платье, золотая корона на золотых локонах, лицо даже на настоящее непохоже, до того красивое. Говорила царица как-то странно, одними губами. Она сказала, что рада приветствовать в своём царстве гостей из Мира Людей. Что она нас, так и быть, пропустит к Лесу. Но мы, со своей стороны, должны ей обещать, что, когда вернёмся, расскажем людям, какое у неё замечательное и правдивое царство.

Тут меня и прорвало. Так приятно было после истории с Вороном отвести душу, что я, не обращая внимания на предостерегающие гримасы Петровой, заявил, что в Непроходимой Глупости ничего замечательного нет. И вообще — что это за страна, где дважды два — пять, где на неделе — одни рабочие пятгицы и нет права на отдых, где дураки едят пироги, а умные — объедки, где у всех хата с краю и даже Чёрному Ворону врут, будто он — Белая Ворона, и всё такое.

Говорил я, говорил, а у царицы на лице по-прежнему ничего не изменилось. Ни удивления, ни возмущения, ни гнева… Будто я не с самой царицей общаюсь, а с её портретом.

Мне стало не по себе, и я замолчал.

— Кто ему позволил выйти из дворца? Господин Держатель Ухо Востро!

Из-под трона выполз господин с огромным торчащим ухом, похожим на лопух.

— Не могу знать, Ваше Сверхсовершенство! Расследую и доложу. Виноват, Ваше Сверхсовершенство! Вы сегодня прекрасны, как никогда, Ваше Сверхсовершенство!

— Ладно, ладно, — голос у царицы смягчился, — А ты, Качалкин? Ты тоже находишь, что я — раскрасавица?

— Нахожу, — сказал я, — Вы даже красивее Стакашкиной из шестого «А». Но всё равно внешность не главное.

А Петрова как-то странно на меня взглянула, хмыкнула, но промолчала.

— Так как мы поступим с этими Умниками? — спросила царица Держателя Уха Востро.

— Предлагаю вправить мозги, Ваше Сверхсовершенство!

— Не годится. Что тогда про нас подумают в мире Людей? Нет, раз уж они так хорошо изучили наше царство, то…пусть признают и наши принципы!

— Сверхглупо, Ваше Сверхсовершенство! — восхитился Держатель Уха Востро.

— Что признать? — спросил я, — Что дважды два — пять?

— Что дважды два — пять, что на неделе — семь пятниц и ни одного выходного, что чёрное — это белое, а белое — чёрное, что порядок, при котором Дураки едят пироги, а умные — объедки — и есть подлинная демократия…

— И что наша царица — раскрасавица, — закончил Лопоухий.

— Тем более, что с последним утверждением вы уже согласились, — улыбнулась голосом царица, — Подумайте. Мы с господином Держателем Уха Востро даже выйдем покурить, чтобы не мешать вам думать.

Мы остались в зале одни.

— Ну, Петрова?

— Слушай, может, признаем их дурацкие принципы, и дело с концом?

— И у тебя повернётся язык подтвердить, что дважды два — пять? Что ты восхищаешься порядками в стране, где нет права на отдых?

— Ой, не знаю. Но зато… Зато мы отыщем Тайну и спасём нашу страну.

— Значит, ври, предавай свои убеждения, лишь бы добиться своего? А ещё пионерка!

— Так я разве для себя? — закричала Петрова, — Мы же для всех её ищем! Для человечества!

Неужели права Петрова? Нет, не права! Я вспомнил Ворона, какую-то там птицу надоедливую, и как мне было скверно. А ведь я его тоже предал «для дела»!

— Нет, Петрова, — сказал я, — Тайна. С ней мы даже фашистов победили. Это что-то такое…Разве можно, чтобы такое — и враньё? Чтобы такое — и подлость?

— Ладно, решай сам. Я — как ты, — сказала Петрова.

Так она всегда говорила, когда мне удавалось её в чём-то убедить.

— Ну что ж, с вами всё ясно, — по-прежнему улыбаясь прекрасным лицом, но ледяным голосом сказала царица, когда мы ей сообщили наше решение, — Пусть войдут остальные.

Вошли Суховодов, Макар и Варвара.

— Ваши спутники отказались признать замечательные принципы нашего демократического царства, — объявила им царица. — Поэтому мы вынуждены их задержать. Их задержим, а вас пропуситим. Вот такие пироги. Идите себе спокойненько к Лесу, и желаю вам найти то, чего вы ищете.

Все трое молча смотрели на нас с Петровой.

— Так надо, ребята, — сказал я, — Мы иначе не могли. Не обижайтесь, ладно? Идите к Лесу одни. Забирайте Вылка и идите.

— А как же вы?

— А они пусть подумают, — сказала царица, — У них ещё двенадцать лет в запасе.

— Додумаются, что персонажами станут, — захихикал Лопоухий, — Вечными мыслителями. Шибко умные, видишь ли. Они будут думать, а вы эту, как её… Тайну меж собой делить.

Хоть мне и было невесело, но я расхохотался. Что он понимает в Тайне? Небось, представляет её в виде огромного пирога. Или слитка золота. Или мешка с деньгами.

— Я, конечно, очень хотел бы найти Тайну, — сказал Бедный Макар, — Найти и узнать — почему мне всегда не везёт? Почему я такой несчастный, что все шишки на меня валятся? Но без вас, Олег и Петрова, я никуда не пойду. Потому что, пока мы были все вместе, я понял — нет ничего дороже дружбы. И никакие беды не страшны, когда рядом друг.

— И я мечтал о Тайне, чтобы она меня избавила от одиночества и тоски, — сказал Суховодов, — Но, путешествуя с вами, я узнал, что когда помогаешь друзьям, делишься с ними своей удачей, ты вовсе не одинок. Я согласен с Макаром — нет ничего дороже дружбы. Поэтому я тоже остаюсь с вами.

— Очень любопытно, что же это за Тайна? — заговорила Варвара, — Так интересно, что дух захватывает. Но мне лично ещё интереснее поглядеть на тех, кто думает, что Любопытная Варвара ради какого-то любопытства бросит в беде друзей!

И бесцеремонно, во все свои любопытные глазищи, уставилась на царицу.

— Вон! — царица орала, продолжая ласково улыбаться, и от этого её злобный хриплый крик казался ещё страшнее, — Немедленно вышвырнуть этих наглецов из моего царства! А они…царица повернулась к нам с Петровой, — Они пусть думают. Отвести их туда, где можно думать с утра до вечера и с вечера до утра!

Мы даже не успели проститься — нас схватили и поволокли в разные стороны. Последнее, что я успел заметить — Круглые Дураки, замершие в коридоре всё в тех же нелепых позах.

Оглавление