О хороших наблюдателях

Средневековый алхимик был (чего никак нельзя отрицать) очень хорошим наблюдателем, какими являлись и продолжают оставаться все ремесленники: он умел распознавать следовавшие друг за другом явления, учитывать малейшие изменения или нюансы, служащие вехами на протяжении выполнения операций. Существенное значение имел этот ремесленный характер работы алхимика в лаборатории — именно это коренным образом отличало ее и от индустриальной технологии на современных предприятиях, и от современной научной мысли. Что касается второго отличия, то Гастон Башляр в своем эссе, озаглавленном «Формирование научной мысли, очень хорошо показал большое, коренное несходство между алхимией и современной химией. Последняя зародилась лишь в середине XVII века, когда изучение трансформаций тел наконец дистанцировалось (абстрагировалось) от явлений, наблюдаемых на ремесленной стадии без математической обработки результатов.

Даже когда в реторте или тигле наблюдались явления, напоминавшие те, что составляют объект изучения современной химии, различия в точках зрения и перспективах оказывались радикальными.

Станислас Клоссовски де Рола очень хорошо заметил по этому поводу: ”… Мы могли бы допустить наличие у химии алхимических корней, давая ей определение как науки о содержательных результатах, тогда как ее славная предшественница была бы в этом случае всего лишь знанием о сущностных причинах.”

Многочисленны были операции, в ходе которых алхимики пытались осуществить нечто весьма отличное — вопреки искушению смелого их сближения, которому порой, возможно, подвержен историк, — от исследований, проводимых современными учеными.

Например, алхимики силились уловить spiritus mundi (мировой дух), таинственное начало, подобное тонкой взвеси, содержащееся в росе, воздухе, солнечных и лунных лучах и даже в материи падающих звезд.

Отметим просто для сведения читателей (ибо подобного рода сближения — и мы решительно настаиваем на этой точке зрения — чреваты для нас опасностью уклониться в область научной фантастики), что в подобного рода спекуляциях порой усматривают отдаленное предвосхищение открытия в будущем космических лучей.

Свою «Аллегорию Источника» Бернар Тревизан начинает так: «Я в задумчивости шел по полям, будучи утомленным учением. Близилась ночь, когда мне надлежало заняться подготовкой к предстоявшему завтра диспуту».

Если, во всяком случае, здесь имеет место хорошо известный (и не только в Средние века) литературный прием, состоящий в том, чтобы облекать рассказ в форму символического сна, то другие тексты отличаются реализмом, тотчас же создающим у нас впечатление подлинного опыта, порожденного пережитым — будь то в форме сонного видения или увиденного наяву.

Для алхимиков успех Великого Делания был немыслим без точного соответствия между лабораторными операциями и годовым ритмом смены сезонов. Николя Фламель заявлял: «Сделайте так, чтобы первичная материя, пройдя через четыре сезона, завершила свои превращения осенью. И знайте, что эта наука есть знание четырех элементов и четырех времен года, взаимно меняющихся, переходя из одного в другое».

Средневековые алхимики пытались также установить точное астрологическое соответствие между последовательными фазами Великого Делания и чередованием знаков зодиака в течение года:

Овен кальцинация (прокаливание)

Телец сгущение

Близнецы фиксация

Рак разложение

Лев переваривание

Весы сублимация (возгонка)

Скорпион разделение субстанций

Стрелец испепеление (обращение в порошок)

Козерог ферментация

Водолей умножение

Рыбы проекция (превращение в золото).[12]

Кроме того, было бы невозможно понять образ мышления алхимиков, если не держать постоянно в уме, сколь неколебима была их вера в существование первобытного грехопадения — как человека, так и мира в целом, — которое надлежит преодолеть ради обретения исходного блаженного состояния.

Послушаем, что сообщает Василий Валентин в своем труде «Триумфальная колесница сурьмы»:

«Что до нас, бедных людей, то мы будем терпеть на этой земле кару за грехи наши (поскольку ее мы, несомненно, заслужили) до той поры, пока не перегнием со временем, после чего возродимся под действием божественного жара. И тогда, довольно очистившись, мы сможем подняться благодаря небесной сублимации, коя… освобождает нас от всех грехов и всей нечистоты нашей».

Таким образом, для средневекового алхимика реализация Великого Делания не была банальным достижением, так сказать, «мирского» результата по завершении материальных процессов — для него это являлось исполнением поистине священного акта. Алхимическое Великое Делание для него было подобно, в известном смысле, церковной мессе.

В своей «Практике» Раймонд Луллий писал: «Сын мой, во имя Господа нашего, претерпевшего жестокую смерть из любви к грешникам, начинай исполнение нашего философского делания, осенив его знаком креста, дабы не сумел дьявол воспрепятствовать твоей работе».

Рипли в прологе к «Двенадцати вратам» пишет: «В начале сего труда услышь, о Господи, мою молитву, дабы милость твоя умножила мое знание, а могущество десницы твоей защитило мой труд, чтобы зря не пропало время данной мне жизни…»

Одним из наиболее любопытных свидетельств, оставленных средневековым христианским герметизмом, продолжает быть «Книга о Святой Троице», хранящаяся в Мюнхене, труд безвестного немецкого монаха-алхимика. Этот манускрипт содержит миниатюры в характерном стиле XV века, в которых отчетливо проступает сочетание алхимических секретов с церковными догмами.

В своем трактате «Забытое слово›» Бернар Тревизан проводит параллель между догматом о Троице и тремя алхимическими началами (сера, ртуть и соль): «Есть троица в единстве и единство в троице, кою образуют тело, дух и душа. Подобна ей другая троица — сера, ртуть и мышьяк».[13]

Подобным образом и в ту же самую эпоху английский адепт Джордж Рипли уподобил Великое Делание победе, одержанной над первобытным грехопадением: «Оба, мир и камень, вышли из бесформенной массы. Низвержение Люцифера, как и первородный грех, символизирует собой порчу простых металлов».

По поводу таинственного секретного огня, необходимого для успеха Великого Делания, Василий Валентин в своей «Микроскопии» написал следующие загадочные слова: «О слепой мир, не способный распознать ens naturae concentratum (концентрированную сущность природы), quinta essentia solis et lunae et omnium rerum (квинтэссенцию Солнца и Луны и всех вещей). Ты имеешь перед собой достаточный огонь, неистовую субстанцию пылающей сущности, наиболее едкое вещество милосердной природы, и бежишь от него, словно дьявол, в своем чистом невежестве и небрежении».

Речь шла — по крайней мере, как мы склонны полагать — о том, чтобы суметь уловить сам принцип, одушевляющий все вещи, иначе говоря, извлечь его, дабы он объявил себя*. Здесь перед нами предстает в действии один из постулатов Великого Делания: возможность воспроизвести, в реторте или в тигле, то, что происходило в начале земного цикла, когда материя была организована под действием Божественного света, Начального огня.

Даниэль де Морли, теолог XIII века (ставший в 1220 году епископом Парижским), в своей «Книге о природах дольних и горних» дал следующее определение алхимии:

«…Наука о трансмутации металлов в другие виды; наука образов, кои Тот греческий (то есть Гермес Трисмегист) показывает в великой и универсальной «Книге Венеры»; наука зеркал… как это показывает Аристотель в трактате о варке стекла».

В своем труде “Speculum naturae” («Зеркало природы») Винсент из Бовэ говорит о «камне и эликсире, для получения которых искусство имитирует природу».

Имеются тексты, которые, хотя и дают основание для символических трактовок, тем не менее содержат описание конкретных явлений. Таков, например, трактат Василия Валентина «Двенадцать ключей философии», отрывок из которого процитируем:

«Человек дважды огненный (соединение двух начал) должен питаться белым лебедем; два начала уничтожат друг друга и вновь возвратятся к жизни. И воздух четырех частей света завладеет тремя четвертями заключенного огненного человека, так что можно будет услышать прощальное пение лебедей, явно выраженные музыкальные звуки».

Следует заметить в конце этой фразы аллюзию на воспринимаемый слухом феномен, сопровождающий успешное завершение одной из решающих операций алхимического делания.

По представлению алхимиков, рассматривавших металлы не как некие бездушные вещества, но как живые существа, следовало исходить, отмечает Василий Валентин, «… из определенного металлического корня, из которого по предопределению Творца должны происходить металлы».

Первичная материя минерального происхождения, с которой надлежало начинать работу, должна была «соединять в себе два тела и семя», то есть два взаимодополняющих начала (мужское и женское — активное и пассивное), и плюс к тому соль.

В своем трактате «Забытое слово» Тревизан пишет о воде следующее: «Вода сама по себе творит все, поскольку она все растворяет, коагулирует все, что сгустилось, и разрывает все без посторонней помощи; в ней самой содержится нечто окрашивающее и окрашенное. Короче говоря, наше творение есть не что иное, как пар и вода, которая все очищает, моет, белит и окрашивает».

Но о какой воде идет речь — о простой ли питьевой? Это весьма сомнительно. Точно так же закрадывается сомнение, когда читаешь в «Книге Латефия» следующий пассаж: «Эта вода есть белый пар, проникающий в совершенные тела и соединяющийся с ними подобно тому, как душа соединяется с телом».

В своей «Книге о естественной философии металлов» Бернар Тревизан поясняет, что, дабы преуспеть в алхимическом делании, необходимо использовать первичную материю, добытую из рудника и находящуюся на стадии двойного минерала: «Наше творение происходит от одного корня и двух ртутных субстанций, взятых совершенно необработанными, извлеченных из рудника цельными и чистыми, соединенных огнем любви».

Если верить Василию Валентину, философский камень сначала бывает твердым, он являет себя в твердой и кристаллизованной форме. Однако, по мере того как его начинают использовать, он даже при обычной температуре размягчается и в конце концов переходит в жидкое состояние — тогда он становится универсальным Меркурием, сияющим в темноте, «точно маленькое солнце». Велик соблазн истолковать это его свойство как радиоактивность. Именно поэтому, повторяем, очень важно всегда воздерживаться от слишком поспешного уподобления средневековых алхимиков нашим современным «дробителям атомов».

Однако трудности интерпретации все более возрастают для историка, когда он осознает тот факт, что средневековые алхимики (и их преемники) предпочитали наслаивать одно на другое два параллельных смысла.

Вот, к примеру, текст «Книги Артефия», в котором второй смысл с очевидностью наслаивается на простое описание конкретного феномена, наблюдаемого в лаборатории (выделение газа): «Но как только он начинает подниматься, он перерождается, заряжается в воздухе, он наполняется в нем жизнью и становится совершенно духовным и нетленным».

Тот же самый пассаж с успехом можно применить к фазе возгонки не на уровне работы с минералами, но в стадии внутренних метаморфоз, кои претерпевала психика алхимика в процессе делания. В нем можно также усматривать аллюзию на одну из наиболее трудных для интерпретации герметических поговорок-рекомендаций: ‹Solve et coagula› («Растворяй и сгущай»). Эта формула, несомненно, означала определенную фазу завершающих трансмутационных операций Великого Делания, но при этом подразумевались также и другие процессы, касавшиеся, очевидно, тайны перемещения тел. Адепт будто бы обретал способность, если он достигал поистине тотального успеха, «растворять» (solvere) свое физическое тело, «сгущая» (coagulare) свою нетелесную, просветленную субстанцию. Именно об этой таинственной двойной метаморфозе («Solve el coagula»), очевидно, идет речь в следующем пассаже того же Артефия: «Именно потому надлежит сублимировать то и другое, то есть тело и дух, чтобы все, что в них есть чистого, возносилось вверх, а все нечистое оседало в процессе бушевания бурного моря».

Чередование фаз Великого Делания, осуществляемого влажным путем, похожим образом описывается всегда и всеми авторами. Этот установившийся порядок можно встретить уже в манускриптах греческих алхимиков, творивших в Александрии. Вот отрывок из труда Синезия:

«Надлежит взять совершенное тело и, поместив его в воду, запереть в стеклянном, тщательно закупоренном доме. [Речь идет о реторте, закрытой печатью Гермеса. ] Этот состав следует переваривать при умеренной температуре, такой, как температура навоза, а затем непрерывно варить на огне до тех пор, пока совершенное тело не перегниет и не разложится до состояния черной материи, после чего надо извлечь его и сублимировать через воду, дабы таким способом оно очистилось от черноты, побелело и, утончившись, достигло предельной чистоты, сделалось летучим и белым как внутри, так и снаружи… Остудив сосуд, ты обнаружишь черные нечистоты на дне перегоревшими и отделившимися от духа и белой квинтэссенции; упомянутые черные нечистоты надлежит выбросить».

 

[12]Так у Ютена: перечислены из двенадцати лишь одиннадцать знаков зодиака

[13]Название «мышьяк» служило другим * обозначением третьего алхимического начала — соли.
*По другой интерпретации, здесь имеется в виду загадочный универсальный растворитель» (алкагест).

Оглавление