Гагарин

Север внушал нам на своих уроках так: если вдруг какое-то решение вызывает у вас восторг и восхищение собой, притормозите на минуту и подумайте ещё; ибо не исключено, что это восторг смерти. И он подробно объяснял, почему так происходит и какая странная противоречивая животина этот человек; смерть мы воспринимаем как Великое Неизвестное, как самую большую тайну жизни, которую нам – каждому – когда-то предстоит разгадать. И вот предчувствие того, что разгадка близка и осталось только сделать два-три хода… ну и так далее; в общем, вот. Я всё помню, что он нам говорил. Более того, я много раз вспоминал эти вбитые, ввинченные по самый копчик истины – и притормаживал; и это – да – откладывало мою смерть немного на потом.

А вот теперь я этот момент прощёлкал, да и не было вроде бы у меня никаких таких восторгов по отношению к себе, просто, как мне показалось, я что-то стряхнул и почувствовал, что так лучше. Я не знаю, что это было, что так угнетало меня (нет, не угнетало, это неправильное слово; но точнее я сказать не могу; связывало, может быть, прижимало к земле?..). Не только потеря всего на свете; нет, это я осознаю, я могу эту потерю выделить, отграничить, пометить… Нет. Что-то вне этого или сверх этого.

В общем, я принял фатальное решение и начал его исполнять. А Лю мне в этом содействовала по мере всех своих не самых щенячьих сил. Драконщики – они ведь со странностями. Для них тот мирок, в котором они живут, и есть мир в целом, а всё остальное – всего лишь декорация, видимость, мнимость, ненастоящее. Мана, как говорят шаманы. Лю была и драконщицей, и происходила от шаманов. Ак-кам – значит «белый шаман». А пресловутое «лезвие Ак-кама» – ритуальный нож, которым шаман обмахивает себя, отделяя свой реальный мир от маны. Отсекая лишние сущности…

Короче говоря, мы сделали наиглупейшее, что можно себе представить: отправились искать Артура Генриховича, решив (думаю, это была такая отмазка перед здравым смыслом), что никуда специально углубляться не будем, вот пошаримся в окрестностях, и – по штреку, до конца, за Стену.

Да, мы решили уходить за Стену. Я не сказал ещё? Говорю.

Конечно, это было не мудрое решение. Но я и сейчас не представляю себе, какое мудрое решение могло найтись в тех обстоятельствах. Всё, что не приводило к немедленной гибели, могло оказаться мудрым.

Могло и не оказаться.

Как кости лягут.

Я положил в сумку шесть больших зарядов и, сколько поместилось, маленьких; отмотал от бухты несколько метров огнепроводного шнура, повесил его на ремень; фитили же, торчащие из зарядов, я существенно укоротил, рассудив, что в нашем положении главное – это бросить и отбежать, а не спрятаться в надёжном укрытии… С другой стороны, и я, и Лю отлично понимали, что если дойдёт до метания взрывпакетов, значит, всё совсем плохо и выжить нам вряд ли удастся.

Она уже рассказывала про отложенный страх смерти? Про дракона и молнию? Тогда я не буду. У меня история не такая интересная… и, поймите меня правильно, она не из тех, которые вообще стоит рассказывать.

Да… В тот час, принимая решения и обсуждая дальнейшие действия, мы абсолютно спокойно и холодно говорили, что вот можем и умереть, и вообще шансы невелики, но уж какие есть.

Возможно, в темноте подобное говорить как-то легче…

Отойдя буквально на тридцать метров от железного ящика, мы увидели впереди неяркий жёлтый отсвет, лежащий на полу. И тут же запахло едой.

Мы подкрались, стараясь двигаться совершенно бесшумно, поближе к свету. Вскоре стало понятно, что свет выбивается из щелей: правая стена штрека была не каменной, а деревянной, щитовой. Я несколько секунд осознавал увиденное, а потом догадался посмотреть вверх. Свода над головой не было. Штрек закончился – вернее, отсюда он начинался. Откуда-то доносился звук капели. Мы вышли снова в естественную пещеру. А то, что я принял за деревянный щит, прикрывающий стену штрека, было стеной небольшого барака с окнами, забитыми тонким листовым железом.

Я повернулся было к Лю, и в этот момент меня ослепило. Распахнулась дверь. Мы её не заметили и остановились именно перед нею. Возник сияющий прямоугольник – и в нём силуэт человека, размытый и изъеденный светом.

– Здравствуйте, – вежливо сказала Лю. Я не видел, но чувствовал локтем, что она направляет ствол своего дротикового ружья прямо в живот этому, распахнувшему дверь. – Скажите, где мы можем найти Артура Ак-кама?

Я видел, как он наклонил голову. Наверное, всматривался.

– Дети, что ли? Ну, заходите. Минут через двадцать…

Он сделал шаг назад, пропуская нас.

Я вошёл первым. Лю, не опуская ружья, за мной.

Пахло очень вкусно. Обалденно вкусно.

– Садитесь вон…

Глаза мои уже начали видеть. Света – всего лишь голая вакуумная лампочка под потолком. Два стола со скамейками, плита, полки с какими-то горшками… И человек, впустивший нас, – невысокий крепыш, то ли лысый, то ли выбритый, в белой поварской куртке.

– Суп будете?

– А… через двадцать минут… будет что? – спросила Лю сдавленным голосом.

– Привезут его. Если к тому времени управятся, конечно.

– Почему – привезут? С ним что-то случилось?

– А вы не знаете, что ли? Обе ноги сломал, не ходит пока… Эй. А вы давно не виделись?

– Да, уже порядочно…

– Эй, – сказал человек в белой куртке. – Эй! Вы ведь?..

И тут он наконец заметил ружьё.

– Скажите отцу, что заходила Люсьена, – сказала Люсьена. – Пусть выздоравливает. Я его найду. Пойдём, Гагарин.

– Сейчас, – сказал я. Достал из сумки малый заряд. Показал его повару (наверное, это был повар; скорее всего, повар). – Знаете, что это? Я прикреплю его с той стороны двери. Если попробуете открыть, взорвётся. Ясно?

Он смотрел на меня остановившимися глазами. Круглыми и белыми, как шарики для пинг-понга.

– Ясно? – повторил я.

Он судорожно кивнул.

Мы вышли. Я повозился у двери. Никакой взрывчатки я не закреплял, понятное дело, но куском огнепроводного шнура связал проушины для подвесного замка.

– Бегом, – сказала Лю. По голосу можно было подумать, что она совершенно спокойна.

Но я уже и сам услышал шаги. Много шагов.

Ступая как можно тише, мы на ощупь уходили вглубь штрека. Не знаю, как далеко мы отдалились – казалось, что это бег во сне, только перебираешь ногами, и ничего более…

И вдруг и у меня, и у неё оглушительно заверещали планшеты.

Оглавление