_

Необычайно, странно красив был Эшленд в ту ночь, когда я медленно ехал по его улицам в повозке, запряженной двумя лошадьми, вороной и белой. Сидя на тюке сена с арбузной короной на голове и плетью-скипетром в руке, я махал людям, стоявшим вдоль моего пути и хранившим на лицах торжественно-выжидательное выражение. Вокруг разливалось море света: яркая луна, звездное небо, длинные шеренги факелов в руках горожан и костры, горевшие маяками далеко в полях. Смягчая зной, дул редкий в это время года ночной ветерок. Я удивлялся: что такое произошло? Как получилось, что Эшленд в одночасье стал таким привлекательным? И вдруг я понял. Сейчас он выглядел как в свои лучшие времена. Таким он был в те дни, когда сюда приехала моя мама, то есть еще до утраты им своих арбузов, своей истории и всего, что было так дорого этим людям. Таким в ту ночь виделся Эшленд его жителям, и я смотрел на город их глазами. Это был мой подарок эшлендцам — я сделал его одним лишь тем, что стал их королем. Я был потрясен, обнаружив в себе способность так сильно влиять на сознание окружающих, и только это заставляло меня по-прежнему играть роль, предусмотренную фестивальным сценарием.

Я, разумеется, был уже в курсе основных этапов церемонии — об этом рассказывали мне самые разные люди. Меня должны были провезти через город под взглядами всех местных мужчин, женщин и детей, выстроившихся с обеих сторон вдоль пути моего следования. Именно так все и происходило. Некоторые махали мне рукой и улыбались, но большинство просто таращили глаза. В ногах у меня находился холщовый мешок, из которого я время от времени доставал пригоршни высушенных арбузных семян и бросал их куда попало. Детишки кидались собирать семена с мостовой, но при этом никто не издавал ни звука. Весь город погрузился в молчание; лишь цокот копыт отражался эхом от стен домов. Повозка неторопливо миновала здание суда и центральную площадь города, двигаясь к его окраине. Лошади остановились сразу за последними домами — далее простирались пустые, мертвые поля. Я остался сидеть на тюке сена, обдуваемый теплым ветерком.

В отдалении, на фоне темно-синего неба, я разглядел три женские фигуры в белых одеждах — три смутных призрака, колыхавшихся за границей света городских огней. Я поднялся на ноги, но не спешил вылезать из повозки. Итак, вот он, финал. Там, в поле, я должен был завершить королевский обряд и стать спасителем Эшленда. Стук сердца отдавался у меня в висках. Пора было сходить на землю, после чего вокруг меня зажгут огненное кольцо. Затем из полей ко мне явится женщина, пройдет внутрь кольца, возьмет меня за руку и уведет в темноту, где мы с ней будем обладать друг другом. И я наконец стану мужчиной. Я стоял и тоскливо ждал, когда это произойдет.

Предчувствие, что все произойдет не совсем так, как планировалось, впервые возникло у меня при виде приближавшегося к повозке Игги. Он тащил помятую красную канистру, в какие обычно наливают горючее. Я заметил, что он хромает сильнее обычного, а пятен засохшей крови на лице стало больше. Значит, его снова обработали, и обработали на совесть.

— Привет, Томас, — сказал он.

— Привет, Игги.

Под его взглядом я чувствовал себя дураком: увенчанный арбузной коркой и с сухим стеблем, то бишь скипетром, в руке.

— Что ты здесь делаешь, Игги? — спросил я.

Игги улыбнулся, и я увидел, что у него выбит один из передних зубов.

— Огонь, — сказал он. — Нынче я занимаюсь огнем.

— Огонь?

Он кивнул и протянул мне руку, опершись на которую я спустился с повозки.

— Ну, ты же знаешь: огонь вокруг тебя. А это, — он продемонстрировал канистру, — чтобы лучше горело. Керосин. Я слил прилично этого добра, когда все ушли смотреть на парад. Чуешь запах? Огонь будет вон там.

На самом краю поля было выложено кольцо из хвороста футов пятнадцать диаметром. Мы с Игги прошли внутрь кольца и там остановились. Крытая соломой хижина, в которую удалились женщины-призраки, находилась в глубине поля, а эшлендцы толпились поодаль, на границе города. Пламя их факелов колебалось под порывами ветра. Я узнал некоторых людей в первых рядах: там стояли миссис Парсонс и Бетти Харрис, Эл Спигл и Карлтон Снайпс, мальчишка, угадавший число семечек в арбузе, и несколько моих самопровозглашенных отцов. Но моего настоящего отца здесь не было. Мой отец умер, и его пепел был развеян по десяти акрам нашей фермы; при этом часть пепла попала мне в глаза. Теперь я остался последним представителем нашего рода. Я был совсем один, и мне было страшно. Я хотел, чтобы это поскорее закончилось.

— Ты собираешься зажигать или нет? — спросил я, повернувшись к Игги, который, вместо того чтобы заниматься огнем, стоял в круге на виду у всех, переводя взгляд с меня на пляшущие огни факелов и обратно.

Он как будто не сразу меня расслышал, продолжая вертеть головой. Когда он в очередной раз повернулся в мою сторону, я заметил, как ярко блеснули его глаза в узких прорезах век.

— Сейчас зажгу, — сказал он. — Но я подумал, что для начала было бы неплохо помянуть твою маму. — Он шумно втянул воздух и несколько раз моргнул. — Я как раз сейчас о ней думаю.

Я согласно кивнул. Подумать о ней было самое время. Я не мог ее помнить, но слышал о ней массу историй. Теперь я знал ее гораздо лучше, чем прежде. Я многое теперь знал гораздо лучше.

— Я всего лишь хотел быть нормальным человеком, — сказал Игги. — Она сделала все, что могла, чтобы меня спасти, и это ее убило. Она отдала свою жизнь нам обоим, Томас. Ты и я — мы обязаны ей всем. Ты с этим согласен?

Я снова кивнул.

— Как бы я хотел, чтобы она была жива, — сказал я.

Он протянул мне руку, и я ее пожал.

— Хорошо, — сказал он и, прочистив горло, продолжил уже более глубоким и сильным голосом: — Памяти Люси Райдер, твоей мамы, которая была мне другом, — ее памяти я посвящаю этот огонь.

Он извлек из кармана коробок спичек.

— Стань в центре, — сказал он мне, а сам вышел из круга и чиркнул спичкой.

Золотистая вспышка на миг высветила его лицо; он опустился на колени и поднес спичку к хворосту. Тот долго не загорался, и я уже было подумал, что он не загорится вовсе, когда вдруг с затяжным «у-у-ух!» огонь побежал по облитым керосином сучьям и в считаные секунды замкнул кольцо. Пламя поднялось выше моей головы, но очень скоро наполовину осело.

И тогда я увидел ее. Белая фигура приближалась ко мне с противоположной от города стороны. Женщина, которой досталось золотое семечко. Я пока не мог разглядеть, которая из трех вытянула жребий; я видел лишь белую ночную рубашку, подобно луне плывшую над темным полем. Моя рука, в которой я все еще сжимал скипетр, начала мелко дрожать. Что-то текло по моему лицу — не то пот, не то сладкий сок из моей короны. Игги по-прежнему стоял по ту сторону огненного кольца. Проследив за моим взглядом, он повернулся и тоже увидел женщину. Он качнул на прощание головой и двинулся в ту сторону, откуда доносились монотонные песнопения эшлендцев. А я остался наедине с женщиной, подходившей все ближе. У меня перехватило дыхание. Огонь горел ровно; женщина подошла уже совсем близко, но ее лицо все еще было в темноте. Да нет же, она сама была темной! Город вдруг отодвинулся в далекую даль, а здесь не было ничего, кроме женщины, жаркого кольца пламени, и меня, обливающегося потом внутри этого кольца.

Люси не то чтобы прошла через огонь, она скорее через него перепрыгнула, но меня меньше всего заботило это отступление от ритуала. Главное, она была здесь и это была моя женщина.

— Уф! — сказала она, осматривая свои босые ноги и подол рубашки.

Огонь их не задел.

— Ты в порядке? — спросил я.

— В порядке, — сказала она, — хотя было страшновато.

Она огляделась вокруг, словно ожидала увидеть внутри кольца что-то особенное, непохожее на мир снаружи его. Не обнаружив ничего такого, она как будто немного расстроилась. Здесь был только я. Она протянула мне руку, раскрыла ладонь и сказала:

— Вот золотое семечко.

— Входной билет, — сказал я, поочередно глядя на семечко и на ее лицо.

— Непросто было его добыть. Я вывела из игры этих белых девиц там, в хибаре, и сорвала куш. Мне повезло.

Она улыбнулась и подмигнула мне. У нее была чудесная улыбка. Да и все в ней, на мой взгляд, было чудесным. Когда она скрестила на груди руки и встряхнула головой, в каждом движении ее было столько красоты и грации, что у меня закружилась голова. Люси была для меня добрым вестником — само ее появление приносило мне радость. Она шагнула ко мне и посмотрела в глаза. Не мигая.

— Ну вот, я здесь, — сказала она. — Я пришла потому, что хотела прийти. Но я… я не уверена, надо ли прямо сейчас делать то, чего они от нас ждут.

— Я тоже не уверен, — сказал я, почувствовав огромное облегчение.

— Мы вовсе не обязаны это делать, — сказала она.

— Не обязаны, — согласился я.

— Нас с ними ничто не связывает, — сказала она. — Они не пустили бы меня сюда ни за что, будь на то их воля. Так что мы имеем право начать все заново. Мы не обязаны делать то, что не хотим.

— Давай не будем это делать сейчас, а им скажем, что все прошло нормально, — предложил я.

— А если они потребуют доказательства?

— Доказательство — наши с тобой рассказы. Мы с тобой расскажем им одну и ту же историю.

— О’кей, — сказала она. — Тогда давай придумывать историю.

Пока мы отговаривали сами себя от выполнения того, ради чего мы здесь встретились, мы начали потихоньку сближаться. Я вдруг ощутил прикосновение ее упругих грудей, и тут же мы оба сделали движение назад, но отодвинулись лишь на несколько сантиметров.

— Ты так славно пахнешь, — сказал я.

— Всего-навсего дымом.

— Мне нравится этот запах.

— Я тебя совсем не знаю, — сказала она. — И ты меня тоже.

— Все так странно, — сказал я. — А ты прежде никогда?..

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

— Двое людей должны хорошо узнать друг друга, — сказала она. — Особенно если у обоих это в первый раз.

— Я тоже так считаю.

— Вот и хорошо.

— Почему же тогда ты пришла?

— Сама не знаю. У меня было такое чувство, что я должна это сделать. Я почувствовала — не знаю, как это объяснить, — почувствовала, что не могу находиться ни в каком другом месте, кроме как здесь. Ты не принадлежишь этому городу. И я тоже ему не принадлежу. Мы могли бы уехать отсюда вместе.

И тут я поцеловал ее, сам не сознавая, что делаю. Я поцеловал ее, и она не отстранилась. Я притянул ее к себе, и мы обнялись. Мы были уже не теми, что всего минуту назад. Мы подпали под колдовские чары, оказались в самом сердце волшебной истории, и все вокруг нас обрело совершенно особую значимость.

Я скинул рубашку и расстегнул брюки. Люси сделала шаг назад и медленно, одну за другой, опустила бретельки ночной рубашки, а когда рубашка упала на землю и ее прекрасное тело, подобно темному бриллианту, засверкало в отблесках костра, наступил конец света. Во всяком случае, мне так тогда показалось. Внезапно Эшленд погрузился в огненный хаос. Раздался звук, напоминавший взрыв мощной бомбы. Земля задрожала и покрылась трещинами. Ночное небо осветилось как днем, а сам Эшленд стал похож на солнце, свалившееся с неба на землю. Из конца в конец Главной улицы прокатилась волна взрывов и мощных выбросов пламени. Я догадался, что это и был тот самый огонь, о котором говорил Игги. Похоже, он занялся им основательно. Небольшие красные канистры, которыми он обычно пользовался, когда заправлял свою газонокосилку, легко могли превратиться в зажигательные бомбы.

— Ох, Томас, — промолвила Люси.

— Что мы можем сделать? — сказал я. — Весь город в огне.

— Я не об этом, — сказала она, и я увидел, что смотрит она совсем не на город.

Она смотрела на меня. К тому времени мы оба были полностью обнажены. Рядом с нами пылал целый город, а она уставилась на меня, но только не на мое лицо, а гораздо ниже. И я посмотрел туда же.

— Ох!

— Вот и я говорю «ох», — сказала она.

Дальше мы оба не знали, что говорить и что делать. Она шагнула ко мне. Затем она улыбнулась, прищурила глаза и осторожно протянула руку.

— Давай, все нормально, — подбодрил ее я.

Но, едва дотронувшись, она быстро отскочила назад, ибо первого же прикосновения ее руки оказалось достаточно для того, чтобы мое семя неудержимо изверглось на землю. В первый момент я огорченно подумал, что все вышло совсем не так, как должно быть, и уже открыл рот, чтобы извиниться, но внезапно понял: случилось именно то, что должно было случиться, именно то, что было предначертано. И она тоже это поняла. Она вдруг засмеялась и, шагнув в сторону, начала разглядывать почву там, где пролилось мое семя, потому что земля в этом месте неожиданно зашевелилась, и вот уже из нее вынырнули усики растений, которые загибались туда-сюда, искали опору, доползали до огня и поворачивали обратно. А за ними тянулись и сами стебли — тугие и толстые, они ждали только угасания костра, чтобы прорваться в окружающее пространство полей. Вскоре весь пятачок был покрыт таким плотным слоем зелени, что мы вполне могли бы улечься на переплетения стеблей как на постель.

Позади нас уже не звучало пение; его сменили крики ужаса и женский визг. Толпа разбегалась, в панике роняя факелы, которые превращались в новые очаги возгорания. Я в жизни не видел картины более жуткой и в то же время более впечатляющей. Весь город плавал в море огня, на фоне которого я заметил Игги, гордо любовавшегося делом своих рук. Он повернулся ко мне и помахал, как будто говоря: «Смотри, что я сотворил! Это все я, и никто другой!»

Огонь вокруг нас был еще довольно высоким, но колдовские чары уже рассеялись. Люси подобрала ночную рубашку; я вытянул свою одежду из сплетения арбузных стеблей. Мимо нас в поля черными тенями пробегали люди. Никому теперь уже не было дела до нас и до того, чем мы, по их сценарию, должны были заниматься в ночи. Но один человек остановился по ту сторону огненного барьера. Это был Карлтон Снайпс. Я отчетливо видел его лицо, багровое в свете костра. Какое-то время он стоял и смотрел на нас, а затем прошел через пламя внутрь кольца. При этом двигался он даже слишком неторопливо. Отвороты его брюк дымились и тлели, когда он вступил на безопасный пятачок, но по его лицу нельзя было судить о том, получил он ожоги или нет. Если и получил, то вряд ли это заметил. Казалось, никакой огонь не способен преградить ему путь. Одна сторона его лица была черной от копоти, в которой прочертила след скатившаяся по щеке струйка пота. Он посмотрел на Люси пустыми, ничего не выражающими глазами, а потом перевел взгляд на буйную зелень у себя под ногами. Затем он подошел ко мне, и глаза его загорелись дикой ненавистью. Одной рукой он сбил с моей головы арбузную корону, а другой вцепился в воротник моей рубашки, притянув меня к себе с силой, неожиданной в человеке его возраста и телосложения.

— Сначала твоя мать уничтожила наши посевы, — произнес он вибрирующим от ярости голосом, — но этого оказалось недостаточно. Ты пришел вслед за ней, чтобы сделать это!

И он широко взмахнул руками, охватывая этим жестом всю панораму гибели и разрушения и явно возлагая на меня вину за происходящее.

— За что, сынок? — спросил он. — За что?! Никто не просил тебя приезжать в наш город, как никто не просил об этом и ее. Что такого мы вам сделали? Мы жили своей жизнью и никого не трогали. Почему вы не можете просто оставить нас в покое?!

Произнося последние слова, он схватил меня за горло и начал душить. Я попытался оторвать его руки, но они были твердыми как сталь, а я быстро слабел. Я не мог вдохнуть и чувствовал, как кровь все сильнее пульсирует у меня в мозгу, стуча в барабанные перепонки, но тут на помощь пришла Люси, великолепным ударом в челюсть отправившая Снайпса в нокдаун. Он тяжело рухнул на колени; из глаз его лились слезы, а с губ срывались невнятные мольбы о милосердии.

— Как ты посмел? — строго спросила его Люси. — Разве так обращаются с королем?

Там мы его и оставили — стоящим на коленях в кольце огня, с арбузными побегами, обвивающими его лодыжки и бедра. В конце концов, любое, даже неудачное, жертвоприношение все-таки лучше, чем никакого жертвоприношения вообще.

Оглавление