ГЛАВА 4

Издательство Clever
Издательство Clever

Полнолуние вот уж три дня, как минуло, но луна еще не выглядела ущербной и горделиво плыла по небу, рассекая стайки перистых облаков. Наступал перелом в погоде, суля холода и дожди. Сен-Жермен стоял, глядя на тусклое заоконное серебро. В спальне было довольно прохладно, но широкий халат на нем свободно болтался, небрежно стянутый в поясе кушаком. Глаза его чуть подрагивали от удовольствия. Ночь источала великолепие, несопрягаемое с яркостью дня. Сейчас, когда в холмах охотились совы и рыскали кошки, мир, казалось, принадлежал только ему. Сен-Жермен любил ночь, он был ее частью.

– Господин? – Голос Тиштри прервал его мысли, но не нарушил очарования.

– Да? – Он не повернулся к постели, а просто позвал: – Иди-ка сюда.

Она послушно зашлепала босыми ногами по мозаичному полу.- Что, господин?

– Взгляни за окно.- Его темные глаза чуть прищурились.- Там. Около яблони. Там порхает летучая мышь. Посмотри на деревья – они похожи на грозовые тучи, придавленные незримой силой к земле. В этом они похожи на нас.- Он наклонился и поцеловал ее блестящие волосы.- Я ведь бывал с тобой груб.

– Нет, никогда,- горячо возразила она- Ты обращался со мной много ласковее прочих.- От окна веяло холодом, но обнаженная Тиштри не обращала на это внимания. Здоровью и молодости подобные пустяки нипочем.

– Но… ты все же уходишь,- Голос его предательски дрогнул. Темнота была знакомой и близкой, она не противоречила чувству щемящего одиночества, от которого он все бежал и никак не мог убежать.

– Да… из постели.- Она повернулась и положила голову ему на плечо.- Ты знаешь, как я к этому отношусь. Это мое решение, а не твое. Ты – мой господин, и ты был ко мне добр.- Она сильной рукой обвила его торс.- Но выбирал всегда ты, а не я.

– Ты сожалеешь, что у тебя не было выбора? – Он с привычной нежностью огладил ее груди, потом притронулся к впадине между бедер.

– Нет. Не скажу, что мне не понравилось бы, если бы ты брал меня, как другие мужчины. Наверняка понравилось бы. Но то, что делается в постели, не очень ведь важно, да? -• Она стала зябнуть, покрываясь гусиной кожей.

– Не важно? – Он вопросительно посмотрел на нее.

– Конечно. Подумай, сколько на это уходит времени. Даже со всеми твоими штучками – час-полто-ра Остальное время свободно. Ты зовешь меня дважды в неделю – значит, в месяц у нас набирается десять-двенадцать часов. В остальном я вольна делать все, что угодно. Я вожусь с лошадьми, или промеряю очередную арену, или чищу снаряжение, или занимаюсь еще чем-то важным – тем, из чего состоит моя жизнь. Что значит для меня какая-то дюжина часов, пусть даже очень приятных? – Она потянулась и с жаром поцеловала его.- Но все равно, я думаю, мне будет тебя не хватать.

Печальная, чуть ироничная улыбка его потонула во мраке.

– Ты, кажется, мерзнешь?

– Немного,- призналась она – Но мне хорошо. Развязав кушак, Сен-Жермен притянул Тиштри к

себе, окутав просторным халатом.

– Так лучше?

– Конечно,- сказала Тиштри, снисходительно усмехаясь.

Сен-Жермен повернулся к окну.

– Как там красиво! – выдохнул он невольно и смущенно умолк.

– Ночь тебе нравится больше, чем день,- рассеянно подтвердила она, устраиваясь поуютнее.

– Мы с ней едины.

Да, ночь ему нравилась, и так было всегда, сколько он себя помнил. Ночью ему не нужны были подбитые землей сапоги, разве только для перехода через текучую воду. Мрак таил в себе бездну дремлющих сил и дарил ощущение всеобъемлющего покоя.

– Ты в конце концов поймешь, что такое ночь. Тиштри прижалась к нему всем своим сильным

телом.

– До рассвета еще есть время. Поскольку это в последний раз, не лечь ли нам снова?

Ему всегда импонировала ее прямота, пусть даже чуть грубоватая. И когда она в своей привычно спокойной манере попросила его приостановить их отношения, он не почувствовал ни обиды, ни раздражения. Он просто не мог сердиться на Тиштри.

– Тебе этого хочется? – Сен-Жермен наклонился и чмокнул девушку в нос. Она пожала плечами.

– Мне это всегда нравилось. А напоследок даже кислица становится слаще. Зачем же отказываться от удовольствия? – Тиштри умолкла и заглянула в его загадочные глаза.- Почему ты не стал возражать? Почему согласился? Ты – мой господин, ты мог приказать, чтобы все оставалось по-прежнему.

– Против твоей воли? – Вопрос Тиштри не удивил его, но он все же вздохнул.- Тут дело не только в тебе. Ты дала мне многое, Тиштри. Жизнь моя не стала твоей, а твоя – моей, но ты хотя бы ко мне притерпелась. И была со мной без излишнего обожания или трагедий. До сих пор мне этого было достаточно, но… время ушло. Наши тропки расходятся… полагаю, закономерно. Я… я жил словно в коконе, не ощущая особенной надобности в чьей-то приязни. А теперь мне хочется большего, хотя сам я не знаю – чего.

Он умолк, досадуя на себя. Тиштри поняла все по-своему.

– Ты сохнешь по той патрицианочке, да? – В тоне ее не содержалось упрека.

– Да,- раздраженно откликнулся Сен-Жермен, давая на нелепый вопрос нелепый ответ, и вдруг осознал, что нелепого в нем, в сущности, мало. Оливия тронула его так, что он боялся даже задуматься о силе ее воздействия на себя. В его памяти жили каждый ее взгляд, каждый жест, каждое слово.

– Ты отправишь меня к Кошроду? – спросила Тиштри, не вполне уверенная, слышат ее или нет.

– К Кошроду? Зачем? Ты хочешь его? После перерождения он стал таким же, как я.- Он удивился, он считал, что она это понимает.

– Возможно. Во всяком случае, похоже на то.- Тиштри поежилась, наморщила носик.

– Ну, в чем дело? У тебя есть кто-то другой? -Сен-Жермен взял девушку за подбородок и улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.- Как твой хозяин меньшее, что я могу сделать, это позаботиться о том, чтобы ты была обеспечена средствами к существованию. Этого от меня требует римский закон.

Сейчас, в момент откровения, она оробела.

– Не хочу, чтобы ты думал, что я предпочитаю тебе раба.

– Но это ведь так, верно? – Тиштри едва заметно кивнула. Он чуть сильнее, чем надо бы, сдавил ее плечи.- Ладно, не мнись. Если тебе хочется, я освобожу вас обоих.

– Освободишь? – Она издала звук, похожий на фырканье.- Я захочу на свободу только тогда, когда закончится моя цирковая карьера. А может быть, даже и не захочу. Лучше иметь щедрого и доброго господина, чем мыкаться по свету с лошадьми, не имея возможности хоть что-нибудь для них заработать.

– Ну, так и быть,- пообещал Сен-Жермен.- Когда соберешься сойти с арены, я освобожу и тебя, и того, кто будет с тобой, и позабочусь о том, чтобы у вас были собственный дом и конюшни.- Он порывисто обнял ее.- Тиштри, ты дарила мне радость. Я этого никогда не забуду и хочу, чтобы ты знала о том.

– Никогда? Странное и не очень надежное слово.- Она рассмеялась, довольная перспективой. На свете множество пустозвонов, но хозяин не из таких. Иметь к старости дом и конюшни – чего еще можно желать?

Сен-Жермен плотнее запахнул полы халата и завязал пояс на талии Тиштри.

– Теперь говори, чего ты хочешь сейчас? Напоследок, как ты изволила выразиться?

– Не знаю,- Тиштри пошевелила бровями.- Хорошо бы придумать что-нибудь необычное, только вот что? – У нее были крепкие руки наездницы, и они сжимали его все сильнее.- Я хочу… я хочу…- бормотала она, легонько пощипывая губами его грудь, и вдруг хихикнула.- Я хочу быть сверху и чтобы ты мне ничем не мешал. То есть делал, что я говорю, и никак не иначе.- От собственной смелости по коже ее проскользнул холодок. Она – рабыня, он – господин. Кто знает, как он к этому отнесется?

Сен-Жермен насмешливо поднял брови.

– Отлично, идем.- Одной рукой он развернул ее внутри их общего одеяния и повел через темную спальню к кровати.- Скажи, как мне лечь. Я буду во всем тебе повиноваться.

– Правда? -Ни один мужчина не предлагал ей подобных вещей, и в паху ее что-то мучительно содрогнулось от сладкого предвкушения.- Хочу, чтобы ты лег на спину,- быстро сказала она и великодушно добавила: – Можешь, где надо, подсунуть подушки. Только ляг поперек постели, чтобы ноги доставали до пола.

Он повернулся, сбросив с плеч одеяние, и повалился на ложе.

– Так, Тиштри?

– Чуть выше, господин мой, чуть выше. Вот так. Во мраке едва угадывался контур покорно лежащего тела. Тиштри отчаянно щурилась, пытаясь его рассмотреть и ощущая, что лоно ее уже увлажнилось. Если так дальше пойдет, эта игра может завести далеко, так далеко, что, возможно, она и не захочет с ним расставаться. Спору нет, хозяин – прекрасный любовник. Ей вряд ли удастся когда-нибудь сыскать себе столь же искушенного, чувственного и предупредительного партнера. Но искушенность это еще не все, что хорошо понимается в двадцать восемь. Настало время всерьез подумать о будущем, как-то остепениться и, главное, завести детей, а хозяин – увы! – ей детей не подарит. Тиштри решительно перевела дух, вознамерившись извлечь из ситуации все, что возможно, и, подчиняясь внутреннему толчку, заявила:

– Сначала я лягу так, чтобы ты мог меня целовать. Я скажу, когда надо остановиться.

– Прекрасно,- серьезно произнес Сен-Жермен, хотя темные глаза его искрились лукавством.

– А потом я сообщу, что делать дальше.- Она объявляла все это непререкаемым тоном циркового распорядителя, оповещающего публику об изменениях в ходе программы.

– Как тебе будет угодно.- Нотки желания в его голосе мгновенно породили в ней отклик, но Тиштри сдержала себя.

– Если тебе придет в голову что-то, что мне могло бы понравиться, спроси сначала меня. Я сама решу, нужно нам это или не нужно.- Она намеренно оттягивала начало любовной игры, опасаясь, что действительность окажется много беднее посулов воображения.- Пожалуй, пора.

Он застонал.

– Ну хватит, не мучь меня, Тиштри. Медленно, с наслаждением она оседлала недвижное мускулистое тело и передернулась, ощутив под собой его дрожь. Ощущение было сродни тому, что возникает в момент посадки на лошадь, но гораздо острее, ведь она никогда не ездила нагишом. Ягодицам ее тут же сделалось горячо; чтобы их охладить, она наклонилась и нашла губами твердые губы. Они полураскрылись, и Тиштри, замирая от чувства, что совершает нечто преступное, провела по ним языком. Отклика не было, она продолжила изыскания, нарочито неспешно проникая в него, приподнимаясь на локтях и опять опускаясь, увлеченная ритмом постепенной раскачки, нагнетавшим в ее лоно сладкую боль.

В саду послышался то ли хруст, то ли шелест, и Тиштри вся напряглась, словно молодое, почуявшее опасность животное.

– Что это было?

– Не знаю. Не обращай внимания.- Сен-Жермен обнял ее и потянул на себя.

– Я…- прошептала она, чувствуя, как первый восторг начинает от нее ускользать.

– Ш-ш-ш.

От его тихого шепота, напоминавшего шум ветерка в тростнике, Тиштри мигом воспламенилась. Его крепкие дерзкие руки в точности знали, чего от них ждут. Начав с вкрадчивых, еле ощутимых касаний, они очень скоро распоясались и принялись ее мучить. Они мяли, щипали, пошлепывали и тормошили ее, они проникали в самые потаенные уголки ее тела. Они возносили ее и осаживали, поворачивали и крутили в головоломных кульбитах, лишний раз убеждая, насколько он все же силен. Его хищный рот поджидал ее всюду, дразнил, горячил и до капли высасывал из нее вожделенную негу, но она вновь и вновь наполнялась желанием, как колодец водой.

Через какое-то время Тиштри уже не могла ни говорить, ни дышать и думать забыла о своих командирских амбициях. Она лишь боялась, что момент извержения разнесет ее тело в куски. Глаза девушки были полузакрыты, гортань исторгала звуки, похожие одновременно и на смех, и на стон. В ней словно вращался восхитительный бешеный вихрь, своей жаркой пульсирующей пятой приникший к одной спазматически бьющейся точке, являвшейся излучателем столь острого наслаждения, что, казалось, его неспособна вынести плоть.

Когда наконец Тиштри повалилась на ложе, ее дыхание пришло в норму не сразу. Она долго лежала в молчании, не сводя глаз с бледной, подернутой облачной дымкой луны. В голове молодой армянки плавали мысли, которыми ей хотелось бы поделиться, но она не умела найти для них достаточно выразительных слов.

Сен-Жермен понимал, что с ней творится, и не тревожил ее. Расслабившись, он прислушивался к спокойному ритму ночи. Потом пришла пора что-то сказать, и он произнес

– Мне все-таки будет тебя не хватать. Она повернулась.

– Мне тоже будет недоставать тебя, мой господин.

– Ты не изменишь решения? – Он знал ответ, и спросил, только лишь чтобы спросить.

– Нет,- медленно сказала она после длительного раздумья.- То, что было сейчас… я никогда не испытывала такого. Ты… я… нет, скорее мы оба превзошли сами себя. Но я не думаю, что смогла бы выносить это часто. Знаешь пирожные, какие пекут египтяне? Первый кусок бесподобен, второй – как пища богов, но потом сладость одолевает. Мед, миндаль, корица, инжир уже не идут в горло… Нет, прости, все по-другому! Такое не приедается – нет. Но если бы я стала гнаться за этим, то стала бы походить на персидских солдат, пожирающих мак. В моей жизни не осталось бы ничего, кроме неутоленной страсти. И тогда я вскоре потеряла бы способность чем-нибудь наслаждаться. Не только близостью, но и многими другими вещами.

Его поразила логика ее рассуждений.

– Такое случается,- согласился он.- Архитекторы, возводящие прекрасные замки, подчас ощущают исступленную ярость, а не восторг, оглядывая завершенную стройку.

Тиштри в темноте нащупала его руку.

– Как странно, что я уже не твоя…

– Ты всегда моя, мы одной с тобой крови.

– Это не то. Не знаю, понравится ли мне кто-то еще. Он ведь появится – этот кто-то. Должен появиться. По многим причинам.- Она вдруг рассердилась и села.- Почему ты не держишь наложниц? Имей ты гарем, я бы свыклась с мыслью, что у тебя есть другие. А теперь мне тяжело. Я не могу и представить тебя с этой патрицианкой. Ты приведешь ее в дом?

– Но ты никогда не возражала против Кошрода,- заметил он.

– Кошрод – это Кошрод. К тому же теперь он переродился и не может ложиться с тобой. Ты сам говорил, как это бывает. Тот, кто переменился, ищет обыкновенных партнеров. Такие, как ты и какой буду я, охладевают к себе подобным, разве не так? – В словах девушки ощущался упрек, она ждала утешений, не понимая, что в утешениях сейчас больше нуждается ее господин.

Сен-Жермен привстал на локтях и сказал отчужденно:

– Все так, однако в нашей среде существует предание, что порядок этот преодолим. Что сильная страсть и истинная тяга друг к другу позволяют существам вроде нас продолжать свою связь. Но сам я с таким никогда не встречался. Похоже, это всего лишь мечта.- Он сел рядом с ней и зябко передернул плечами.

Тиштри, ощутив его боль и не понимая ее природы, все же сообразила, что зашла за черту.

– Господин,- сокрушенно сказала она.- Прости. Я не хотела…

– Знаю.- Он повернулся к ней.- Что ж, проблему надо решить. Возможно, тебе лучше уехать? У меня есть другие поместья. Ты можешь поселиться в любом и жить по своей воле.

– Ты хочешь меня прогнать? – Тиштри внутренне ахнула. Нет, она не будет рыдать. Римляне презирают слезы. Хозяин, правда, не римлянин, но…

– Разумеется, не хочу,- заверил Сен-Жермен, раздражаясь. Тут что-то не так, подумал он вдруг. С девочкой что-то творится. То она просит отставить ее от постели, собираясь вступить с кем-то в союз и нарожать кучу детишек, то вдруг заводит другую волынку. Он внимательно посмотрел на нее.- Тиштри, скажи, что тебя беспокоит?

– Ничего,- отмахнулась она.

Ничего – не ответ. Сен-Жермен продолжил расспросы.

– Ты соскучилась по Армении? Тебя тянет к родным? Говори же.- Осторожным движением он снял слезинку с жестких черных ресниц.

Тиштри насупилась. Почему он не понимает? Ни по кому она не соскучилась. Рим привлекательнее, чем дикие горы. Они, конечно, прекрасны, но цирка там нет.

– На прошлых скачках ко мне подошел один армянский ученый и долго со мной говорил. Ему очень понравилось мое выступление. Он задавал много дельных вопросов и сказал, что для Армении просто безумие разбрасываться такими сокровищами, как я. Он сокрушался, что Рим отбирает таланты у зависимых государств.- Она уставилась в потолок, представляя себе яркие краски арены.

Сен-Жермен ощутил легкий озноб.

– Армянский ученый? – небрежно переспросил он.

– И очень умный. Он говорил с Некредом по-гречески. Я думала, все ученые – старики. И сказала это ему, а он засмеялся и сказал, что мудрость не в седине. Очень видный мужчина,- добавила Тиштри. Хозяин молчал, и ей захотелось его уколоть.- Очень внимательный и обходительный. Настоящий придворный ученый.

– Меня это не удивляет,- сухо произнес Сен-Жермен.- Скажи, у него был акцент?

Тиштри рассмеялась.

– Был, но это неудивительно,- сказала она.- Царедворцам свойственно коверкать язык.

Резонный ответ, сказал себе Сен-Жермен. Тут не о чем беспокоиться. Лед Арашнур уехал, и довольно давно.

– Расскажи мне об этом подробнее? О чем вы говорили? Какие вопросы он тебе задавал?

– О,- Тиштри заулыбалась,- он хотел знать практически все. Он намекнул, что даст знать обо мне царю, но я сказала, что Тиридат меня уже видел. Это поразило ученого, и он стал расспрашивать, как мне живется. Его участие было таким искренним, что мне ничего не хотелось скрывать. Я о многом ему рассказала. Даже о том, как Некред заставлял меня гнать упряжку сквозь стаю львов. И о том, как ты защитил меня, когда я отказалась. Твой поступок весьма восхитил ученого, господин.

– Неужели? – с иронией спросил Сен-Жермен.

– Да,- подтвердила она- Я рассказала ему о тебе. Все-все. Он многому не поверил.

– Все? – Сен-Жермен встрепенулся. Она подавила смешок.

– Ну, не совсем. Но достаточно, чтобы он понял, что ты щедр, добр, благороден и не из тех, кого можно безнаказанно тронуть.

Сен-Жермен потянулся за подушкой и положил ее под себя.

– Благодарю. Интересно, зачем ему это? Ученому не пристало тратить время на пустопорожнюю болтовню. Возможно, он просто хотел о чем-нибудь с тобой сговориться. Как видный мужчина, а?

– В Риме не много армян,- обиженно заметила Тиштри. Ей был неприятен намек. Она прекрасно знала, как смотрят мужчины, когда им хочется чего-то такого. Ученый смотрел на нее вовсе не так. Его интересовала ее жизнь, а не тело.- Постарайся понять, господин. Я была для него как находка. Мои деды и прадеды выступали перед царями. Мой отец делал то же, пока не умер. И братья, пока их не забрали в армию обучать военных возниц. уж не знаю, что там с ними сталось, но, похоже, они растеряли все прежние навыки, и теперь мастерством моих предков владею лишь я. Этот человек изумился, увидев мое выступление. И захотел узнать, откуда все это во мне. Где я родилась, где тренировалась, кто купил меня и как со мной обращаются. Никому прежде до этого не было дела. А ведь тут есть что обсудить.

– Понимаю.- Он легонько чмокнул ее в лоб.

– Мне не стоило с ним говорить? – вдруг обеспокоилась Тиштри.

– Возможно,- сказал Сен-Жермен, помолчав.- Не имеет значения, Тиштри. Мастер всегда рад беседе с ценителем, ведь истинные ценители сейчас так редки. Тем не менее в будущем,- добавил он несколько строже,- не слишком-то откровенничай с незнакомцами, даже если они ученые и твои земляки.

Тиштри повернулась и прижалась к нему.

– Я лишь хотела похвастаться, как хорошо мне живется. И какой у меня замечательный господин.

Сен-Жермен обнял ее за плечи.

– Я польщен,- усмехнулся он.- И все же будь осмотрительна. Когда император – олух, а в закромах Рима не хватает зерна, многих привлекает возможность половить рыбку в мутной воде. Особенно чужеземцев, ведь у них нет обязательств перед этой страной и они даже рады подтолкнуть ее к краху. Мы тоже не римляне, и потому должны соблюдать особую осторожность, поскольку при первом удобном случае нас тут же возьмут в оборот. Тиштри, понурясь, молчала. Сен-Жермен поморщился, выбранив себя за суровость. В конце концов, дело сделано, и нет никакой надобности омрачать нотациями их последнюю ночь.____________________Ладно, Тиштри, не дуйся,- он ласково

потрепал ее по плечу.- Я просто устал и порой становлюсь занудой.

– Ты чего-то боишься? – спросила она.

– Нет. С чего ты взяла? – Он поцеловал ее в губы. Она не ответила, он усмехнулся и подсунул под нее руку.

– Нам что-то грозит? – Она напрягла ягодицы и снова расслабила, позволяя его руке продвинуться дальше.

– Нам всегда что-то грозит. Но к опасности со временем привыкаешь. Переменившись, ты это поймешь.

Следующий поцелуй был долгим и обещал перейти в нечто большее, однако от дальних загонов до них донеслись странные звуки. Сен-Жермен вскинул голову. Тявканье повторилось. – Что там?

– Что-то встревожило лис и волков.

Шум усилился, к лаю добавились кашляющие голоса леопардов.

Сен-Жермен встал и накинул халат.

– Надо выяснить, что там такое. Тиштри недовольно поморщилась.

– Это могут сделать и сторожа.

– Если бы заржали твои лошади, ты сказала бы то же? – Он наклонился, чтобы натянуть сапоги.

Крыть было нечем, Тиштри кивнула и улеглась на подушки, подтянув колени к груди. Так будет уютнее его поджидать, ведь ночь пока не кончается. И есть надежда еще что-нибудь от нее получить.

Сен-Жермен уже выходил из комнаты, кликая Аумтехотепа.

Тиштри медленно натянула на себя покрывало, хранившее тепло его тела. До рассвета есть еще время. Она подождет.

Письмо Цецилии Меды Клеменс, супруги Янусиана к своей сестре Этте Оливии Клеменс, супруге Силия.

«Посылаю тебе родственные приветы, сестра!

Признаюсь, меня несколько озадачило твое письмо от второго октября, пробывшее в пути около двух месяцев, как говорят в канцелярии, из-за плохой погоды. Они любят приврать. Военные донесения доставляются эстафетами, но весточки вроде твоей ждут оказии и пересылаются, будь ты хоть трижды супругой могущественного сенатора, с двенадцатым рапортом самого тупоумного из трибунов. Не удивляйся, таков у ж в Аугдунской Таллии 1 стиль. Лютеция 2довольно сносненъкий городок, но мало что может превратить его в более-менее приличное место. Зима здесь начинается рано, и с тех пор, как нас после несчастья с отцом и братьями загнали сюда, я все тоскую по яркому римскому солнцу. Только жизнь в захолустье дает понять, до чего восхитителен Рим. Он воистину центр всего мира.

Вот почему, дорогая сестра, я и пришла в недоумение, узнав о твоем намерении нас навестить. Как можно стремиться покинуть Рим, пусть на каких-то полгода, если имеется хоть какой-нибудь шанс этого избежать? И, собственно, почему в зимнюю пору? Летом тут много лучше, а зимы, очень скучны.

Я говорила о тебе с мужем, хотя, признаюсь, сказать ему мне было особенно нечего, ведь мы с тобой не виделись целых четырнадцать лет. Уверена, ты уже не дитя с пятнами от варенья на лучшем из платьиц. Странно, что мне запомнилась эта мелочь и что ты сейчас мне вспоминаешься только такой. Мы славно провели те каникулы, близ Неаполя. Матушкин дядюшка баловал нас. Я помню его поместье на морском берегу. Райский уголок, милая, ты не находишь? (Или мне это кажется по прошествии времени и по сравнению с тем убожеством, которое меня сейчас окружает? Знаешь, любому дворцу Лютеции я предпочла бы хлев в Остии или квартирку в самом захудалом, кишащем крысами римском квартале’.) Тебе тогда было лет восемь, не больше. Жаль, что мы мало общались. Впрочем, у нас бы и не получилось, я ведь на двенадцать лет старше тебя. Мы росли розно… потом отец разорился, это был страшный удар! Счастье, что Силий сделал тебе предложение, иначе нельзя и помыслить, как у тебя сейчас сложилась бы жизнь.

Ты пишешь, что Юст плохо с тобой обращается, а ведь он так трогательно заботится о нашей матушке и даже поселил ее в одном их своих поместий, несмотря на позор, который наша семейка, пусть косвенно, на него навлекла. Наверное, молодой женщине не слишком приятно жить с пожилым человеком, но почтенный супруг твой, кажется, не возражает против того, чтобы ты имела любовников. Не отпирайся, я знаю, он мужу писал! Где ты еще встретишь такое понимание, дорогая? Я старше тебя и кое-что видела. И говорю тебе: остепенись. Научись сдерживать свою чувственность, наладь отношения с Силием. Ему не повезло с первыми двумя женами, а тут еще ты! Уймись, вспомни о своем воспитании. Я знаю, о чем говорю. У нас была одна нянька и одни и те же наставники Исидор и Бион. Разве они обучали нас чему-то плохому? Нет, только хорошему, а заодно и греческому, ты помнишь? Боги, мне никогда в жизни не пригодился этот язык, но азы его я усвоила накрепко!

Ты не представляешь себе, до чего тут неуютно. Мы мерзнем все четыре месяца здешней зимы. У нас на кухне, разумеется, есть печь, но она не приспособлена для обогрева жилых помещений. Но я не собираюсь опускать потолки или вмуровывать в стены открытые очаги, как это делают аборигены. Одна мысль о костре, изрыгающем прямо в помещение дым и пламя, приводит меня в ужас. Это зачеркивает все достижения римской цивилизации нет, нет и нет’.

Впрочем, на кое-какие уступки местным обычаям я все же пошла и заказываю зимние одеяния из более плотных тканей. Тут неплохо выделывают шерсть, но покрасить ровно не могут, и потому, когда у нас случаются гости, я настаиваю на соблюдении римских традиций. Я. на порог не пущу человека, одетого несообразно. Шерсть извольте оставить дома, мне импонируют только хлопок и полотно. А холодно на дворе или тепло совершенно не важно. Время от времени Друз вскипает, но мы ведь патриции. Приходится ему об этом напоминать.

Живем мы практически без новостей, но тут, правда, прошел слух, что Вителлия собираются свергнуть. Интересно, чем это Рим опять не доволен? Будто нельзя жить спокойно и без интриг. Опять затеется смута, и ты вместе с Силием окажешься в ее гуще. Если тебя подвигает уехать из Рима именно это, та такое желание можно понять. Смута есть смута, ее лучше бы где-нибудь пересидеть. Впрочем, мне порой кажется, что политическим потрясениям не будет конца и края. В прошлом году мы едва успевали менять гарнизонные таблички и знаки. Неужели всем этим придется заняться опять?

Я с великой тоской вспоминаю об Антиохии! 1 Там нам жилось по-настоящему хорошо. У Друза

были прекрасные перспективы для продвижения. «Несколько лет в Сирии, потом в Греции, и ты станешь сенатором»,так говорил мужу Нерон. Теперь на то мало надежды. Нас, правда, при удачном стечении обстоятельств могут отправить в Британию или Мавританию, но мы ни на шаг не приблизимся к Риму. Друз, разумеется, может уйти в отставку, у него есть поместье под Сиракузами, однако это перечеркнет все наши чаяния, чего я, конечно же, не могу допустить.

Он должен чего-то добиться, хотя бы во имя наших детей. Ты их не видела, а жаль они чудо как хороши! Думаю, у меня есть все основания ими гордиться. Хиларию сейчас двенадцать, он развит не по годам. Один из дядьев Друза обещал взять нашего первенца в дом и дать ему надлежащее образование, Фонтэну почти десять, учителя говорят, что умственно он во многом превосходит своих сверстников. Они, естественно, советуют отправить его в Грецию, но я полагаю, что мальчику полезнее Рим. Мы с мужем думаем, как решить этот вопрос. Друз надеется на протекцию со стороны Юста и собирается вскорости с ним снестись. Маю всего шесть, что из него получится непонятно. Пока его влечет все военное, но здесь другого и нет.

Флоре девять, она обещает стать настоящей красавицей, если научится правильно одеваться. Я даю ей советы, но все без пользы. Не займешься ли ее воспитанием ты? Через пару лет я могла бы прислать Флору в Рим. Она станет тебе и помощницей, и компаньонкой. У нее есть задатки, не то что у семилетней Салъвины, та какая-то шумная, грубоватая я этого не люблю. Младшей, Корнелии, чуть больше двух. Очень воспитанная малышка, несмотря на свою ножку. Наш гарнизонный врач пытается что-то с ней сделать, пока есть возможность. Хромота почти незаметна, но… Трудно составить хорошую партию с этим дефектом. Я очень тревожусь и есть отчего.

Меня страшно расстроила весть о кончине нашей сестры. Ты ведь знаешь, мы с Виридис были очень близки, у нас разница в каких-то два года. Перевернуться в колеснице по дороге в Патавий 2, отделаться переломом руки и для чего? Чтобы потом рука почернела и все закончилось горячкой и смертью? Я была просто потрясена. И зачем только Ариан позволил местным лекарям вправлять перелом? Разве он не знал, что все они коновалы? Теперь нас у матери только двое, моя дорогая Оливия. Отец, четыре наших возлюбленных брата и наша дорогая сестра покинули этот мир.

Надеюсь, теперь ты мне станешь писать почаще. Перерывы в несколько лет это уже чересчур, правда я думала, что виной тому позор, который навлекла на род Клеменсов попытка государственного переворота. Горько думать, что, повернись все иначе, и мы, будучи членами победившего клана, находились бы. в Риме, наслаждаясь почестями, которых не даст никакая честная служба. Нет, я не ропщу, чтобы не задевать память отца и не вызывать недовольство наших духов-хранителей. И все же мне хотелось бы улучшить позиции Аруза. Ты не знаешь кого-нибудь, кто мог бы вступиться за нас и помочь нам вернуться в Рим? Нет-нет, я не прошу тебя говорить с мужем. У вас ведь с ним сейчас что-то не ладится, однако семейные бури не вечны, замолви за нас словечко, когда горизонт будет чист. Разумеется, лишь в том случае, если он сохранит влияние при дворе после очередного сражения за порфир.

Как же много я написала! Это показывает, как ясоскучилась по тебе. Не удручайся по пустякам и прими мой совет: будь поснисходительнее к своему Юсту. Мужчины тщеславны и порою несносны, но от них исходит много хорошего, если женщина не лишена тактичности и ума. Подумай об этом. Все перемелется, уж ты мне поверь. Мужья временами нас огорчают, однако, по меньшей мере, у тебя есть утешение – Рим. Я, кажется, отдала бы все, чтобы иметь такую опору.

Довстречи на берегах Тибра. Прими наши уверения и поклоны.

Цецилия Меда Клеменс, супруга Янусиана.

Лютеция.

21 ноября 821 года со дня основания Рима».

 

[1 Лугдунская Галлия – часть Галлии с центром в Лугдуне (ныне Лион).]

[2 Лютеция (ныне Париж) – опорная база римлян в Лугдунской Галлии.]

[1 Антиохия – столица Сирии (ныне Антакья).]

[2 Патавий – город в римской провинции, ныне Падуя.]

Оглавление