ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Халва [CPS] RU
Халва [CPS] RU

Ранним утром 11 июня турецкий флот стал медленно вытягиваться из Дарданелльского пролива в эгейские воды. Впереди всех дозорные бриги, те, что обязаны предупреждать о появлении врага: «Аламит Порсет» и «Ме-ланкай».

Во главе линейных сил был, как и прежде, 120-пу-шечный «Мессудие» капитана Мустафы. Над мачтами «Мессудие» призывно трепетали кроваво-красные флаги капудан-паши. В струе флагмана держал курс 90-пу-шечный «Седель-Бахри» младшего флагмана Бекир-бея, затем 86-пушечные «Анкай-Бахри» (под флагом второго флагмана Чугук-Гассана), «Таусу-Бахри», «Те-фик-Нюма»,»Бешарет-Нюма», немного отстав, их нагоняли 74-пушечные «Сайади-Бахри» и «Хибет-Ендас». За линейными кораблями, как тени, следовали тяжелые 50-пушечные фрегаты: «Мескензи Газа» и «Бендриза Фет», «Фуки Зефир» и «Нессим-Фату». Длинную колонну турецкого флота замыкала многочисленная и разношерстная флотилия мелких гребных и парусных судов. Их удел – снабжать припасами линейные корабли, добивать и грабить поврежденного врага. По траверзу флота, как сторожевые псы, плыли легкие фрегаты Аслана-аги, готовые в любой момент сорваться и мчать, куда прикажут.

Именно сейчас Высокая Порта собрала в единый кулак все силы во имя грядущей победы, которая навсегда развеет миф о непобедимости московитов. Константинополь мог по праву гордиться флотом. Давно уже морские силы Порты не достигали такой мощи и совершенства. Корабли, построенные английскими и французскими инженерами, были легки и маневренны. Днища, несмотря на большие затраты, щедро обили красной медью. Многие из кораблей построены были руками инженера Брюна де Сент-Катерина, ныне служащего в российском флоте под именем Якова Лебрюна (того самого, что строил несчастную «Флору»), а он работал на совесть! На пушечных стволах, загодя доставленных из тулонских арсеналов, красовались еще знаки французского короля – три бурбонские лилии.

Провожая в поход свой флот, султан Мустафа Четвертый требовал непременной победы. Новое царствование следовало начать с большого успеха на полях священной войны.

– Если у волка болела печень, это не значит, что у него выпали зубы! – намекнул на прошлое поражение своим флотоводцам новый султан при прощании.

– Я все понял, о величайший из великих! – пал ниц капудан-паша.

– Растерзаешь гяуров – станешь моим наипервейшим любимцем! Не растерзаешь их, я лично растерзаю тебя!

– Твоя воля священна, о повелитель! – вновь упал на колени капудан-паша.- Я вышвырну московитов из Срединных вод, как хозяин вышвыривает за порог худую собаку!

– Я верю тебе, Сеид-Али, но горе, если обманешь мои надежды! – нахмурил насурмленные брови падишах. – Ступай и побеждай! Я жду радостных вестей, и да пребудет с тобой милость Аллаха!

…Выйдя из Дарданелл, турки бросили якоря у островка Имбро, там, где громили их два месяца назад сеня-винские корабли. Дальше идти Сеиду-Али мешал противный ветер, да великий адмирал особо и не торопился, желая натренировать своих канониров. Над волнами непрерывно грохотали турецкие пушки, разбивая в щепки брошенные в воду бочки.

Тем временем флот нагнали довооружавшиеся в Га-лате 84-пушечные «Мем Банк Нюсарет» и «Килит-Бахри» с парой пятидесятипушечных фрегатов. Теперь все турецкие морские силы были в полном сборе. Выглядели они более чем внушительно. Но несмотря на это, Сеид-Али пока осторожничал, не рискуя отходить далеко от Дарданелл. Когда же храбрый до безрассудства младший флагман Бекир-бей упрекнул было его в трусости, Сеид-Али лишь рассмеялся осколками зубов:

– Не стоит путать трусость с хитростью, а храбрость с глупостью! Я не хочу уходить далеко только потому, чтобы камнепад наших береговых пушек нашел себе богатую поживу!

Бекир-бей пожал плечами. Он предпочел бы нападать самому, но с капудан-пашой не поспоришь. Спрос султана нынче с его головы, а потому его голове и думать!

У ног капудан-паши лежал ручной тигр, лениво грызущий кость.

Сеид-Али почесал своего любимца за ухом. Тот зажмурился от удовольствия и замурлыкал.

Откланявшись, младший флагман вернулся к себе на «Седель-Бахри». Вместе с приехавшим вторым младшим флагманом Чугук-Гассаном они долго еще курили кальян, неспешно обсуждая последние события.

Московитов меж тем не было видно, хотя по всем признакам они должны были быть где-то рядом. Это тревожило.

Свободные от вахты турецкие матросы-геленджи, сутками не вставая, лежали у своих пушек, куря трубки и потягивая горячий кофе, пока их пинками не заставляли учиться стрельбе. Это тоже старая турецкая традиция. Без приказа и окрика ни один матрос-турок никогда не сделает и шагу. Зато на каждой палубе полагалось иметь по две кофейни, где круглые сутки мальчишки-прислужники жарили зерна и варили обжигающий напиток. Самым большим развлечением для турок было присутствие на борту французских инструкторов. Геленджи искренне удивлялись, почему те без понукания, по доброй воле лазили на салинг, да еще что-то там делали. Поглазеть на такое чудо выходила наверх вся команда.

Из свидетельства современника: «Турецкий флот наружностью очень красив; корабли все – постройки известного Лебрюна – хорошо ходят, вооружение порядочное, а управление кораблей, к удивлению, довольно хорошо. Они управляются греками, и капитан только знает приказывать и требует исполнения, но как исполнить – это уже обязанность не его. Не имея понятия о карте, счислении и маневрах корабля, несчастный грек отвечает жизнью за неудачное движение корабля. Турки дерутся, если не искусно, то упрямо; корабль, нами взятый, имел убитыми и ранеными до 500 человек, весь разоснащенный и чрезвычайно тек, но не сдался с бою… Матросы одеваются очень просто: на босу ногу башмаки, короткие шаровары по колено, куртка, подпоясанная кушаком, и небольшая чалма. Они набожны и даже на плаву на корабле всякий день молятся, подлежа под колена свою куртку, сняв туфли и обратясь к стране Мекки, они уже ничего не видят и не слышат, их не развлекает корабельная работа, ни шум ее. Всякий день два раза омываются. У каждого для этого медный кувшинчик. Охотно пьют вино, но не явно…»

Тем временем стоящий за Тенедосом Сенявин, получил весть о выходе флота Высокой Порты из пролива. Телеграф извещал о составе турецкого флота и о том, что, пролавировав весь день против пролива недалеко от острова Мавро, турки в конце концов бросили якорь у острова Имбро. Бывшие при адмирале посыльные суда «Курьер Архипелагский» и «Курьер Одесский» он разослал спешно собирать корабли эскадры. Первыми соединились находившиеся в дозоре линейные корабли «Скорый» и «Селафиил». Вскоре к всеобщему облегчению подошла к главным силам дивизия Грейга. Последним подтянулся корабль «Святая Елена», находившийся в одиночном крейсерстве у малоазиатских берегов. С собой «Елена» привела целую флотилию захваченных призов.

Одновременно, снявшись с якоря, российская эскадра двинулась навстречу туркам к Имбро. Однако ветер дул самый противный, из-за чего движение сильно замедлялось. Турок нигде не было видно, и на кораблях начали волноваться. Одни предполагали, что неприятель, возможно, уже ускользнул и бежал в Египет, другие, что капудан-паша направился в Салоники, третьи, что в Смирну. На самом деле враждующие флоты разделял друг от друга лишь остров Лемнос.

Сеид-Али тоже был настороже. Прибрежные рыбаки уже оповестили его о движении русских к проливу. Капудан-паша слишком много повидал на своем веку, чтобы быть застигнутым врасплох. Отойдя от Имбро, он теперь держался совсем неподалеку от устья Дарданелл, выжидая, что предпримут дальше русские.

В это время Сенявин спешно совещался со своими капитанами на «Твердом». Решали, как не дать туркам укрыться в проливе, если удастся их обнаружить.

– Выманывать, выманывать надо! – горячился, как всегда, прямой и открытый командир «Рафаила» Лукин. – Как выманим, так и врежем под самую печенку!

– Поймать Сеида будет не просто, – водил пальцем по карте контр-адмирал Грейг. – Ветер ему теперь благоприятствует, и нагнать мы этого бездельника не сможем!

– Лезть под булыжники с берега особого резона нет! – единодушно поддержали его командиры «Скорого» да «Сильного» Шельтинг с Малыгиным. – Надо заманить Сеида подальше от берега.

– Это все верно, но выманывать надо на живца! – вновь подал голос Лукин.

– Осталось лишь того живца назначить! – засмеялись окружающие.

Сенявин молча слушал своих капитанов, иногда кивая головой. Только выслушав всех, он, наконец, встал:

– Заманить Сеида далеко от пролива нам вряд ли удастся, он вояка опытный! А потому, думаю, следует нам попробовать зайти за Имбро с веста, обойти остров и спуститься к Дарданеллам между Имбро и европейским берегом.

– А что сие нам даст? – поинтересовался командир «Ярослава» Фёдор Митьков.

– Даст, и очень многое! – поднял на него глаза вице-адмирал. – Прежде всего – мы окажемся сразу же на ветре у турок, если, конечно, он к тому времени не поменяется. Во-вторых, отрежем им путь к бегству и вынудим принять бой. Но и это не все! Этим маневром мы откроем Сеиду дорогу к Тенедосу!

– Как к Тенедосу? – враз раздалось несколько возмущенных голосов. – Ведь там у нас слабый гарнизон.

– Тенедос и будет нашим живцом! – вздохнул Сенявин. – Это единственная возможность хоть как-то заставить Сеида отойти от пролива! Иного выбора у нас просто нет!

Сгрудившись вокруг адмиральской карты, капитаны живо обсуждали решение флагмана. Сенявин не мешал. Дождавшись, когда те пришли к единству, он пригласил всех к себе отобедать. Там, за хлебосольным адмиральским столом, окончательно все и решили.

В те дни в кают-компаниях кораблей офицеры пели любимую многими поколениями моряков песню «Пче-лочка златая», слегка переделанную на новый лад:

Пчелка златая, что же кружишь, кружишь,

Все вокруг летая, прочь не летишь, летишь,

Или ты любишь Лизоньку мою, мою?

Где прежде расцвела Троянская столица,

Там в наши времена посеяна пшеница!

Где прежде в Геллиспонте владели византейцы,

Теперича бренчат оружием россейцы!

Мы будем пить, мы будем плыть

В ту самую страну, где милая живет, где милая так ждет!

Ура-Ура! Ура-Ура-Ура!



В течение еще двух дней ветер был противный, потому сблизиться с турками российской эскадре не удавалось.

А далее все случилось, как и предполагал Сенявин. Когда 15 июня русская эскадра, лавируя при слабом ветре, стала огибать остров Имбро, турки без промедления кинулись к Тенедосу. Спустившись к острову, они тут же принялись обстреливать его из всех орудий, а затем попытались высадить десант. Первая попытка сорвалась, а немногие добравшиеся до берега янычары были незамедлительно сброшены в море. Но капудан-паша был упрям и настойчив. Хорошо зная русских, легкого успеха он и не ожидал.

На следующий день после новой всеобщей бомбардировки турки все же сумели высадить на остров янычар. Хекмет-ага, бывший во главе столичной гвардии, имел твердый приказ: взять крепость как можно быстрее до подхода русских кораблей. – Умри, но крепость захвати! – велел Сеид-Али.

– Крепость я захвачу, а умирают пусть гяуры! – оскалился в ответ белыми зубами янычарский ага.

В это самое время Сенявин, обойдя Имбро, расположился на ночь выше Дарданелл. Для наблюдения за турецким флотом он отправил «Венус» и «Шпицберген». Вскоре с вернувшегося «Венуса» капитан-лейтенант Развозов уже кричал в жестяной рупор:

– Ваше превосходительство! Сеид со всею своей силой лежит на якорях у Тенедоса. Свозит десанты и лупит из пушек по крепости! Наши извещают, что припасов мало, всего на два дня! Умоляют поторопиться!

– Ну что ж, – обернулся к стоявшему подле него Малееву вице-адмирал. – Сеид наживку нашу, кажется, заглотнул, теперь пора и нам браться за дело. Поторопимся же!

С первым лучом солнца корабли спешно снялись с якорей и с попутным, наполнявшим паруса хорошим свежаком, взяли курс к сражающемуся Тенедосу. У форштевней вскипала соленая пена. Капитаны делали все, что было возможно. Но Сеид-Али тем временем тоже не дремал. Едва с дозорных судов принялись палить из пушек, извещая о появлении на горизонте московитов, он, бросив и остров и десант, немедленно снялся с якорей и повел свой флот от Тенедоса.

– Я задал Сенявину трудную загадку! – смеялся капудан-паша, подметая полами своего золоченого халата шканцы «Мессудие». – Посмотрим, как он ее разгадает!

Задача, ставшая перед Сенявиным, и впрямь была не из простых. Российскому командующему предстояло решить дилемму: преследовать капудан-пашу или же, бросив его, идти на помощь своему осажденному гарнизону. Сенявин раздумывал недолго, развернув корабли, он повел их к острову.

– Дмитрий Николаевич! – подошел каперанг Малеев. – Может, лучше все же попытаться догнать Сеида? Победа над ним разрубит сразу и тенедосский узел!

– Нет, – мотнул головой Сенявин. – Я не могу рисковать и жертвовать даже десятой частью своих сил. Сеида, по моим расчетам, мы еще успеем нагнать прежде, чем он заберется в свою дарданелльскую нору! Вначале сгрузим припасы для крепости!

По острову в эти минуты метались испуганные янычары.

– О горе нам, преданным и брошенным! – потрясали они в ярости кривыми ятаганами. – Проклятый Сеид бросил нас здесь на поживу гяурам! Но подожди, нечестивец, мы сдерем твою кожу на барабан!

С российских кораблей уже свозили в крепость порох и ядра. – Помогите перебить турок! – просили гарнизонные.

– Простите, братцы, но нам пока недосуг! – отвечали матросы-гребцы. – Вдогон за Сеидкой торопимся, аж мочи нет! Надаем ему быстренько по сусалам и сразу же к вам возвернемся. Вы уж потерпите маленько!

– Мы-то потерпим! Нам не привыкать! – отвечали гарнизонные. – Но и вы поторапливайтесь! Долго нам одним не выстоять!

– Уж не сумлевайтесь, братцы, в самый раз поспеем! Пошто Митрий Николаич кого в беде бросал?

Отогнав картечью турок от крепости, эскадра тут же повернула в море. У острова остались на некоторое время для поддержки «Венус» со «Шпицбергеном» да только что подошедший с Корфу бриг «Богоявленск» с парой корсарских фелюг. Кроме этого, в крепостной гавани находился трофейный бриг «Гектор» лейтенанта Броне-вского. К его страшному огорчению, он так и не успел ввести в строй свое судно до генерального сражения с турками. «Гектору», несмотря на все хлопоты, так и не выделили самого главного – пушек, которые сейчас куда нужнее были линейным кораблям и крепости, а потому готовый к плаванию бриг совершенно бесполезно торчал в дальнем углу гавани.

– Теперь вот будем куковать, пока наши с турками драться станут! Ну не обидно ли? – жаловался Броневский командиру «Богоявленска» капитан-лейтенанту Додту.

– Обидно, конечно! – отвечал тот, сам с завистью посматривая на исчезающие за горизонтом паруса. – Но ведь на этом война не кончается, думаю, хватит пальбы и на наш век.

Не теряя времени, у берега «Венус» со «Шпицбергеном» потопили несколько турецких фелюг, отрезав янычар от помощи с анатолийского берега, а затем разошлись по разные стороны острова для наблюдения. Старшим морским начальником на Тенедосе остался капитан-лейтенант Додт.

Поглядывая на удалявшиеся тенедосские скалы, Се-нявин теперь мог быть спокоен за его гарнизон хотя бы несколько ближайших дней. Все пока шло по намеченному плану. Какое-то время Тенедос продержится, а там видно будет! На кораблях гадали, куда двинулись турки. Общее мнение было таково, что Сеид-Ал и повернул на остров Метелино.

– Надо двигать за ним следом неотступно! – горячились нетерпеливые.

– Догоним! Куда денется! – успокаивали их более рассудительные.

Но Сенявин вовсе не собирался гоняться за турками, слишком долго и кропотливо разыгрывал он сложнейшую комбинацию с маневрами у Имбро и броском к Те-недосу. Все ходы Сеид-Али были им давным-давно просчитаны.

– Эскадре курс норд-ост! – объявил он вахтенному лейтенанту «Твердого». Над флагманом взлетели репетичные флаги.

– Есть курс норд-ост! – грудью навалились на тяжеленные рули-штуры матросы.

Стрелки на картушках компасов сдвинулись и плавно пересекли букву «N». Под буквой «N» изображение цветка лилии. Флоты всего мира в своих привычках консервативны, а потому и на русских кораблях упорно рисовали в картушках стародавнюю бурбонскую лилию, как когда-то много веков впервые нарисовал ее изобретатель морского компаса неаполитанец Флавио Джонс в честь своего покровителя Карла Анжу…

– Куда это мы двинули? Сделайте прокладку! – торопили своих штурманов командиры.

Те, бодро орудуя грушевыми параллельными линейками, размашисто чертили на зеекартах.

– А прямо-таки в самую дырку дарданелльскую! – докладывали, закончив работу.

– Ну значит, тогда и драка близка! – качали головами седые каперанги. – Недолго ждать праздничка светлого осталось!

Расчет Сенявина был верен. Не таскаясь следом за ка-пудан-пашой, подстеречь беглеца у входа в пролив, ведь деваться Сеид-Али было просто некуда! К вечеру эскадра подошла к западной оконечности острова Имбро, где и держалась под малыми парусами в течение всей ночи.

Флаг-офицеры шлюпкой объезжали корабли. Взбираясь по крутым шторм-трапам, они объявляли вахтенным начальникам:

– Пакет от их превосходительства! Ведите к капитану!

Командиры корабельные, срывая с конвертов еще теплый сургуч, читали при свете свечей последние указания флагмана.

Утром следующего дня эскадра начала спускаться двумя кильватерными колоннами к Лемносу. С восходом солнца по норду открылся скалистый островок Таос. Под ним на ветре держался турецкий 84-пушечный «Ке-лит-Бахри». На российских кораблях барабанщики пробили тревогу. Орудия зарядили в два ядра, чтобы бить наверняка.

Турки в свою очередь принялись палить, как сумасшедшие.

– Никак сигналы подают! – поняли на российской эскадре. – Значит, вся свора где-то рядом!

– На вест флот неприятельский! – раздалось с салингов почти сразу. – Два десятка вымпелов!

Над «Твердым» взлетели флаги сигнала: «Флоту приготовиться к бою!»

– Только бы не сорвалось! Только бы сойтись на выстрел, а там мы свое завсегда возьмем! – переживали на палубах.

Слово мичману «Рафаила» Павлу Панафидину: «…Общаярадость была на всем флоте. Никогда не забуду, как Д. А. Лукин поздравлял меня, когда я вышел на шканцы, что турецкий флот открылся. Думал ли он, что через несколько часов он не будет уже существовать для его детей, почтенной супруги и для всех, кто его знал и любил…»

Турки, покрывая море частоколом мачт, шли от Лемноса. Было начало пятого утра, когда на «Твердом» вновь взметнулись и рассыпались флаги: «Поставить всевозможные паруса и спускаться на неприятеля». До боли вглядывался в окуляр подзорной трубы Сеня-вин. Что то предпримет сейчас капудан-паша?

А капудан-паша, увидев русскую эскадру, незамедлительно привелся на правый галс и лихорадочно выстраивал боевую линию. Три флагманских корабля вышли в середину строя, прикрывшись со всех сторон. Фрегаты собрались во второй линии: три в авангарде и два в арьергарде. Корветы, бриги и прочая мелочь отошли под ветер, чтобы в случае надобности прийти на помощь. Сеид-Али принимал вызов!

– Грамотно выстроились, нехристи! – заметил стоявший рядом с Сенявиным Малеев. – Противник сегодня сурьезный будет! Смело идут, как на картинке!

Вице-адмирал молчал. Вступать в разговоры ему не хотелось.

Турецкий флот меж тем, спустившись под ветер, полностью выстроился, а затем лег в бейдевинд правым галсом, держа курс прямо на противника. Наша эскадра в свою очередь тоже взяла курс на турок, быстро перестроившись из походных в боевые колонны. Если на походе головными шли флагманы, то теперь флагманские корабли также переместились в середину своих колонн. Таков непреложный закон всех флотов мира, добытый в жестоких морских сражениях!

Корабли, державшиеся в настоящее время на ветре, по замыслу Сенявина, должны были атаковать исключительно турецких флагманов. Вторая колонна имела своей задачей обойти турецкий авангард и расстроить его.

Противники быстро сближались. Столкновение было уже неизбежным, и стрелки корабельных хронометров отсчитывали последние минуты перед генеральным сражением.

В шесть тридцать левая колонна, ведомая «Мощным», наконец, полностью выстроила свой боевой порядок. Командир «Мощного» капитан 1-го ранга Вильям Кровве был горд оказанным ему доверием. Не многим из командиров за всю их многолетнюю службу выпадает честь вести в решающее сражение эскадру!

За «Мощным» в струе старались держать дистанцию «Ярослав», «Рафаил», «Сильный», «Селафиил» и концевой «Уриил». Над мачтами развевались многометровые Андреевские флаги, с палуб гремела музыка. Равнения особого не соблюдали, главная задача – как можно быстрее сойтись с неприятелем. – Сигнал с «Твердого»! – кричали наблюдатели.

– Что? Что там? – торопили водящих пальцем в сигнальной книге вахтенных начальников командиры.

– Есть! Адмирал приказывает изготовить шлюпки с принадлежностями для отбуксировки вражеских брандеров!

Колонну, ведомую «Мощным», нагоняли сразу четыре линейных корабля, которым надлежало, обойдя неприятельский авангард, остановить его и рассеять. Здесь первым спешил «Твердый» под вице-адмиральским флагом, за ним «Скорый», «Ретвизан» (под флагом Грейга) и «Елена».

Ровно в семь с «Твердого» ударила пушка и были подняты флаги: «Левой колонне спуститься на неприятеля. Нести все паруса».

– Ну, понеслась душа в рай! – крестились на палубах. – Теперича держись, Абдулка!

Разворачиваясь вправо по ходу движения, обе колонны быстро перестроились «все вдруг» и помчались, целя бушпритами прямо в борта турецких кораблей. Именно так когда-то атаковали противника бесстрашные Ушаков и Нельсон! Так атаковал и вице-адмирал Сенявин! По ходу движения одна из колонн для удобства разделилась на три маневренные группы. В первой «Селафиил» и «Уриил», во второй «Рафаил» и «Сильный» и в третьей «Мощный» и «Ярослав».

Одновременно подвернула и колонна, ведомая Се-нявиным, стремясь как можно ближе пройти под носом передовых турецких кораблей, чтобы поразить их продольными залпами. В семь сорок пять на фалах «Твердого» подняли окончательный приказ: «Назначенным кораблям атаковать неприятельских флагманов вплотную». Этот сигнал был встречен громогласным: «Ура!»

Наблюдая за приближением русских, Сеид-Али тоже не терял времени даром. Используя свое подветренное положение, он велел придать орудиям наибольший угол возвышения, чтобы достать неверных на предельной дистанции. Почти весь шквал первых залпов пришелся на вырвавшийся вперед иных «Рафаил». Вот первое огромное ядро пробило фальшборт, обдав находящихся на шканцах дождем щепы.

– С крещеньем вас, господа! – обернулся к своим офицерам Лукин. – Лиха беда начало!

Следующие ядра были не менее точны. Стоящие на верхней палубе чувствовали, как содрогается от очередных попаданий корабль. Русские, следуя приказу, шли молча. Заряженные сдвоенными ядрами пушки следовало разрядить, только сойдясь на картечный выстрел.

Только сблизившись вплотную со 120-пушечным «Мессудие», выдержав при этом не менее полутора сотен выстрелов, бесстрашный Лукин привел свой «Рафаил» к ветру, и лег борт в борт со своим могучим противником. Но сотни пущенных в такелаж ядер не пролетели мимо. С треском рвалась парусина, рушился рангоут, падали убитые, стонали раненые.

– Перебита брам-рея! Разбит вельбот! Убито семеро! – докладывали командиру со всех сторон.

Однако Лукин, казалось, оставался совершенно безучастен к происходящему вокруг.

– Дмитрий Александрович! Прикажете открывать огонь?- подбежал к Лукину старший офицер «Рафаила» Быченский-второй.

– Еще рано! – лаконично ответил тот. – Сходимся на пистолетный выстрел! Как заряжены пушки?

– В два ядра, как и было велено! – приложил пальцы к треуголке капитан-лейтенант.

– Хорошо! – кивнул Лукин. – Пройдите еще раз по декам и ободрите людей!

Разнесенные в клочья задние паруса на некоторое время лишили «Рафаил» маневра. Корабль почти перестал слушаться руля, отчаянно рыская из стороны в сторону.

– Что вы там на штуре дурака валяете! Правьте лучше! – командовал рулевым Лукин.

– Да не слушает он, хош убейте! – кричали в ответ рулевые, пытаясь хоть как-то справиться с вышедшим из повиновения кораблем.

Уваливаясь под ветер, осыпаемый огнем всего турецкого флота, «Рафаил», не сбавляя хода, прорезал неприятельскую линию между «Мессудие» и «Седель-Бахри». Кое-как ввели в строй рулевое управление. «Рафаил» стремительно пожирал расстояние до ближайших неприятельских кораблей. Вот они уже почти рядом. Вот стали видны не только прорехи в парусах, но и испуганные лица турок. – Теперь пора! – скомандовал Лукин. – Залп!

Мгновение, и над «Седель-Бахри» взметнулась туча огня и щепы. Снова залп! И падает, путаясь в снастях, сбитый флаг турецкого паши…

Еще несколько раз рафаиловские комендоры разрядили свои пушки в упор, и «Седель-Бахри» – гордость и опора турецкого флота – вывалился из боевой линии, чтобы спрятаться за бортами соседних кораблей.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «Наш корабль первый спустился на турецкий флот. Все неприятельские выстрелы устремлены были на нас. Не успели еще подойти на дистанцию, как у нас уже перебиты все марса-реи ядрами огромной артиллерии 100-пушечного корабля и убито много марсовых матросов. Выдержав, с величайшим хладнокровием, не выстреля ни из одной пушки, пока не подошли на пистолетный выстрел, – первый залп на такую близкую дистанцию, – и заряженные пушки в два ядра заставили замолчать капу-дан-пашинский корабль и потом беспрерывный огонь принудил его уклониться из линии. Корабль наш, обитый парусами, все марсели лежали на эзелъгофе, брасы перебиты, и он, не останавливаемый ничем, прорезал неприятельскую линию под кормой у турецкого адмирала. Если бы «Сильный» так же решительно поддержал нас, то он не позволил бы капудан-пашинскому кораблю войти в прежнюю линию и положить свой бушприт на наш ют. Мы были совершенно окружены: вправо адмиральский турецкий корабль, почти безоружный, все реи у него сбиты, но он продолжал драться; за кормой – 100-пушечный турецкий корабль, приготовлявшийся нас абордировать; весь бак наполнен был людьми, они махали ятаганами и, кажется, хотели броситься на наш корабль; левее – два фрегата и даже бриг взяли дерзость стрелять против нас…»

Увлекшись охотой за капудан-пашой, Лукин вырвался значительно вперед всей остальной эскадры и оказался один на один против неприятельского флота. Но пугаться времени не было! Бой разгорался, ядра свистали вовсю!

Несмотря на серьезные повреждения в парусах, «Рафаил» прорезал турецкую боевую линию прямо под кормой спрятавшегося было от него «Седель-Бахри». Русские пушки в несколько минут вычистили палубу вражеского флагмана. Командир «Рафаила» был хладнокровен. Расхаживая взад-вперед по шканцам, давал необходимые команды, напевая себе под нос опереточное:

Ходит птичка весело

По тропинке бедствий.

Не предвидя от сего

Никаких последствий…



Покончив с «Седель-Бахри», Лукин учинил погром и на соседнем «Мессудие», который вскорости, бросив строй, также бежал.

– Ну и пекло! – командир «Рафаила» огляделся. – Эко нас угораздило забраться в самую середку турецкую!

На ближайшем вражеском корабле воинственно размахивали ятаганами, желая абордажной схватки.

– Что ж, – оценил ситуацию Лукин. – Нам сей трофей знатный не помешает! Кличьте абордажных!

Хрипло запела сигнальная труба, ударил дробью корабельный барабан. Взволнованный важностью момента лейтенант Максим Ефимьев и мичман Павел Панафи-дин, торопясь, строили матросов.

– Ребята, не робей! Счас пойдем турку абордировать! – кричали они в запале.

Но до абордажа дело так и не дошло. Лукин смел ретирадными коронадами воинственных ятаганщиков, и неприятельский капитан счел за лучшее повернуть в сторону. Одновременно «Рафаил» разнес вдребезги попавшийся ему на пути турецкий фрегат, а затем разогнал целую свору бригов, крутившихся неподалеку в ожидании легкой поживы…

Все это может показаться невероятным, но таковы подлинные исторические факты. Пока вице-адмирал Се-нявин с эскадрой наседал на турок по всему фронту, забравшийся в глубокий тыл неприятеля «Рафаил» громил его там.

На исходе десятого часа утра Лукин подозвал к себе мичмана Павла Панафидина.

– Только что турками сбит кормовой флаг! Потрудитесь поднять новый!

– Есть! – приложил два пальца к шляпе мичман и бросился исполнять приказание.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «Капитан скомандовал: «Абордажных!» Лейтенант Ефимьев и я собрались со своими людьми, чтобы абордировать капу-дан-пашинский корабль; но коронады с юта и 2 пушки, перевезенные в констапелъскую, и ружейный огонь морских солдат привели по-прежнему в должное почтение, – и корабль турецкого главнокомандующего по-прежнему уклонился из линии. Фрегаты и бриги после нескольких удачных выстрелов с другого борта побежали. Один адмиральский корабль в невольном был положении, без парусов, оставался, как мишень, в которую палил наш корабль с живостью. Наше положение сделалось гораздо лучше: в исходе 10-го часа капитан позвал меня и велел поднять кормовой флаг, который казался сбитым. Он стоял на лестнице для всхода на вахты и вполовину открытый; брат Захар, его адъютант, был также послан».

Быстро исполнив приказание (неприятель не должен видеть ни секунды российский корабль без флага!), Па-нафидин побежал доложить об исполнении приказа командиру. Прыгая через две ступени, мичман уже взбегал на шканцы, и тут турецкое ядро, пущенное с ближайшего вражеского корабля, поразило Лукина в грудь. Легендарный храбрец и силач без стона повалился на палубу. Панафидин поднял перешибленный надвое командирский кортик… Этот кортик он сохранит до конца своих дней как самую дорогую реликвию. Тело Лукина было тут же завернуто в холстину и перенесено в его каюту. В командование кораблем вступил старший офицер Быченский-второй.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «Капитан-лейтенант Быченский, вызванный братом с нижней палубы, не знал положения корабля. Мы с братом и лейтенант Макаров, бывший во все время наверху, объяснили ему, что мы отрезаны турецким флотом. Он решил поворотить через фордевинд и снова, в другом месте, прорезать неприятельскую линию. Корабль без парусов и при страшном от стрельбы ветре не исполнил намерения капитана, и мы должны были поневоле остаться в прежнем положении».

При этом «Рафаил» ни на секунду не прекращал боя, разряжая по туркам пушки обоих бортов. Ведя отчаянный огонь, он скрылся в дыму от всей остальной эскадры. И только потому, что из глубины турецкого флота то и дело доносились выстрелы, можно было предположить, что «Рафаил» по-прежнему сражается.

Из хроники сражения: «Передовой корабль «Рафаил» с великим терпением выдержал огонь всей неприятельской линии, не прежде открыл свой, как достигнув на самое ближайшее расстояние; но сей корабль, имея задние паруса сильно обитые и не могши удержаться на ветре, очутился в линии неприятельской между капуданом-па-шинским и капитана-бея кораблями, потом прорезал линию и, сражаясь на оба борта, скрылся в дыме…»

Остальные корабли левой колонны, сблизившись вплотную с врагом, привелись на курс, параллельный неприятелю, и быстро выстроили на правом галсе свой боевой порядок. Сделано это было столь мастерски, что бушприты задних мателотов лежали на корме передних. Столь тесный строй превратил русскую колонну в единый огромный и подвижный бастион. Головным теперь был «Селафиил», за ним следом «Уриил», потом «Сильный», «Мощный» и замыкал строй «Ярослав». Они обрушили свой огонь на три турецких флагмана, как и было задумано Сенявиным. На неприятельские адмиральские корабли было страшно смотреть. Палубы их буквально вымело картечным градом, а борта и рангоут разнесло ядрами.

Из хроники сражения: «…Пять наших кораблей, по-дошед на пистолетный выстрел, привели к ветру, сомкнули линию так тесно, что бушприты задних лежали на корме передних и атаковали трех неприятельских флагманов…»

В эти же минуты колонна, ведомая самим Сенявиным, напала на турецкий авангард. Велев Грейгу с «Рет-визаном» и «Еленой» атаковать авангард борт в борт, сам вице-адмирал с «Твердым» и «Скорым», повернул прямо на головной турецкий линкор. Но и турки даром время не теряли! Поняв всю опасность сенявинского маневра, Сеид-Али немедленно бросил ему навстречу все находившиеся за авангардом фрегаты.

План этот был неплох, но невыполним. Не выдержав точных залпов «Твердого» и «Сильного», фрегаты, почти сразу увалились под ветер и, туша пожары, выскочили из боя. Сенявин же пересек курс головному турку и принялся расстреливать бедолагу продольным огнем. Над палубой линейного корабля почти сразу взметнулись костры пожаров. Не сумев прорваться мимо «Твердого», турок лег в дрейф. Продвижение неприятельского флота было остановлено.

А сзади уже напирали следом идущие. Будучи не в силах быстро остановить свои разогнавшиеся корабли, турецкие капитаны отворачивали от передового дрейфующего собрата в разные стороны. Возникла страшная неразбериха. Строй турецкого флота полностью нарушился, и каждый теперь был предоставлен уже сам себе. А наши все наращивали и наращивали огонь. Со шканцев «Твердого» Сенявин вызвал в рупор командира «Скорого».

– Держись вблизи меня, чтобы я мог до тебя докричаться! – Понял! – махал в ответ Шельтинг. – Исполним!

Сойдясь вплотную с «Твердым», «Скорый» тоже сосредоточил весь свой огонь по лежащему в дрейфе передовому турецкому линкору. Над тем уже стоял сплошной столб пламени и дыма.

– Смотрите, ваше превосходительство, никак наш объявился?- закричал кто-то на Сенявина. – Где? – обернулся вице-адмирал. – Вон! Вон! По траверзу!

И точно: с зюйда из недр турецкого флота в сплошных клубах порохового дыма отчетливо проступали мачты, увенчанные Андреевскими флагами.

– Кто же это может быть? Кого занесло в такое пекло? Уж не «Рафаил» ли? – скорее догадался, чем определил Сенявин. – Никак Лукина там вовсю молотят!

– А нашему Митрию все нипочем! Ему, где б не драться, лишь бы драться, надо ж куда залез! – искренне восхитился товарищем каперанг Малеев.

Никто из стоящих в те минуты на шканцах «Твердого» еще не знал, что из вражеских тылов выводит сейчас избитый «Рафаил» старший офицер линкора капитан-лейтенант Быченский-второй. А тело доблестного командира давно снесено в каюту…

Но «Рафаил» не спасался бегством! Напротив, исправив понесенные повреждения, он с честью завершал свой беспримерный рейд по неприятельским тылам. И хотя паруса корабля были в клочьях, а корпус зиял дырами, огонь рафаильцев был по-прежнему силен и точен. Едва возвращающийся «партизан» поравнялся с передовым турецким линкором, как тот внезапно прибавил парусов, надеясь вырваться из-под русских ядер.

– Даниил Иванович! – велел командиру «Твердого» Сенявин. – Прикрой Лукина от супостата!

– Понял, Дмитрий Николаич! Враз прикроем! – отозвался Малеев. – На брасы! К повороту!

Повинуясь рулю, «Твердый» резко подвернул турку под самый нос и, описав полукруг, вновь преградил ему путь. А новый продольный залп в нос вообще прекратил какие-либо поползновения со стороны строптивого капитана. Теперь турку ничего не оставалось, как, гася пожары, кинуться под ветер и покинуть поле боя.

Из воспоминаний Павла Панафидина: «В половину 12 часа увидели вице-адмиральский флаг. «Твердый» и «Скорый» так сильно атаковали авангард турецкий, что он побежал и тем самым освободил нас от сомнительного положения. 3 с половиной часа мы не видели своего флота и почти все это время дрались на оба борта и даже с кормы».

«Твердый» с «Сильным», поддержанные уже подходившими к ним «Ретвизаном» и «Еленой», вовсю громили в два огня следующие турецкие корабли. «Скорый» тоже не оставался в стороне, а, выполняя приказание командующего, по-прежнему висел на корме у флагмана, прикрывая его сзади. Тем временем корабли, дравшиеся с турецкими адмиралами, начали одерживать верх. «Се-лафиил» и «Уриил» вовсю били «Сидель-Бахри». «Мес-судие», правда, с трудом, но еще держался, храбро пытаясь противостоять сразу трем русским линкорам! Но храбрость турецкого флагмана была не поддержана его подчиненными. Ни проклятья и угрозы капудан-паши, ни страх казни, ничто не могло заставить капитанов кидаться под русские ядра. И первым оставил Сеид-Али младший флагман Чугук-Гассан. Несмотря на все призывы, его «Анкей-Бахри», внезапно вильнул в сторону и поспешно убрался подальше, оставив капудан-пашу один на один с русскими пушками.

– Проклятый трус! – в бессилии кричал Сеид-Али. – Я своими руками вырву твое жалкое сердце!

Из хроники сражения: «Главнокомандующий с кораблем «Скорый», спускаясь на передовые турецкие корабли и фрегат, приказал контр-адмиралу Грейгу с кораблем «Еленой» напасть на авангард неприятельский, где были еще один корабль и два больших фрегата. «Твердый», пришед перед линией, скоро сбил фрегат, потом, напав на следовавший за ним корабль, принудил его лечь в дрейф и сим движением остановил всю неприятельскую линию; тогда «Рафаил» показался проходящим из подветра, и хотя паруса у него много были обиты, но весьма исправно действовал своей артиллериею. Когда «Рафаил» прошел передовой турецкий корабль, то сей, будучи сильно избит, начал спускаться, чтобы действовать вдоль по «Рафаилу», но адмирал наш, успев прийти перед неприятельской линией, остановил сие движение его и начал действовать левым бортом вдоль всей их линии. Когда первые два корабля, лежащие в дрейфе, стали от него спускаться, тогда корабль капитан-бея пришелся носом против борта «Твердого» и в самое короткое время был сбит и лишен остальных парусов и реев».

Минуло еще четверть часа, и еще два турецких корабля спустились под ветер, постыдно бросая поле брани. То были «Таусу-Бахри» (что значит «Величество моря») и «Тефик-Нюма» (что значит «Указатель доброго пути»). По воде за собой они волочили обрывки сбитого такелажа.

– Порадуйте капитанов, – велел передать беглецам капудан-паша. – Я уже смазал для них свиным жиром колья.

В баталии наступал тот перелом, после которого обычно начинается настоящий разгром. Это одновременно почувствовали и Сенявин и Сеид-Али. Один с чувством удовлетворения, второй с не менее сильным чувством печали…

Полыхали костры горевшего флота султана. Над волнами стелилась пороховая мгла. Все еще безостановочно гремели залпы. Пахло гарью, порохом и кровью.

Четвертым в турецкой линии все еще держался 90-пушечный «Седель-Бахри» под флагом храброго Бе-кир-бея. Капитанствовал на нем известный своей дерзостью араб Ибрагим, никогда не расстававшийся с огромным кривым мечом. В самом начале схватки «Седель-Бахри» хорошо досталось от «Селафиила» с «Уриилом». Теперь же он повстречался с самим Сенявиным.

Неподалеку «Твердый» со «Скорым», словно два страшных жернова, методично перемалывали турецкий флот…

Бекир-бей, впрочем, присутствия духа не терял. Невозмутимо попивая под ядрами обжигающий кофе, он был настроен философски:

– Будущее уже предначертано Аллахом в великой книге судеб, а потому положимся во всем на волю рока!

Приводившийся к ветру «Твердый» надвигался на «Седель-Бахри» быстро и неотвратимо. Перегородив путь спускающемуся линкору Бекир-бея, Сенявин дал ему под нос столь мощный залп, что у турка в одно мгновение полетели за борт последние реи и паруса.

«Скорый» в эти минуты вплотную дрался сразу с тремя турецкими линейными кораблями. Последних пытался выстроить в какое-то подобие боевого порядка опытный капитан «Таусу-Бахри» Гуссейн-бей. Ядра «Скорого» не дали ему исполнить желаемое, и все три корабля единой кучей увалились под ветер. Вскоре к трем неприятельским линкорам присоединился невесть откуда появившийся фрегат.

– Ого, уже четверо! – обрадовался Роман Шельтинг.- Вот ужо мы вас всех за раз, мерзавцев! Целься, ребята, проворней!

Из хроники сражения: «Корабль «Скорый», преследуя сбитые «Твердым» корабли, став между ими, вступил с тремя кораблями и фрегатом в неравный бой. Один из них показал желание идти на абордаж, но «Скорый» картечным и ружейным огнем столь много побил у него людей, что неприятельский корабль принужден был отступить и думать о своей безопасности. Потом бывшие в арьергарде два турецких корабля и фрегат обошли с подветра защитить бывшие в деле передовые корабли; наш. адмирал немедленно привел свой корабль несколько к ветру, напал на передовой корабль с носу, скоро остановил его и все другие за ним следовавшие. Сими смелыми подвигами адмиральского корабля неприятель, сверх того сильно теснимый с ветру прочими нашими кораблями, на расстоянии самом решительном с половины 10-го начал уклоняться от сражения и направил путь прямо на берег к Афонской горе, конечно, с тем предположением, чтобы, спасая токмо себя, корабли предать огню. В10 часов адмирал сделал сигнал всей эскадре еще ближе спуститься на неприятеля и преследовать его неослабно. Корабль «Рафаил», бывший в опасности, сражаясь за турецкой линиею, когда оная была остановлена, вышел на ветер и начал исправлять верхние повреждения».

Постепенно, благодаря разгрому турецкого авангарда, наши корабли стали продвигаться вперед турецкого флота. К десяти с половиной утра с «Мессудие» поравнялся и концевой «Ярослав». Однако тут же с перебитым рулем увалился в сторону. Каперанг Федор Мить-ков был вне себя. Но что поделать, когда перебитыми сразу оказались брасы и контр-брасы, да еще повалило на стеньгу грот-марсель.

– Держать на контр-курсе сколь возможно! – велел он вахтенному начальнику. – Выходить из боя нам никак нельзя!

Так, спускаясь на контр-курсе, «Ярослав» принял бой с турецким арьергардом, вступая в поединки поочередно со всеми линкорами и фрегатами противника. Ядра прыгали по палубным доскам, словно мячи. Все было в сплошном дыму. Залп… Тут же ответный… Залп… Ответный… Боже, когда все это кончится?!

Турки, видя, что линейный корабль несколько оторвался от остальных, кинулись на него скопом. К этому времени «Ярослав» толком не управлялся. Турецкий арьергард засыпал палубу нашего корабля каменными ядрами. Матросы их пинали ногами:

– Ишь ты, мусору понакидали нехристи, а мы тут убирай за вами!

«Ярослав» сорвал замысел неприятеля, собиравшегося атаковать его из-под ветра. Командир линкора старался придерживаться к наветренным кораблям и, ведя огонь картечью из пушек правого борта, заставил турок в конце концов отойти.

– Ничего, братцы, еще немножко продержимся, а там, глядишь, и легче пойдет! – пытался перекричать в рупор пушечную пальбу Митьков.

Когда ж разминулись с последним турком и немного привелись в порядок, Митьков немедленно повернул оверштаг и снова лег на правый галс, догоняя ушедший далеко вперед «Сильный», торопясь занять потерянное место в общем строю.

А турки, потеряв всякое управление, поворачивали свои форштевни к Афону, в надежде хоть там найти спасение от русских ядер. Корабли, шатаясь, словно пьяные, то и дело стакивались между собой. Даже издали были слышны вопли турок. Только теперь, когда изменить что-либо было уже нельзя, дотоле раздумывающий над превратностями судьбы младший флагман Чугук-Гассан, решился все же помочь капудан-паше. Его отряд, менее других участвовавший в бою, еще был управляем. По команде Чугук-Гассана сразу три корабля прибавили парусов и поспешили к избиваемому со всех сторон «Седель-Бах-ри». Но тут же, как и их предшественники, нарвались на огонь «Твердого» и отпрянули прочь. Более желания сражаться с русскими не было уже ни у кого.

К началу полудня дистанция между противниками несколько увеличилась. Это не ускользнуло от внимания Сенявина.

– Поднять сигнал «Спуститься на неприятеля и сократить дистанцию до крайнего предела!» – распорядился он. – Мы еще не закончили!

Приказ главнокомандующего, несмотря на сутолоку и неразбериху боя, был исполнен почти мгновенно. Выучка на российской эскадре была отменная. Стихшая было пальба вновь продолжилась.

– Хорошо! – удовлетворенно потер руки вице-адмирал.- Теперь дело пойдет гораздо живее!

«Мощный», как цепной пес, вцепился в корму «Мес-судие» и не отставал от него ни на шаг. Так, следуя за турецким флагманом, он вскоре оказался в самом центре турецкой армады. Схватка была яростной.

Несколько севернее по-прежнему бился со своими тремя противниками «Скорый». Неподалеку громил приблизившийся к нему турецкий арьергард «Твердый». Вдалеке белел парусами «Рафаил», выбравшийся, наконец-то, из турецкой кучи-малы. Лихорадочно исправляя повреждения, он уже вновь поворачивал к месту боя. «Ретвизан» и «Елена», используя свое наветренное положение, на всех парусах мчались на подмогу «Скорому». Чуть позади, растянувшись широкой дугой, били турецкий центр «Селафиил» и «Уриил», «Сильный» и «Ярослав».

Оглядев общую панораму сражения, Сенявин лишь удовлетворенно хмыкнул. Все были при деле!

Из хроники сражения: «Дмитрий Николаевич, поражая и прогоняя передовые неприятельские корабли, сделался нарочито под ветром обоих эскадр; корабли «Скорый» и «Мощный» дрались в середине турецкой эскадры, прочие наши корабли были в фигуре полуциркуля, некоторые, будучи обиты в парусах, переменяли их. Победа была несомненна, весь турецкий флот, несмотря на мужественное защищение, был бы взят или истреблен, но, к несчастию, около полудня ветер начал стихать; дабы не подвергнуть не столь обитые корабли быть атакованными превосходною силою, а поврежденные не оставить вне действительных выстрелов, адмирал счел за благо остановить эскадру на месте, осмотреться хорошо и потом ударить на неприятеля, почему и приказал всем придерживаться к ветру».

Турки, стремясь оторваться от преследования, спускались на фордевинд. Постепенно наши начали нагонять беглецов, тут, как назло, стих ветер. В час пополудни Сенявин поднял флаги: «Прекратить бой». Но из-за густого дыма, стелившегося над волнами, концевые корабли его смогли разобрать лишь спустя полчаса. К этому времени ветер стих совершенно и оба противника в беспорядке покачивались на пологих волнах неподалеку от Афона. Турки держались тремя стихийно образовавшимися группами. В первую, находившуюся под ветром, вошли корабли бывшего авангарда. Вторую группу пытался возглавить избитый, но все еще не утративший боевого пыла «Мессудие». Около него, зная суровый нрав капудан-паши, преданно держались три корабля и два фрегата. Позади всех дымил черный остов «Се-дель-Бахри», которого пытался буксировать подошедший «Бешарет-Нюма». Прикрывали обоих еще невредимые фрегат «Нессим-Фату» и корвет «Метелин» с командами из берберийских пиратов.

Русские к тому времени располагались так: «Твердый» под ветром у «Мессудие», «Ретвизан», наоборот, на ветре и впереди всех, «Скорый» около головных турецких кораблей, «Мощный» в самой гуще турок, «Рафаил», «Елена», «Селафиил», «Уриил», «Сильный» и «Ярослав» держали единую боевую линию на ветре у неприятеля.

Командиры оценивали результаты боя, потери и повреждения. В том, что сражение уже выиграно, никто не сомневался, но и повреждения тоже были немалые. Особенно досталось «Рафаилу», «Мощному» и «Сильному». Но и другим было ненамного легче. На том же «Ярославе» фок и бизань-мачты были разбиты в щепки, а грот, если и держался, то только на честном слове. Оценив обстановку, Сенявин велел всем придерживаться по мере возможности к ветру и побыстрей исправлять повреждения. Ветер мог усилиться в любой момент, тогда сплетать порванные снасти будет уже некогда! Настроение у вице-адмирала было не самое лучшее. Он жаждал добить турок, но почти полный штиль этому мешал.

Погода, как назло, в тот день была явно против нас. Ко второму часу пополудни заштилело окончательно. На кораблях поглядывали на обвислые паруса и сдержанно матерились. Однако затем небо все же немного смилостивилось над россиянами. Вновь задул от веста легкий верхний ветер. К восемнадцати пополудни он уже засвежел по-хорошему. Вымпела вытянулись в нитку, а паруса вздулись огромными пузырями.

– Пора догонять, пока не поразбежались! – повеселели наши.

Но турки к этому времени успели уже несколько оторваться. Видя это, Сенявин велел «Уриилу» с «Се-лафиилом» отсечь «Седель-Бахри». Догнать корабль Бекир-бея удалось лишь к ночи. Тот выпалил пару раз для очистки совести и сдался без всякого сопротивления. Ни храбрость отважного Бекир-бея, ни страшный меч араба Ибрагима, которым он сносил головы трусам направо и налево, не могли уже изменить положения дела. Остатки команды наотрез отказались драться.

– Лучше сразу убивай, но не продлевай наших мучений! – кричали галионджи Бекир-бею. – Мы сделали все, что могли, но Аллах отвернулся от нас!

Державшиеся подле младшего флагмана «Бешарет-Нюма» с фрегатом и корветом, завидя приближающихся русских, не стали ждать развязки, а, обрубив буксир и бросив на произвол судьбы своего товарища, бросились наутек.

– Снимите хоть меня! – кричал им вслед взбешенный таким вероломством Бекир-бей, но его никто неслышал.

«Селафиил» подвернул под корму беспомощного турецкого линкора, чтобы вычистить его палубы картечью. Наши были уже готовы дать залп, когда турки, побросав оружие, завопили. – Аман! Аман!

«Аман» в переводе с турецкого – пощада, бить врага после такого слова нельзя.

Первым на сдавшийся «Седель-Бахри» взошли матросы «Селафиила» под командой капитан-лейтенанта Языкова, который был определен командовать трофеем. Когда «селафиильцы» взобрались на борт сдавшегося корабля, то даже видавших виды моряков взяла оторопь. Вся палуба была залита кровью, трупы валялись штабелями, как валяются у плохого хозяина дрова. На трупах безучастно восседали немногие живые и ждали своей участи, равнодушные ко всему происходящему. Внезапно из трюма раздались крики: – Робяты! Родимыя! Никак свои!

Из люка выбрались на свет Божий одиннадцать отощавших и обросших бородами человек. Тряся кандалами, они плакали.

– Да кто вы такие и откудова? – поинтересовался недоверчиво подошедший лейтенант Титов. – Матросы мы с корвету «Флора»! – Так вы ж погибли во время бури!

– Кто погиб, а кто и цел остался! Все в тюрьме стам бульской горюют, а нас вот оттудова забрали и на кораблик посадили, чтоб по своим палить. Но мы все одно в сторону били! – А жив ли Кологривов?

– Как не жив! Вместе с нами сидел на цепи привязанный!

Это были одиннадцать матросов, отобранные турками для укомплектования своих поредевших после Дар-данелльского сражения корабельных команд. Пленников приковали цепями к пушкам, а сзади поставили янычар с саблями. Удивления достойно то, что среди всеобщей смерти ни одно ядро, выпущенное с российских кораблей, не задело пленников.

– Ну, ребятушки! – ободрил освобожденных пленников растроганный Языков. – Все напасти для вас уже кончились!

– Да мы тута не одни, с нами и английцы сидят! – забеспокоились пленники.

За ними следом вылезли английский мичман и шесть его матросов, те самые, которых столь вероломно бросил в Константинополе вице-адмирал Дукворт. Англичан турки приковали к пушкам цепями в нижнем деке.

– Отмаялись, союзнички! – хлопали наши англичан по плечам. – Теперича домой вас отправим, пудинги с кофием кушать!

Доставить захваченного пашу было велено лейтенанту Титову. Бекир-бей долго не соглашался отдать свой флаг командиру «Селафиила» капитану 1-го ранга Рож-нову, говоря, что не сдастся никому, кроме самого Сеня-вина. Бедному Титову пришлось несколько раз ездить шлюпкой на «Селафиил» и обратно. Наконец, терпение Рожнова лопнуло, и он велел Титову просто-напросто забрать у турок их флаг. Поняв, что упираться бесполезно, Бекир-бей флаг отдал, но при этом поинтересовался:

– За что русские разозлились именно на мой корабль и так сильно его били? Лейтенант Титов не растерялся:

– За то, что ваше превосходительство храбрее и лучше всех дрались!

Ответ так понравился Бекир-бею, что, погладив свою бороду, он тотчас согласился переехать на «Селафиил». Уже после сражения Бекир-бей с важностью сказал Се-нявину:

– Я видел в Гибралтаре испанские корабли, взятые при Трафальгаре, они были сильно побиты. Но «Седель-Бахри» без реев и снастей с пробитыми бортами, наполненный убитыми и ранеными, выглядит намного хуже!

– Я полностью подтверждаю ваши слова! Вы дрались, как лев! – сказал российский главнокомандующий.

Приняв от турецкого адмирала флаг, Сенявин вернул ему назад саблю и поместил в своей каюте.

Из хроники баталии: «Сражение продолжалось 4 часа; эскадра наша остановилась на месте сражения, а турецкая, уклоняясь вне пушечного выстрела, придерживалась также к ветру. Наши корабли в парусах и в вооружении потерпели много… Турецкая же эскадра, по-видимому, разбита… Более же всех корабль 2-го адмирала, на котором мачты стояли, как голые деревья, без реев и парусов. Адмирал, собрав свои корабли, приказал, как наивозможно скорее исправить повреждения и быть в состоянии того же дня сразиться еще, но в час пополуночи ветер совершенно стих, а потом сделалось переменное маловетрие от северо-запада, отчего турецкая эскадра вышла у нас на ветер и держала как можно круче».

Минула ночь. К утру следующего дня взаимное положение противников существенно не поменялось. Турецкий флот по-прежнему держался к норду от нашей эскадры и так же по-прежнему был у нее на ветре. Сенявин поднялся на шканцы. Ночь он провел в раздумьях и расчетах.

На створе Афонской горы виднелись неприятельский линкор, фрегат и бриг, так и не сумевшие догнать свои главные силы.

– Дайте сигнал Грейгу! – приказал Сенявин командиру «Твердого». – Захватить этих заблудших овец!

«Ретвизан», «Сильный», «Уриил» и «Елена», как менее иных пострадавшие, а потому и более ходкие, поспешили за беглецами. Турки попытались было уйти, но видя, что это у них не выйдет, разом повернули вглубь небольшого залива.

– Ну вот ловушка и захлопнулась! – обрадовался Грейг.

Не теряя времени, он направился туда же, но не успел. Турки, подойдя к берегу, выбросили свои суда на камни острова Никоминда и раньше, чем Грейг смог приблизиться к ним на пушечный выстрел, линкор (то был битый-перебитый «Башарет»), фрегат и бриг взлетели на воздух, всполошив грохотом дремавших на волнах чаек. Грейг был искренне раздосадован:

– И чего понапрасну добра столько портить! Нам бы сгодилось!

С «Седель-Бахри» перевозили на корабли пленных. Многие из них были обкуренные опием. Из воспоминаний Павла Панафидина: «Бывает с ними (с турками) похожее на опьянение, где они приходят в сумасшествие: это от опиума, что случилось на другой день у нас на корабле. Ночью на моей вахте, как только привезли пленных со взятого корабля, замечено часовыми, что у одного турка в кармане кремень и огниво, что им строго запрещено было иметь. Через переводчика потребовали сдачи непозволительных вещей, но никакие убеждения не могли заставить добровольно отдать эти вещи: надобно было употребить силу. Его взяли под караул на бак, где он, как собака, стал кусать всех окружающих; его связали и он, связанный, укусил некоторых неосторожных поблизости его стоящих. Можешь представить, как озлобились люди, бывшие на баке! Совет, данный одним австрийцем, служившим солдатом в морском полку, бросить его за борт, был принят, а мичман Подушкин не мог остановить сего зла; шлюпка, посланная для его спасения, не могла спасти несчастного, напившегося опиума. Совесть меня долго мучила, для чего я слишком доверял своему товарищу, а не явился сам на баке; одно меня успокаивало, что действие парусов меня удерживало на шканцах, и мог ли я не доверять равному мне по чину, а также воспитаннику одного Корпуса».

Спустя день греческие рыбаки известили Сенявина, что у острова Тассо турки сожгли еще один свой разбитый линейный корабль и начавший тонуть фрегат. Поврежденные суда не могли поспеть за торопившимся спрятаться в Дарданеллах флотом.

Из хроники сражения: «20-го поутру турецкая эскадра была у нас на ветре и держала к острову Тассо; а один корабль и два фрегата, бывшие на вспомоществовании при корабле капитан-бея, остались под ветром у мыса Святой горы. Адмирал отрядил за отрезанными в погоню контр-адмирала Грейга с тремя кораблями. 21 -го в 4-м часу пополудни турки, убегая от сего преследования, успели поставить все три оные судна на мель в заливе Святой горы за островком Ииколинда и, свезши с них людей, зажгли. Удары от взорвания были столь сильны, что корабли, бывшие в 20 верстах, весьма чувствительно потряслись. На рассвете 22 июня в неприятельском флоте усмотрен был великий и двойной дым, который, как после получено достоверное известие, произошел от сожжения еще одного корабля и фрегата».

Командиры кораблей поздравляли Сенявина с победой.

– Славный итог вашим трудам, Дмитрий Николаевич! – говорили они, прибыв шлюпками на «Твердый» и крепко пожимая ему руку. – Одолели басурман. Ни дать ни взять – вторая Чесма! Теперь осталось гнать и добивать! Прикажете поднять сигнал общей погони?

Лицо Сенявина было черным от усталости. Он кивал в ответ, но думал о своем. Вице-адмирал был очень озабочен и не скрывал того. Во-первых, теперь весьма мало надежд принудить турок к повторной драке. Для этого надо было, по крайней мере, выиграть ветер у неприятеля, а это требовало долгого и утомительного маневра. Меж тем и наши корабли нуждались хоть и в небольшой, но передышке, к тому же долго держаться в море при свежей погоде они не могли. Сеня-вин очень волновался за судьбу Тенедоса. Как там сейчас? Держатся ли еще наши? Второпях корабли успели обеспечить крепость необходимым лишь на день-два хорошего боя. А дальше? Ведь на Тенедосе по-прежнему находится многотысячный неприятельский десантный корпус с осадной артиллерией и всеми припасами. – Прикажете поднять сигнал общей погони?- еще раз обратился к вице-адмиралу капитан 1-го ранга Малеев.

Вахтенный мичман вместе с матросами-сигнальщиками уже составляли соответствующий набор флагов и вязали их к фалам.

– Погони не будет! – обернулся к командиру «Твердого» Сенявин. – Поднимайте приказ: «Курс на Тенедос!»

– Есть! – Резко приложил два пальца к концу треуголки командир «Твердого». В глазах его было полное недоумение.

– Есть курс на Те-не-дос! – повторил Малеев с явным вызовом. Сенявин молча глянул на него, но промолчал. Он спустился к себе в каюту. Денщик стащил с него полусапоги.

– Не изволите ли отзавтракать, ваше превосходительство?

Жестом Сенявин прогнал денщика. Усталость прошедших дней навалилась, не было сил даже раздеться. Мгновение спустя вице-адмирал уже провалился в сон, скорее даже не в сон, а в какое-то забытье.

Остроту споров в те дни на эскадре о решении Сеняви-на лучше всего передают записки лейтенанта Павла Па-нафидина: «Одними сутками прежде турок пришли мы. к Тенедосу, а они в пролив: мы с пленным адмиралом, а они – с остатками своего флота. Верно, причина поступка Адмирала, не преследовавшего разбитый турецкий флот, была важна, ибо храбрость Сенявина безукоризненна, что показали оба сражения, и мы особенно ему были обязаны своим спасением. Следовательно, желание спасти храбрый гарнизон, выдержавший с горстью людей ужасное нападение, была причина, что мы не преследовали турецкий флот. Турки в отсутствие флота даже так ободрились, видя слабость гарнизона, что хотели штурмовать крепость. Если эти причины были в соображении, то поступок Сенявина возвышает его еще более. Он решился лучше потерять один лавр из своего венка, чем привести в отчаянное положение гарнизон. Сенявин по опытности своей, лучше всех знал, что турецкие корабли поодиночке были бы догоняемы и взяты».

А вот мнение лейтенанта Владимира Броневского: «После столь совершенной победы, истребив у неприятеля два корабля и три фрегата и взяв в плен полного адмирала, Сенявину предстоял выбор самый затруднительный. Гнаться ли за остатками, или возвратиться в Тенедос спасти гарнизон от плена неминуемого и жестокого и отказаться от редкого случая быть истребителем всего турецкого флота. В сем случае Сенявин не усомнился пожертвовать славою и честолюбием личным спасению братии своих, оставленных и осажденных силою чрезмерно превосходною, о участи которых соболезнуя, доброе его сердце не могло чувствовать сладких ощущений победителя. Таковой выбор удивил всех тех, которые не могли быть, подобно Сенявину, в торжестве умеренными, в славе скромными и к истинной пользе Отечества ревнительными. Сие объяснить может простое рассуждение. После сражения во все дни ветры были тихие, переменные, всегда почти противные, и штили. Следственно, гнавшись за неприятелем, Тенедос был бы потерян, и тогда истребление сего неприятельского флота принесло бы нам гораздо менее пользы. Не имея столь удобного пристанища близ Дарданелл, никакого средства вознаградить потерю в людях и исправить свои поврежденные в сражении корабли, мы могли бы только сжечь турецкие и, может быть, несколько своих и принуждены были оставить блокаду Дарданелл, или, удаляясь от оных, ослабить оную и тем уничтожить главную цель: «присутствием Российского флота в Архипелаге лишить Константинополь подвозу съестных припасов с моря». Тогда слава истребителя Оттоманской морской силы была бы одно лестное для личности стяжание. Сверх того, адмирал надеялся, подав помощь крепости, упредить неприятеля, стать пред Дарданеллами или идти-таки ему навстречу».

Все последующие события показали, что Сенявин поступил именно так, как было надо для пользы общего дела. Сегодня, по прошествии двух веков, историки единодушно считают его решение единственно верным в той непростой обстановке! Человек чести и долга, Сенявин сознательно пренебрег трофеями личной победы во имя спасения своих подчиненных.

Расчищая и наскоро приводя в порядок корабли, матросы уже вовсю распевали только что сочиненную «се-нявинскую» песню:

Многи щепки рвутся, люди в кровь дерутся,

Хотят в крови драться, туркам не поддаться!

«Рафаил» сквозь шел, Лукин врагов прошел.

Турки в два огня высыпали ядра зря.

Так мы одолели, что своих не знали,

Турки трепетали, русский флаг подняли!

Враги покорились, русским поклонились.

Будут наших знать, плакать, вспоминать!



***

Турецкие корабли медленно втягивались в Дарданеллы: борта в зияющих проломах, вместо мачт – огрызки, вместо парусов – клочья. Флагманский 120-пу-шечный «Мессудие», что значит «Величество Султана», едва держался на плаву, шатаясь из стороны в сторону, как последний пьяница.

К капудан-паше на лодке прибыл анатолийский сераскир Измаил-паша. Поднялся на палубу, поглядел на груды еще не погребенных тел, покачал высоким тюрбаном с изумрудом и страусиным пером. Помимо трупов, на палубе никого не было. Под ноги сераскиру попалась оторванная голова. Едва не споткнувшись, Измаил-паша со злостью пнул ее носком позолоченной туфли. Голова покатилась по палубным доскам, пачкая их черной кровью, мертвые белки глаз то устремлялись в небо, то исчезали, чтобы снова устремить свой неподвижный взор ввысь к улетевшей душе.

– Не корабль, а город мертвых. Здесь есть хоть кто-нибудь живой? – прокричал раздосадованный сераскир. Откуда-то выскочил галеонджи. – Где славный Сеид-Али? – У себя! – Отведи меня к нему!

Спустился. В салоне капудан-паши вместо одной из переборок зияла дыра. На пороге каюты распластался огромный тигр. Смерть не пощадила даже его. Измаил-паша опасливо глянул на оскаленную пасть: даже мертвый, тигр внушал страх. Сам великий адмирал лежал, укрытый по голову покрывалом, и протяжно стонал. Рядом суетился лекарь, перетирая какие-то травы.

– Будь счастлив и удачлив, Сеид-Али! Да продлятся долго твои лета! – склонил голову анатолийский сераскир. – Везешь ли ты всемилосердному султану голову проклятого Сенявина, как обещал? Капудан-паша снял покрывало.

– А это ты, Измаил! – с трудом разлепил он губы. – Нет, головы Сенявина я не везу! Судьба не была милостива ко мне.

Глазам сераскира предстал обмотанный кровавыми тряпками обрубок правой руки.

– Да будет милостив к тебе Аллах! – приложил руку к сердцу Измаил-паша. – Скажи, чем я могу помочь тебе?

– Вели прислать людей, ибо мои все перебиты и кораблем некому управлять!

– Что передать потрясателю вселенной? Готов ли ты предстать перед его судом? Капудан-паша скривился:

– Я готовлюсь предстать перед судом Аллаха, а потому суд султана уже не для меня!

В проем продырявленного борта было видно, что с верхней палубы то и дело что-то сбрасывали в море. На «Мессудие» избавлялись от погибших…

Оглавление