ДЕЙСТВИЕ — 4. ЭПИЗОД — 4. ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

К Вифании подошли на третий день к вечеру. Решили переночевать в доме Лазаря, чтобы войти в Иерусалим с утра, когда и народ на улицах соберется, и пройдет уже весть о том, что в столицу, в Храм, на празднование Пасхи явился долгожданный Машиах. Весть эту донесут, если уже не донесли, десятеро из семидесяти доверенных посланцев Христа, которых он в свое время отправил по стране — от Трахонитиды и Итуреи на севере до Идумеи и Набатеи на юге.

С одной стороны, вроде — игрушки: у Кайафы своих семьдесят, у Помазанника Божьего — своих столько же. С другой — разумный, дельный ход: пришла пора нести свое слово в люди другими — многими! — устами. Армия пропагандистов. Массовая и вполне грамотная «пиаровская» акция.

Петр каждый вечер спрашивал у Иешуа: что с запахом опасности. Иешуа впрямую не уходил от ответа, но всякий раз отделывался коротким:

— Стал сильнее. Ничего, пока терпимо.

— Мы рядом, — повторял Петр.

— Я знаю, — говорил Иешуа.

И все. Точка. Может, не хотел слишком распространяться по своей всегдашней привычке не пускать даже близких в собственные переживания, в свои боли, коли они возникали, а может, помнил о странном тепле, исходящем от левой половины мозга Петра.

Петр попробовал и раз, и два, и десять раз то, что Иешуа назвал «замедлить бег мысли». Вроде получилось, вроде даже сумел понять принцип этого «замедления», и картинку увидел, занятная выходила картинка — словно дискретно, мультипликационно; двигались черточки-сигналы от синапса к синапсу… И на себе попробовал, и на идущих рядом. Но никакого тепла не учуял. Не дано было? Скорее всего…

У Лазаря всегда рады были жданным гостям, и место для всех нашлось, и еда вкусная, хотя весна пришла, заложенные на зиму запасы подходили к концу, но вот ведь какое постоянно имеющее место чудо, давно отмеченное Петром: у Лазаря всегда все было. Пусть иной раз и не вдоволь, но никто никогда голодным не уходил. Умный хозяин, справное хозяйство, а после того, как он не множко умер и волей Иешуа восстал из мертвых, ему словно сил прибавилось. Словно и годы немалые над ним не нависали.

Петру нравилось в этой семье, он любил веселого и громкого Лазаря, доброго шутника и умного собеседника, он любил рачительную, может быть чересчур серьезную Марию, а уж Марфа-то, Марфа!.. Впрочем, Марфа — это отдельно, это, как уже не раз говорилось, личный пригляд Иоанна. Так повелось изначально, и никто не вмешивался в заведенный порядок, тем более что Иоанна уважали и малость побаивались.

А утром — с солнышком — отправились в Иерусалим. Идти-то — всего ничего.

Когда спускались по давно истоптанной дороге с Елеонской горы, Петр вспомнил описанный канонический вход в Иерусалим. Смешно: вспомнил и сам удивился, что вспомнил, а ведь было время, и не так уж давно, когда только Каноном все действия Иешуа сотоварищи поверял. Думал — проехали. Однако вот тем не менее. Привычка — вторая натура, ты ее из сознания прогнал, а она в подсознании притаилась.

— Подожди, Иешуа, — притормозил идущего впереди Машиа-ха, — а что бы не исполнить пророчество Захарии?

— Какое? — не сразу врубился Иешуа, думающий о чем-то своем.

— «Ликуй от радости дщерь Сиона, торжествуй дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и молодом осле, сыне подъяремной». И дальше: «И Он возвестит мир народам, и владычество Его будет от моря до моря и от реки до концов земли».

— Да, помню, — оживился Иешуа. — Всегда не понимал, правда, почему только дщерь? А что с сыновьями? Они, выходит, не ликуют и не торжествуют? Странное разделение…

— Я об ослице, — терпеливо встрял Петр, останавливая поток текстоведения, всегда столь любимого учеником. — Давай пошлем Андрея и Филиппа в город, пусть найдут ослицу…

— И молодого осленка? Хорош же я буду! Мне что, пересаживаться то и дело? Да и хотел бы я посмотреть на того, кто усидит на молодом, необъезженном осле…

— Иешуа, я серьезно. Задержка пустяковая, а люди помнят пророчество и наверняка ждут. Что тебе стоит?.. А мы посидим пока в оливковом саду Гат-Шманима, вон там, внизу, под масло-давильней.

— Уговорил, — неожиданно легко согласился Иешуа. В последнее время опасная непредсказуемость поступков вдруг сменялась у него мягкой покладистостью. Андрей, Филипп, добегите до города, найдите там какую-нибудь ослицу или ослика, только нормального, объезженного. И приведите сюда.

— Только по-тихому! — строго добавил Петр. — Вы никого не знаете, и вас никто не знает. Ни среди нас, ни в городе. Одна нога здесь, другая там. Час на все про все…

Андрей и Филипп рысцой рванули в город.

С горы, по ту сторону глубокого оврага Кидрон, на его противоположном обрезе, отлично была видна громада Храма, его высоченная восточная стена с неизвестно почему называемыми Золотыми воротами или воротами Милосердия, которые открывались нечасто и служили только для стока крови и сброса всякого костяного мусора, остающегося после массированных жертвоприношений. Петру не довелось видеть, как это происходит, но очевидцы утверждают, что зрелище впечатляющее, когда эта кровавая каша, в которой, кстати, пришлось однажды бродить Петру и маленькому. Иешуа двадцать лет тому, узким и пенным языком вываливается на крутой и длинный откос оврага, и несется вниз, в крохотный ручеек, робко бегущий по дну, сметая попавшиеся на пути камни, ветки, прочий мусор, которым пригородная нищета всегда изрядно захламливала застенное пространство Иерусалима.

Справа от стены Храма, которая, по сути, и была восточной стеной самого города, жил, кипел, бурлил этот самый нищий пригород, где построенные из случайных камней хижины, почти землянки, кишели голодными, злыми, часто больными людьми, лишь мечтающими О том, чтобы стать когда-нибудь частью города, — типичным, как принято говорить в политкругах, электоратом Иешуа.

Осла там, конечно, найти было затруднительно, вряд ли у кого из жителей водилось что-то крупнее курицы, но при терпении — можно. В крайнем случае ребята зайдут в город через северные ворота, там недалеко, отпущенного Петром часа должно хватить.

Ребята обернулись быстрее.

Осел нашелся как раз в пригороде, мирно пасся неподалеку от Овечьих прудов, называемых Вифезда или Бейт-Хасда, то есть «Дом милосердия», или все же бассейнов, поскольку были они искусственного происхождения, и принадлежал меднику из Виффагии, приходящему сюда, к стенам Иерусалима, на приработки. Когда он узнал, что осел понадобился Машиаху из Галилеи, он даже денег брать не хотел, так возрадовался, но Андрей и Филипп все же всучили ему бронзовую монетку Пилата, отпущенную на это дело прижимистым Иудой Искариотом, назначенным в этом походе казначеем.

— Там так тебя ждут, — чуть не хором восторженно запричитали они Иешуа, столько людей собралось, наверно, весь город. Да что город — все, кто пришел на Песах!

— Все-таки протрепались, — без особой, впрочем, строгости заметил Петр. Я же приказал: молчать.

— Мы и молчали, — обиженно возразил Андрей. — Но там, среди всех, — наши люди: Исав, Нафтали, Шева, Шауль… Те, кого Учитель послал в Иершалаим из Нацрата. Из тех семидесяти… Они всех давно предупредили, люди третий день ждут, даже ночью не уходят. Так что мы ни при чем…

Иешуа внешне не выражал ни радости от ожидаемой впереди массовой встречи, ни тем более удивления. Встречают и встречают, так и должно быть… Обошел животинку, немедленно приступившую к пощипыванию молодой травки, похлопал ее по спине, поправил нестерильную дерюжку, покрывающую спину и закрепленную под брюхом парой веревочек. Усмехнулся чему-то своему и взобрался на осла.

— Раз Петр решил соблюдать пророчество Захарии, будем соблюдать… стукнул осла пятками, тот пошел потихоньку под гору, упираясь передними копытами в землю, высокий Иешуа мерно покачивался на нем, малость подобрав ноги, согнув их.

Было неудобно, но раз Петр решил…

Процессия и в самом деле выглядела со стороны довольно комично. Впереди всех — Иешуа на меланхоличной ослице, кстати, не осел это оказался, Андрею и Филиппу частично удалось подтвердить Канон. А что до осленка, так в текстах Марка и Луки, например, и вообще был только осел. Мужеского полу. Молодой. Но без мамы… Позади шли Петр и Иоанн. Чуть сбоку — Симон и Иуда. Остальные ученики — еще дальше. Потом — мать с Марией из Магдалы, весьма довольные своевременным предложением Петра подтвердить пророчество. А уж дальше — все остальные родичи: всяческие братья, сестры, зятья, невестки. И все это шумное, довольно пестрое, галдящее спустилось в овраг, легко перебралось через ручей, значительно медленнее — ослице подъем сильно не понравился — забралось в гору, и мгновенно оказалось в куда более шумной, пестрой и галдящей толпе.

Петр и Иоанн мгновенно вышли вперед, прикрывая Иешуа с фронта, к Иуде и Симону подтянулись крепкие парни Яаков и Фома, тыл плотно прикрыли остальные ученики, среди которых самым хилым был Левий Матфей. Да и его руку с явным усилием укладывал на столешницу мастер местного армрестлинга Иуда Искариот: видно, сборщикам податей без физической силы — никуда.

Вход в город, к мимолетному удовольствию Петра, ничем от канонов не отличался. Были и одежды — плащи в основном и головные платки, подстилаемые под ноги учеников и копыта ослицы, на которой по-прежнему восседал Иешуа, были и свежесрезанные ветки смоковниц, дубовые, тополиные, даже листья вечнозеленых пальм, срезанные достаточно высоко, с приложенным к тому трудом, ибо нижние ветки и селяне, и горожане срезали осенью, на праздник Кущей, а новые пока не подросли.

Но вот, к слову, новость.

Все встречающие довольно дружно и явственно кричали Христу на небогатом в эти многоязычные годы еврейском: «Хошина!» — что в переводе значило: «Спаси нас!» — и было весьма созвучно ласково произнесенному имени Машиаха — Иегошуа. Слова-то однокоренные. И обращение к Машиаху, к Спасителю — вполне естественно: что ему делать, как не спасать?.. Похоже, что многочисленные переписчики и переводчики евангельских текстов с удивительной легкостью заменили непонятное древнееврейское словосочетание на привычное цивилизованному уху греческое «Осанна!» — «Славься!». Евангелисты, по правде говоря, уж столько подправили, переделали, дописали, досочинили, что слово «канон» плоховато подходило к официальным священным писаниям…

Иешуа легко и мимолетно улыбался каждому, гладил руки тех, кто сумел дотянуться до него, несмотря на плотную охрану, привычно бросал в толпу:

— Бог вас хранит… Крепите веру… Верьте в меня, сильнее верьте: я приведу вас в Царство Божье…

У колоннады, окружавшей два городских, а точнее, предмест-ных, пригородных бассейна, называемых «Вифезда», — или, попросту говоря, водохранилища, столь необходимых в сухом жарком городе, — толпилось особенно много людей. Бассейны считались святыми, поэтому вокруг них ежедневно сидело, лежало, бродило множество сирых и убогих телом. По преданию, к воде время от времени — как уж ему Бог на душу положит, спускался Ангел Господень, «возмущал воду», как буквально сказано в Писании, и первый, кто успевал в данное «возмущение» нырнуть, оказывался мгновенно исцеленным. Повторим, так гласила легенда. Петр не готов был ее подтвердить, он ни разу не сидел около бассейнов. Ангела не видел, с исцеленными не общался, он лишь иной раз проходил мимо, стараясь побыстрее миновать не самое приятное глазу место.

Сегодня миновать не удалось.

Иешуа притормозил ослицу, к которой — или все-таки к Иешуа? — немедля бросился ее владелец-медник… нет, все-таки к Иешуа, а не к ослице, потому что, не обращая внимания на движимую собственность, упал перед Машиахом на колени и закричал:

— Господи, благослови!

— Я не Господь, — несколько раздраженно сказал ему Иешуа. Он не знал, на чьей ослице ехал. — Я лишь избран им из тысяч подобных, чтобы осуществить на земле Царство Божье. Веришь ли ты в него? Хочешь ли войти в него?

— Верю, Машиах, хочу!

— Благословляю тебя и благодарю за помощь, которую ты мне оказал.

Петр в очередной раз ошибся: Иешуа узнал — или почувствовал? — хозяина ослицы. Бывает.

— Да разве это помощь? Я все, все для тебя сделаю!..

— Сделай все для себя — поверь без сомнений. И ты спасешь душу. Повернулся к Петру: — Если ты не против, дальше — пешкой, — и двинулся к одному из бассейнов, окруженному высокой и легкой колоннадой, очередной данью Ирода Великого римскому архитектурному стилю, от которой спускались прямо в воду до самого дна, широкие каменные ступени.

Изможденный — ребра наружу! — коричневый то ли от загара, то ли от грязи человек с всклокоченными, не ведавшими гребня бородой и волосами, завернутый лишь в одну набедренную повязку, лежал на краю бассейна на аккуратно расстеленном плаще и тянул к Машиаху тонкие палочки рук. Молча тянул, в отличие от остальных, давление которых еле сдерживали ученики, по-прежнему плотно окружавшие Иешуа.

Иешуа присел на корточки рядом с изможденным:

— Что с тобой, брат?

— Я с детства обездвижен. Только руки, шея и голова — все чем могу пошевелить. Вот лежу, жду, может, Ангел спустится…

— И давно лежишь?

— Каждый день. Меня братья приносят утром, а к закату забирают.

— Ну и был Ангел?

— Вода волновалась, много раз было, но ведь в пророчестве сказано: кто первый окунется, тот и исцелится. А я не успеваю — пока доползу, там уж полная купальня… — И совсем по-детски шмыгнул носом.

— А зачем тебе купальня?

— Как зачем? Я хочу ходить, работать… Как все… Знаешь, как, тяжко быть обузой семье?..

— Не знаю, — сказал Иешуа и выпрямился, — но догадываюсь… А ты не лежи, брат, не лежи. Еще холодно. Вставай и иди…

И пошел прочь, не оглянувшись. Уже долгое время все чудеса исцеления он творил походя, словно исполнял какую-то необременительную, но все же скучную обязанность, а поэтому никогда — произнеся больному заветные, главные слова! не ждал результата, уходил, терял интерес. Знал: осечек не бывает. А их и не было.

Вот почему Яаков-младший Алфеев и Фаддей, тоже знавшие, как действовать после подобных, на ходу брошенных приказаний Христа, подхватили лежащего под руки, поставили на нога, Фаддей не забыл накинуть ему на плечи плащ и легонько подтолкнули: сказано — иди, не хлопай челюстью.

И произошло привычное, рутинное даже для учеников Иешуа, чудо внезапного исцеления. Бывший парализованный неуверенно и робко шагнул на тощих ногах, еще шагнул, еще…

— Чудо! Чудо! — орала толпа вокруг бассейнов. — Слава Машиаху! Слава Царю Иудейскому! Машиах, благослови нас, спаси! Иешуа обернулся на ходу, крикнул в толпу:

— Надо только верить! И все, чего ни попросите в молитве с истинной верою, получите сами. Верите в меня?

И толпа единоголосо, истово, как на многотысячном митинге, выдохнула вслед:

— Верим, Царь!

А ведь он даже не коснулся парализованного рукой, отметил Петр. Только мысль. Как бы мимоходом, вполоборота… Вспомнил разговор с Кайафой, свои слова о том, что мысль нельзя уничтожить. Конечно, нельзя — тем более если она исцеляет безнадежно больных. О том, что она раскалывает камни, вспоминать не хотелось…

Они по-прежнему буквально продирались сквозь возбужденную толпу, которая еле расступалась перед маленькой процессией. Петру и Иоанну пришли на помощь Иуда и Симон, они работали, как хорошо обученные бодигарды, и Петр понимал, почему в двадцатом и двадцать первом веках в его родной России эта профессия столь высоко ценилась. Он оглянулся, поискал глазами, успокоился: двое или трое учеников помогали двум Мариям не отстать от остальных. А то немудрено: с женщинами в этом-веке не церемонились.

Наклонился к Иешуа, которому, казалось, вся эта людская вакханалия была в привычку, он вроде бы и не замечал ее, спокойно себя чувствуя за мощными спинами охраны.

— Куда сейчас?

— В Храм.

— Откуда войдем?

— Отсюда… — Иешуа кивком головы указал на закрытые маленькие ворота в северной стене Храма, ведущие, как знал Петр, через короткий тоннель в стене прямо на двор язычников, на площадь, и которые открывались только для доставки на площадь, а оттуда в Храм, к жертвеннику, предназначенных к сожжению животных. Кстати, омывали их в тех же бассейнах Вифезда, где Христос совершил очередное чудо исцеления и где жаждущие оного не брезговали нырять в далеко не самую чистую воду. Петр бы не рискнул — после омовения там десятков, сотен, а сейчас, в Песах, и тысяч баранов. Поэтому в народе они, эти бассейны, и назывались еще Овечьими. Хорошенькое место выбрал Ангел Господень для «возмущения воды», гигиеническое…

— Они сейчас закрыты! — крикнул Петр, стараясь переорать толпу.

— Откроют, — скорее угадал, чем услышал Петр. Если Иешуа был уверен, что ворота кто-то отопрет, то Петру сомневаться не стоило. Да и, возможно, кто-то из десятки, отправленной в Иерусалим, мог с помощью пары монеток с профилем. Кесаря договориться и найти способ открыть не предназначенный для массового прохода паломников — ну разве проскользнет кто-то, когда служители заносят в Храм животных, — вход, который тем не менее однозначно был нарисован на всех полуофициальных, распространяемых всякими околоцерковными обществами, современных Петру-Мастеру библейских планах вхождения Иисуса в Иерусалим: именно отсюда, с севера.

Они не без труда пробились к воротам, сбитым из толстых деревянных дощищ, Петр несколько раз мощно стукнул в них, и — вот чудо! — они приоткрылись, и в маленькую щель высунулось испуганное лицо Иосии, или Иошияга, левита, служащего при Храме и ставшего впоследствии, как догадывался Петр, если, конечно, все сбудется, одним из апостолов, последующих за первыми одиннадцатью — исключая Иуду Искариота — учениками, апостолом, принявшим позже имя Варнавы. Теперь Петр ко времени вспомнил, что Иосия был у них в Капернауме, только недолго, похоже, дня три всего, но законно числился одним из семидесяти посланников Иешуа и одним из десяти, отправленных в Иерусалим. Все становилось более-менее понятным. Прислуживающий в храме левит легко и безнаказанно мог взять ключи и открыть ворота, чтобы пропустить своих, не заставлять Иешуа в первые дни Песаха тратить час, а то и более на то, чтобы добираться сквозь сотни верующих и ожидающих Машиаха людей до южных — главных! — тройных ворот и ворот Хульды.

Расцеловавшись наскоро с Иешуа, левит Иосия быстро повел их действительно коротким тоннелем и, не совершив даже традиционного омовения в миквах, поскольку таковых в тоннеле не было, — баранов в бассейнах моют, те же из верующих, что все-таки проникают на площадь сквозь Овечьи ворота, наверняка моются вместе с баранами, — и они очутились на просторном и тоже многолюдном дворе язычников.

Будем считать, решил Петр, что чудотворная остановка около Вифезды и была некоей виртуальной процедурой омовения.

И опять ожидаемая странность: Иешуа ждали именно отсюда, а не из ворот Хульды. Именно здесь, на северной части площади, собрались хорошо уже не сотни, но многие десятки паломников, пришедших в Храм на Песах и приветствующих Иешуа все тем же неканоническим:

— Хошина! Хошина, Машиах!

По-русски: спаси нас, Мессия, Помазанник; спаси нас, Царь! Никто, казалось, не сомневался в праве Иешуа называться Царем Иудейским.

Здесь, правда, не было никаких свежесрезанных веток, брошенных на пути, но плащи и платки все так же летели под ноги Машиаху.

— Какой сегодня день? — неожиданно спросил Иешуа.

— Четвертый, — ответил Иоанн. — Завтра уже — седер, праздничная трапеза… Между прочим, сейчас наступит полдень — время второго тёфила.

— Тебе ли не знать, Йоханан, — громко, не столько для Иоанна, сколько для десятков людей, слушающих его, сказал Иешуа, — что нет в Законе обязательного приказа молиться в отведенные для этого часы. Да и кто сейчас молится здесь, в Храме, где надо всем царит грязный процесс жертвоприношений, где сама жертва это и есть воплощенная молитва. Как просто: заплатил за барана или голубя — и свободен… А ведь молитва, великое таинство личного общения с Господом нашим, — это не наказание, а естественное желание души. Поэтому, кто хочет, пусть молится. Вот — Храм. Обернись к нему лицом и молись. Но только зачем? Внутри Святое место, где стоит только светильник, а дальше — Святая Святых, где ничего нет. Пусто. Чему тогда молиться, Йоханан? Пустому месту?.

Кто-то из толпы крикнул:

— Как ничего нет в Святой Святых? Там — Бог…

Иешуа яростно обернулся, отыскивая глазами крикнувшего.

— Бог везде! Он — в цветке, в дереве, в воде, бегущей по песку, Я уже говорил, кто не слышал: отсеки ветку — Бог там, подними камень — ты найдешь Его и под камнем. Поэтому молитесь, но молитесь там, где застал вас благой порыв принести молитву Отцу нашему. Молитесь с верою — и вам воздается сполна.

И опять кто-то спросил:

— А коли так, зачем тогда стоять лицом к Храму? Мы же и в наших деревнях всегда во время молитвы смотрим в сторону Иершалаима. А ты, Машиах, мы слышали, хочешь разрушить Храм…

— Да, хочу. — Иешуа, как всегда, когда спор заходил о главной для него теме, становился непримиримо яростным, не говорил — кричал. Хотя в общем гуле, висящем над двором язычников, только так и можно было проповедовать — на крике. — И я его разрушу в одно мгновение. И в одно мгновение построю другой, Храм истинной, а не лживой Веры, той Веры, которую я, Царь Иудейский и Израильский, несу вам, люди… Поэтому всегда молитесь, глядя в сторону, которую Господь назначил для своего Храма, — но своего, пока скрытого от взглядов, а не того, что ему навязал сумасшедший убийца Ирод, лицемерно называвший себя великим царем…

Он сам впервые вслух назвал себя Царем Иудейским плюс к тому еще и Израильским. Испокон веков это были разные царства, и лишь три великих царя властвовали надо всем — неразделенным! — царством, которое именовалось Израильским, надо всей землей всех колен Израильских — Саул, Давид и Соломон; Называют еще Иевосфея, но земли колена Иудина не входили в его царство. Значит, подумал Петр, время пришло. Иешуа — царь. Как там у него с запахом прокисшего вина? Ни разу сегодня он несказал об этом. А Петр не спросил…

Петр увидел, как сквозь толпу, окруженные крепкими охранниками-левитами, к Иешуа пробирались несколько священников — из фарисеев.

Иешуа увидел их. Крикнул намеренно подобострастно, словно издеваясь:

— Расступитесь, люди. Пропустите ко мне ученых книжников. Все знайте: это очень умные люди, они зовут себя фарисеями. Я говорю вам совершенно искренне и правдиво: слушайте их! Всегда слушайте и поступайте так, как они вам велят поступать. Они все правильно говорят. Но только никогда не поступайте так, как они сами поступают, потому что между их словами и их делами — бездонная пропасть, которую уже никому не дано перейти.

Это было сильное обвинение. Но «очень умные» служители Храма абсолютно не обратили внимания на, мягко говоря, невежливое обвинение в их адрес. Может, сочли его справедливым? Это вряд ли. Просто кем был для них галилейский пророк, называющий себя Машиахом? Всего лишь пророком из Галилеи, задрипанной северной провинции, пришедшим покорять столицу, как всегда делали провинциальные мальчики во все времена. Только мальчик из Галилеи чуток запозднился: на вид ему — так, считал Петр, могли рассуждать фарисеи — было за тридцать, пора бы и делом заняться, а не ходить по дорогам и сбивать с толку работящий люд. Это Кайафе дано было — с некоей заграничной помощью! — знать о том, в чем опасность великовозрастного мальчика. Но, памятуя о высокой степени тайны, поведанной ему эллином Доментиусом, он вряд ли кому-нибудь приоткрыл хотя бы краешек ее. Петр считал, что, разговаривая с теми из Синедриона или Совета Храма, кто сегодня осознал реальность опасности, которая грозит Храму и Религии от назаретянина, Кайафа все же не донес до них все подробности. Местные умники вообще считали, что из-i лишние подробности развращают незрелый ум. Как там, кстати, у Екклесиаста: умножая знания, умножаешь скорбь…

А ребят-фарисеев, оказывается, весьма заинтересовала декларированная Иешуа возможность не просто разрушить наличествующий на местности Храм, но в одно мгновение построить новый. Это заявление, похоже, и бедных евангелистов насторожило, если впоследствии они вложили в уста книжного Иисуса совсем другой срок гипотетического строительства — три дня. Тоже немного, но не мгновение же…

— Ты и есть Машиах? — спросил один из фарисеев, скептически оглядывая Иешуа, который выглядел вполне достойно для пасхальных дней: и лицо, и одежда… А мысли, если закончить цитату из классика?.. Ну что мысли! Кому от них жарко или холодно?..

— Это ты сказал, — усмехнулся Иешуа, уже откровенно издеваясь над спрашивающим.

— Я не утверждал. Я спросил.

— А я ответил. Что-нибудь еще интересует?

— Кое-что… — Фарисей, чернобородый немолодой уже человек с ясными и острыми глазами, и верно — умница, не ошибся Иешуа, старший из тех трех, что в окружении левитов добрались до назаретянина и сейчас, оттеснив остальных паломников, стояли этаким дворовым манером «стенка на стенку»: с одной стороны — Иешуа с охраной из Петра, Иоанна, Симона, Иуды, Андрея, Яакова, с другой трое фарисеев, с тоже добротно профессиональной охраной из четверки левитов. Кое-что… — раздумчиво повторил g старший из фарисеев. — Вот, например, ты собираешься выстроить Храм в одно мгновенье. А знаешь ли, сколько строился этот… — Он обвел вокруг себя рукой.

— Знаю, — кивнул Иешуа. — Сорок шесть лет. Кстати, книжник, Ирод строил его не на пустом месте, слыхал? Здесь ведь прежде стоял Храм, который назывался Зерубавелев, потому что его начал строить Зерубавель, сын Шалтиэля из рода Давидова. И это был второй Храм после первого, выстроенного великим царем Шломо. Так что вы зря называете Храм Ирода вторым. Он — третий всего лишь…

— Не будем считаться, — вполне по-торговому предложил фарисей. — Ты скажи лучше, как ты собираешься за мгновенье выстроить хотя бы даже не такое великое сооружение, хотя бы малую синагогу? Ведь одно мгновенье — это всего лишь выдох, дуновенье ветерка, промельк птицы…

— А что ты можешь сделать всего за мгновенье?

— Выдохнуть, — засмеялся фарисей. — И снова вдохнуть — за второе мгновенье.

— Знаешь, в чем твоя беда, книжник?.. В холодном неверии. Ты не веришь ничему, что не можешь потрогать, рассмотреть, понять. Ты не думай, я не кривил душой, когда назвал вас умными людьми, это так и есть, я знаю. Но умный не значит верующий, а стало быть, не значит — допущенный.

— Куда допущенный?

— В Царство Божье, — традиционно просто ответил Иешуа. — Сами в него толком не верите, хотя и талдычите о нем постоянно, и Другим не даете: не пускаете их в Царство. Не пускаете, потому что дистинная, не обремененная сомнением, вера страшна вам. И ведь завтра, послезавтра, через годы поймете мою правоту, но будет поздно. Вы все крепки задним умом. Разве не в ваших проповедях я слышал: мол, жили бы мы — мы! — во дни отцов наших, мы бы не дали пролить кровь великих пророков. Это же именно твои слова, да, книжник?

— Откуда ты их знаешь? — изумленно спросил фарисей.

— Я знаю все, что знает Господь о моей земле и моих подданных… Так я спрошу тебя: разве ты — и твои единомышленники;- не сыновья тех, кто проливал кровь пророков? Все взаимосвязано, дорогой книжник. Мы все — дети Израилевы, мы все несем их славу и их вину, но спустя многие годы, естественно, так легко заявлять: я бы подобное не совершил или не дал совершить.

— Но я уверен сегодня, что не совершил бы!

— Сегодня уверен. Со своими сегодняшними знаниями. Со своим сегодняшним мышлением. А вчера?.. Неужели не понимаешь, что просто-напросто был бы другим вчерашним… Но ты и сегодня такой же, как те, кто гнал пророков, бил их, убивал. Хочешь новое пророчество? Пользуйся, дарю. Я послал десятки своих учеников, чтобы они несли людям правду о Вере, об истинном Слове Божьем и о близкой реальности Его Царства. Вот бы вам остановить кого-то из них, сесть с ним за кувшином доброго галилейекого, побеседовать, попытаться понять: а вдруг до тебя что-то не доходит, что-то ты упустил в каждодневной суете… Но где там! Ты сотоварищи станешь гнать их, распинать, убивать, потому что они думают и поступают не так, как ты хочешь. Как привык. Вот, книжник, главная причина всегдашних гонений власть имущими тех, кто во все времена ищет правду; они думают и живут не по-вашему. Иначе мыслят. Иначе поступают. И только в этом их вина. Как только в этом была вина пророков перед их современниками, которых сегодня ты гневно судишь. Вот и все, книжник. Подумай о том, что я тебе напророчил. Может быть, ты все-таки сумеешь мыслить иначе? Слово-то какое красивое, прислушайся: инакомыслящий… А что до мгновенья… Сложи-ка ладони вместе, книжник.

— Зачем?

— Сложи, не бойся. Я не обижу тебя.

Фарисей осторожно вытянул руки и свел лодочкой ладони.

— Выдох — мгновенье, да? — спросил Иешуа, повторяя недавниеслова фарисея. — Верно. Но и мгновенье — часть вечности. Смотри… — И он легко выдохнул воздух в протянутые ладони.

И на них возник абрис — именно так, одни очертания, контур, сквозь который видны были и ладони, и старческая кожа в глубоких линиях жизни, судьбы или любви, площадь, столпившиеся вокруг люди, — просто проявился из прогретого весенним солнышком тонкий призрак храма с четырьмя башнями по углам и с пятой, более высокой, посередине.

— А теперь второе мгновенье — вдох… Иешуа вдохнул, и храм исчез. Фарисей по-прежнему держал ладони вместе, трагически не веря тому, что они пусты.

— Истинно говорю тебе, — сказал Иешуа вконец обалдевшему фарисею, впрочем, и остальные тоже не выглядели материалистами, — твой дом пуст. И в Святая Святых — только пыль и пустота. Там нет Бога. Ему там тесно и душно. А я ухожу. Вспоминай обо мне, книжник, у тебя еще есть время…

И он быстро пошел прочь, все так же окруженный учениками, молчаливый, куда более углубленный в себя, поэтому не видящий протянутых к нему рук, не слышащий криков. Он шел из чужого ему Храма, в котором, по его словам, не было Бога.

А Петр, раздвигая телом толпу, как танк, шел впереди, чувствуя плечом плечо Иоанна, и думал про себя: похоже, что Иешуа приобрел еще одного почитателя. Пока сомневающегося, противящегося услышанному, но умеющего мыслить, а значит, рано или поздно сумеющего понять, что мысль, пусть даже против воли проникшая в душу, в чем-то верна, стоит ее перетереть, привыкнуть к ней, а она за это время приживется, пустит корни, начнет хозяйничать в означенной душе. И все-то с помощью детского трюкас храмом на ладошках, совсем простенького для паранорма, даже тыква-голова на блюде во дворце Ирода была галлюцинацией более сложной, а ведь здравый Иешуа ничем не брезгует в постоянной «ловле чело-веков». Все идет в дело, и все ему помогает.

Интересно бы узнать; как имя этого фарисея? Кем он станет — если станет! в грядущем шествии веры Христовой?..

Оглавление

Обращение к пользователям