ГЛАВА 12

Издательство Clever
Издательство Clever

Чиновник был очень старым, дряблым и тучным, напоминая белую жабу, хотя у него не имелось сокровищ, которые надо стеречь. Все, чем он обладал, заключалось в кое-каких полномочиях, дававших ему, впрочем, изрядную власть. Звали его Аластором, как греческого демона мщения.

– Жалоба будет зарегистрирована,- скучно сказал он.

– Прошу прощения,- поправил его Сен-Жермен, демонстрируя преувеличенное почтение,- но это не жалоба, а протест. Я уже подавал жалобы на незаконное заключение в тюрьму моих лучших невольников. Одно дело – арестовать невинных в общей неразберихе, и совсем другое – взять под стражу навестившего их по моему приказу раба. Или вы не согласны? – Он с трудом сдерживал ярость, стараясь ее не показывать, ибо раздражение – плохое подспорье в беседах с такого рода людьми.

– История непонятная,- важно кивнул Аластор, опуская тройной подбородок на грудь.- Этот раб имел полномочия на посещение узников?

– Я разрешил ему это, и старший сын императора уверил меня, что такое возможно.

Новый важный кивок.

– Конечно-конечно. Но тут надо понять, что Тит еще не вполне знаком с тем, как делаются подобные вещи. Он должен был сначала проконсультироваться у меня. Я – старший прокуратор сената, назначенный самим Клавдием.- Старик явно гордился тем, что сумел просидеть на своем посту двадцать тревожных для римской политики лет.

– Разумеется, должен был,- согласился Сен-Жермен, борясь с новым приступом раздражения.- Но странно, не правда ли, что раб, посещавший тюрьму по моему повелению, схвачен? Это выходит за рамки общепринятых процедур. Если для такой акции имелся какой-нибудь повод, меня следовало поставить о том в известность. Ведь раб как-никак мой.

– Владельца не известили? – спросил изумленно Аластор.- Это. неправомерно. Владельцев задержанных следует оповещать о случившемся как можно скорее.

– Я живу в неподалеку от северных римских ворот, уважаемый прокуратор. И получил весть о случившемся лишь через три дня.- Сен-Жермен надеялся, что промашка тюремщиков склонит чиновника на его сторону.- Я стараюсь жить по римским законам, и меня коробит, когда отдельные римляне не выказывают к ним того же почтения.

– Похвально,- пробурчал Аластор. Он взглянул на листы с аргументами.- И печально. Весьма печально. Необходимо во всем разобраться. Такие действия незаконны.- Старик оскорбленно вздохнул.- Дело запутанное, ущемлен чужестранец. Я позабочусь, чтобы этот протест дошел до сената. Кто-то превысил власть и будет наказан. Справедливость прежде всего.

Сен-Жермен понимал, что его выпроваживают, но стоял на своем.

– Уважаемый прокуратор, я бы хотел, чтобы мне сообщали, как продвигается дело. Арест рабов лишает меня дохода. И не только меня. Мой возница Кошрод регулярно выступает за красных, их удручает его отсутствие. Они хотят знать, когда он вернется в строй.- Красную скаковую фракцию поддерживали в основном всадники и сенаторы, это соображение могло подстегнуть Аластора к решительным действиям.

– Красные, м-да,- промямлил чиновник, бросив на Сен-Жермена проницательный взгляд.- У императора много друзей среди белых.- Лицо его вновь превратилось в маску бесстрастия.- Вести придут.

Разговор был окончен, и с этим приходилось смириться. Сен-Жермен слегка поклонился и, завернувшись в тяжелый плащ вышел из полупустой курии.

Начинался сезон зимних дождей, и сенаторы, как и многие римляне, предпочитали сидеть по домам. В ненастье не открывался даже свиной рынок.

Одни лишь нищие заполняли сейчас улицы мокрого города. Они сбивались в кучки под акведуком Клавдия и бродили по рыночным площадям. В дождливую пору эти несчастные казались особенно жалкими, под стать обступающим их шелудивым дворняжкам, без устали лающим на редких прохожих.

Легкий одноконный экипаж Сен-Жермена был покрыт грязью, с его провисших бортов стекала вода. Попрошайки кружили вокруг него, как голодные падалыцики, пронзительно выпрашивая подачку. Сен-Жермен рассеянно бросил им пригоршню медных монет и свернул на Триумфальную улицу. Разговор с Аластором не сулил ничего хорошего. Сен-Жермен мрачно нахмурился, вспоминая старшего прокуратора, его дряблую чопорную физиономию. Он знал, что нет больше смысла обращаться в сенат.

Одна нищенка, семилетняя девочка, попыталась ухватиться за поручни колесницы. Бесформенная туника едва прикрывала малышке колени, из нее, как из губки, сочилась вода

– Патриций! – кричала тонким голосом девочка, яростно жестикулируя худыми как палки руками.- Добрый господин! Я – девственница! Это святая правда! Десять сестерциев за девственницу, господин! Всего десять сестерциев! Я понравлюсь тебе!

Он слишком часто слышал такие призывы, чтобы придавать им значение, но придержал лошадь, ибо был удручен.

– Сколько, дитя?

– Пять! – завопила девчонка, пытаясь грязными пальцами ухватиться за полу шерстяного плаща.- Пять! Для такого патриция – пять!

Сен-Жермен покачал головой.

– Девственница за пять сестерциев? В борделях просят вдесятеро больше.

– Четыре! Всего четыре. Ты мне нравишься, господин. Четырех будет довольно.- Она шмыгала носом, запрокидывая измазанное лицо.

Сен-Жермен раскрыл кошелек и выудил из него пару серебряных и пару медных монет. В сумме это составило ровно десять сестерциев – первоначальную цену услуг.

– Вот,- сказал он, протягивая деньги.- Возьми. Купи себе еды и место в ночлежке.

Нищенка озадаченно уставилась на него.

– А как же ты?

– Мне ничего не нужно.- Он попытался улыбнуться, но не вполне успешно.- На мой вкус ты слишком мала

– Ты не хочешь меня? – свирепо спросила девчонка.- Я – девственница! Это чистая правда! Никаких болезней или чего-то еще!

Лошадь дернулась и заплясала на месте.

– Дитя, возьми деньги и будь тем довольна. Тебе не придется себя продавать.

Чумазая мордочка исказилась от гнева.

– Евнух! Пачкун! – Малышка отпрыгнула от повозки, едва не свалившись на булыжную мостовую. Лошадь еще раз дернулась и пустилась рысцой.- Засохший червяк! Покрыватель свиней! Любитель дерьма! – Оборванка продолжала вопить, крепко сжимая в кулачке полученные монеты.

Собравшиеся вокруг нищие обидно захохотали, потом засвистели. Повозка покатила на юг. Сжимая в руках поводья, Сен-Жермен задыхался от гнева. «Ну и зачем ты так поступил? – спрашивал он себя.- Что толку от твоего доброго жеста, если тебя при этом позорят?» Его настроение лишь ухудшилось при взгляде на свинцовые небеса. Он перевел глаза на пустующую громаду Золотого дома. Веспасиан в нем занял только крыло, не понимая, что делать с остальными покоями. Мокрые стены здания казались тускло-коричневыми и радовали взор не больше, чем худшие из строений бедняцких кварталов.

Вокруг грандиозной стройки нового амфитеатра улицы утопали в грязи, вывороченной со дна осушенного озера Впрочем, огромный фундамент был почти завершен, и в нем уже проступало невероятных размеров кольцо, пересеченное траншеями коридоров, над которыми предполагалось возвести трибуны гигантской вместимости. Сен-Жермен любил наблюдать за ходом строительства, но в этот раз он спешил. Ему еще надо было попробовать повидаться с Ювином Ацестом, трибуном, ведающим тюрьмой для рабов. Два предыдущих визита не увенчались успехом, таким же, похоже, будет и третий, если позиция, занятая Аластором, отражает реальную обстановку в верхах. Что же произошло между сенатом и Титом? Почему рабы чужеземца стали предметом нескончаемой распри? Если старший прокуратор сената борется с префектом преторианцев за власть, тогда то, на чем они не сошлись, будет непременно уничтожено той или иной стороной. Его больно обжег страх за Кошрода, Тиштри и Аумтехотепа

Поглощенный своими мыслями, он не сразу заметил толпу из двадцати-тридцати человек, сгрудившуюся вокруг неподвижно лежащей под аркой цирка фигуры. Только когда его лошадь метнулась в сторону, оскользнувшись на мокром булыжнике мостовой, Сен-Жермен натянул поводья и с пробудившимся интересом взглянул на собравшийся люд.

Там были разбойного вида мужчины и грязные дети, древние сморщенные старухи и молодые неряшливые девицы, отмеченные неизгладимым тавром нищеты. Все находили жестокое удовольствие в мучениях человека, неизмеримо более несчастного, чем они.

Лежащий и впрямь выглядел жалко. Из-под грязи, покрывавшей его лицо, просвечивала мертвенно-бледная кожа – вся в ссадинах и кровоподтеках. На запястьях и лодыжках страдальца зияли воспаленные, гнойные раны, словно его пытали раскаленным железом. Он был почти гол – его прикрывала лишь короткая туника, изодранная и в отвратительных пятнах. Слоняющиеся вокруг оборванцы швыряли в него, посмеиваясь, всяческой дрянью, кое-кто отходил назад, чтобы разбежаться и пнуть беднягу ногой.

Сен-Жермен привязал поводья к поручню экипажа и вытащил из держателя хлыст.

– Эй, вы! – крикнул он, сходя на мостовую. Двое мучителей оглянулись, их грубые, злобные лица лоснились от возбуждения.- Вы! – повторил он, сопровождая свой окрик ударом хлыста по мокрому сапогу.

Еще несколько человек обернулись, и ражий детина, радостно заулюлюкав, кинулся на чужака в черном плаще. Сен-Жермен не сделал попытки уйти от атаки. Он лишь слегка отклонился, и оборванец, потеряв равновесие, грохнулся на грязную мостовую. Задыхаясь, упавший вскочил и снова двинулся к странному незнакомцу, уже, правда, с некоторой опаской. От толпы отделились несколько человек.

Детина занес кулак, намереваясь ударить противника по уху. Сен-Жермен ухватил его за руку и резко рванул на себя. Оборванец опять упал, однако не получил повреждений и встал, размахивая огромным куском кирпича Нищие засвистели, подбадривая товарища, но тот идти в бой без поддержки не захотел.

– Зайди сзади, Вардос! – прокричал он кому-то. Сен-Жермен насторожился. Одно дело – честная драка, но ему, безусловно, не поздоровится, если на него бросится вся толпа Какое-то мгновение он прикидывал, не отступить ли, но взгляд на недвижное тело укрепил его в решимости стоять до конца

Детина, оскалившись, примерялся к удару. Сен-Жермен чуть пританцовывал перед ним, кляня скользкую ненадежную мостовую и то и дело оглядываясь. Толпа, отхлынув от скорченной жертвы, уже окружила дерущихся плотным, но достаточно широким кольцом.

– Вардос! Хватай его! – Оборванец, вскинув кирпич, метнулся вперед в тот самый момент, когда Сен-Жермена облапили чьи-то ручищи.

Он, не раздумывая, присел, выскальзывая из тисков, и чавкающий удар пришелся в лицо нищему, зашедшему сзади. Тот, охнув, обмяк, а нападающий взвыл, прижимая руки к щеке, рассеченной жалом хлыста. Сен-Жермен, выпрямившись, вновь встал в боевую позицию.

– Назад,- спокойно сказал он, пошевеливая хлыстом.- Пошли прочь. Все. И побыстрее.

Ражий детина, не опуская рук и пошатываясь, смешался с товарищами. Вардос, оглушенный ударом, лежал на земле и стонал.

– Если кто-то подумывает увести мою колесницу,- заметил вскользь Сен-Жермен,- то ему неплохо бы знать, что наказанием за такую кражу является распятие на кресте с переломанными костями.

Толпа стала таять. Нищие тихо ворчали, но в их гомоне не было, злобы. Никто из них более не пытался

оспорить права незнакомца. Человек, дерущийся лучше других, вызывал почтение и опаску. Очень скоро обитатели стройки попрятались в ее тайных нишах, подвальчиках и щелях.

Сен-Жермен встал на колени, не обращая внимания на жуткую грязь. Приподняв опухшие веки лежащего, он увидел белки с сеткой красных прожилок. Человек трудно дышал – прерывисто, с хрипом, словно ему на грудь давил тяжкий груз. При дальнейшем осмотре Сен-Жермен обнарркил три сломанных ребра, одна из лодыжек избитого была сильно раздута.

Вардос, непрерывно стеная, пополз прочь.

Этот еще отлежится, подумал вскользь Сен-Жермен, а тому, над кем потешались, помочь, похоже, нельзя. Он при смерти, а ты полный болван! Но оставить смертника здесь означало предать его в руки мучителей. Осознав это, Сен-Жермен поднял несчастного и понес к экипажу.

Лошадь, всхрапнув и кося белым глазом, отпрянула в сторону, когда хозяин опустил свой груз на пол колесницы, прикидывая, как лучше пристроить его. Задача была не из легких, поскольку места в повозке хватало лишь для стоящего под навесом возницы. С большой осторожностью Сен-Жермен постарался вместить умирающего в объем под передком экипажа и, шевельнув поводьями, направил лошадку к Морским воротам, за которыми располагалась тюрьма для рабов.

Старое здание, сложенное из грубо отесанных каменных блоков, стояло в излучине Тибра – в окружении древних римских домов, напоминающих мавзолеи. В казармах, пристроенных с южной его стороны, размещались проштрафившиеся легионеры. Охрана темниц являлась для них наказанием, тюремщики сами, по сути, сидели в тюрьме.

Сен-Жермен с полчаса прождал трибуна Ювина Ацеста, после чего в приеме ему было отказано. Он едва сдержался, чтобы не потребовать объяснений у молодого мрачного офицера. Он понимал, что жизни Аумтехотепа, Тиштри, Кошрода целиком зависят от настроения стерегущих их людей. Ему ничего не осталось, как вежливо поблагодарить посредника и вышагнуть в дождь.

Порывистый ветер гнал по небу облака, одежда Сен-Жермена промокла, норовистая кобылка дрожала под струями холодного ливня. Одна радость – в сапогах его было сухо, а засыпанная в их подметки земля являлась надежной защитой от пагубного влияния водных потоков. Экипаж медленно тащился по римским улицам, забирая к востоку.

Уже почти стемнело, когда он наконец подъехал к своей вилле. Висящие под надвратными арками лампы слепо помаргивали, скрытые завесой дождя. Сойдя с колесницы, Сен-Жермен приблизился к морде кобылы.

– Славная девочка,- сказал он, любовно охлопав животное.- Ты хорошо потрудилась! – Двери конюшни были закрыты.- Эй, Рейдес, Домий, Брин-ни! – выкрикнул Сен-Жермен. Ответом ему была барабанная дробь ливня.

Наконец старый седой британец высунулся под дождь.

– Господин? – спросил он неуверенно.- Что сегодня за ночь!

– Нормальная для тех, кто сидит в сухости,- резко откликнулся Сен-Жермен, и старый Рейдес застыл в изумлении. Обычно хозяин был вежлив со слугами и всегда находил для них доброе слово.- Поставь ее в стойло, вычисти, дай теплой жидкой овсянки и позаботься обо всем остальном,- продолжал Сен-Жермен, снова похлопав лошадку.- Сегодня она сделала больше, чем можно требовать от нее.

Рейдес пожал плечами и потянулся к поводьям, но был остановлен.

– В колеснице лежит человек. Подожди, я его заберу.- Сен-Жермен осторожно извлек из повозки полумертвого незнакомца.- Хотел бы я знать, за что его так жестоко наказали… Или он сам оступился, упал? – Это были, собственно, не вопросы, а скорее размышления вслух.

Рейдес хранил молчание, хотя ему было ясно, что привезенный бедняк не оступился, а кем-то умышленно искалечен.

– Так не наказывают и рабов, но на нем нет ошейника.

– Ошейник можно и снять,- философски заметил британец.

– Можно,- пробормотал Сен-Жермен, поворачиваясь и направляясь к северному крылу своей виллы.

Ему потребовалось три часа, чтобы выкупать умирающего и осмотреть его раны. Одного только нагноения на лодыжке было достаточно, чтобы его умертвить; побои и долгое пребывание под дождем лишь ускорили неизбежное. Сен-Жермен, сдвинув брови, сидел возле стола, на котором лежал неизвестный, и жалел, что с ним нет Аумтехотепа. Тот веками был рядом и понимал хозяина, как самого себя.

Находящийся в беспамятстве человек дважды вздохнул, в груди у него что-то забулькало и затихло.

Сен-Жермен встал над безвестным бродягой, он видел, как по его лицу разливается восковая смертельная бледность. Еще до утра тело окостенеет и превратится в падаль. Требовалось время, чтобы вдохнуть в него жизнь, а его почти что не оставалось. Процедура была сложна, после воскрешения Аумтехотепа Сен-Жермен проводил ее трижды, но… ужасно давно; все помнилось, как в тумане. Сомнений – море, а ошибаться нельзя. Ну, что ж, придется действовать без ошибок!

Он вынул из инкрустированного золотом шкафчика связки сушеных трав, пузырьки с редкими смолами и настоями, потом, после минутного колебания, прошептал ритуальное заклинание и приступил к работе.

Только после явления на востоке золотого размытого пятнышка грудь мертвеца наконец поднялась и он задышал. Его плоть на ощупь была все еще холодна, кисти рук и ступни имели голубоватый оттенок, однако в нем вновь затеплилась жизнь.

Удовлетворенный проделанным, Сен-Жермен уложил пациента в постель и побрел в купальню, чтобы смыть напряжение ночи, а заодно поразмыслить, как объяснить воскрешенному, почему он воскрес

Комментарий римского императора Веспасиана к вопросу о мятежных аренных рабах.

«Сенаторы и жители Рима!

Я долгое время рассматривал дело мятежных аренных рабов, внимая советам умных людей из моего окружения. Мой старший сын, преторианский префект, со всем усердием мне в том помогал, остерегая меня от неверных решений. Мой младший сын также занимался этим вопросом, прислушиваясь к мнениям горожан и доводя до моего сведения то, что он слышал.

Римляне, владевшие арестованными невольниками, должны наверняка знать, с какой внутренней неприязнью принималось решение осудить бунтарей имперского происхождения, в то время как к невольникам, принадлежащим иноземным владельцам, мы не могли подойти с такой строгостью, ибо в наших законах нет четкости по отношению к ним. Сложилась уникальная ситуация, и, поскольку нынешнее бунтарское выступление мало, к счастью, походит на прискорбный мятеж столетия прошлого, я прошу сенат присоединить свой голос к моему, одобрив рекомендуемый к рассмотрению приговор.

Я принял решение. Оно мне далось нелегко, в той же степени, в какой нелегко было осудить и римских рабов. Однако дело чересчур затянулось, его следует привести к завершению, и как можно скорее.

Посему, если сенат поддержит меня, рабы-чужестранцы, принадлежащие иноземным владельцам, будут отправлены на арену и там преданы казни теми способами, какие изберет для них распорядитель императорских игр, намеченных на третью декаду апреля.

Мне известно, что сенат завален прошениями чужестранных рабовладельцев. Это неудивительно, ибо любой хороший хозяин своим имуществом, разумеется, дорожит. Однако рассматривать каждую просьбу в отдельности нет смысла, на это ушли бы годы и огромные деньги. И потом, было бы несправедливым предоставлять проживающим у нас чужестранцам льготы, в которых римлянам отказали.

Поэтому отклика на указанные прошения не последует, а потерявшие имущество иноземцы могут частным образом обращаться в сенат, им, как и римлянам, выплатят разумную компенсацию, ибо в наши намерения не входит кого-либо ущемлять.

Безусловно, среди осужденных найдутся рабы, никоим образом не виновные в нарушении римских законов, мы скорбим об их участи, но ситуация слишком накалена. Мы тверды, в намерении добиться порядка и по этой причине настоятельно просим чужестранных рабовладельцев примириться с данным указом, приняв во внимание специфические проблемы, расшатывающие устои империи в течение последних четырех лет после ратификации данный указ должен быть обнародован. Дальнейшее рассмотрение спорных вопросов, связанных с этим делом, прекращается на год. Если в течение этого времени появятся основания для дополнительного расследования, то будет издан соответствующий указ.

Цезарь Веспасиан.

18 февраля 824 года со дня основания Рима».

Оглавление