Глава 11

Letyshops [lifetime]
Letyshops [lifetime]

В институт свой Герой теперь заглядывал редко. Именно — заглядывал, потому что денег там с трудом наскребали на зарплату, а работы все остановились: научные работы, когда для них требуется большее, чем перо и бумага, дорогостоящее удовольствие. Да и не интересовала больше Героя его будущая чахлая докторская.

Поэтому вставал он довольно поздно. Планов больше никаких не было и не могло быть — кроме планов свиданий. Денег почти не оставалось тоже. И получалось, что иного выхода, кроме как идти на содержание к Джулии, фактически и не имеется. Разве что обставить это под любовный союз. И небрежно отворачиваться, когда она платит.

Можно — не к Джулии. Но Джулия, по крайней мере, все-таки наделена достаточным юмором и не пыталась до сих пор его унижать. Да и питал он к ней вполне положительные чувства, и внешне вполне соответствует — не стыдно с нею показаться. Зажить с нею — совсем не то, что продаться какой-нибудь сластолюбивой старухе.

Ну или сделаться поденщиком при новой жизни: наняться грузчиком, охранником, вспомнив свои успехи в самбо, пойти в челноки. Извозом тоже можно прокормиться.

Все эти мыслимые занятия казались Герою почти такими же дикими, как если бы ему предложили выйти на паперть с протянутой рукой. Герой Братеев грузчик?! Герой Братеев — охранник?! Даже альфонсом быть лучше: можно разыгрывать физика, слегка отдалившегося от дел.

Много раз он читал и слышал про ученых, писателей, артистов, потерпевших полный крах при новой жизни, но как-то не сознавал до конца, что крахнуться может и он сам.

Чего проще: набрать номер, позвонить Джулии — и начнется вполне благополучная жизнь при ней. Возможно, она и какую-нибудь работенку по уму ему подыщет, чтобы не только сопровождал в рестораны. Он может быть рекламным агентом. Как это? «По связям с общественностью»! Джулия ведь занимается ремонтом квартир для богатых, «Еврокомфорт», видите ли, — значит, он способен принимать клиентов, показывать им всякие каталоги, убеждать, что итальянская плитка лучше шведской — или наоборот. Кругом слышно, как вчерашние доценты, а равно актеры, нашли работу в фирме, получают баксов по двести и даже больше. Всего-то мешала Герою привычка думать, что работа имеет смысл помимо зарплаты, должна быть интересна сама по себе. Даже его официальная работа в институте имела свой скромный смысл, не говоря уж о вечерних бдениях, когда он прикидывал варианты, как поймать убегающее от протона нейтрино.

Герой не очень выспался, развлекаемый унылыми мыслями, но и валяться больше не хотелось: встанешь, начнешь заниматься привычными мелкими делами — и отвлечешься.

Он встал наконец и отправился естественным ходом в уборную. Живя один, он никогда не закрывал дверь за собой — если только не ночевала у него дама. Совершая необходимый утренний процесс, он рассеянно взглянул на конечный продукт, выработанный за ночь почками, — и словно бы увидел нежданное привидение: из него вытекала чистая кровь. По крайней мере — на вид.

И ведь никаких болей. Не взглянул бы — ничего бы и не заметил. Любопытство естествоиспытателя помогло.

В чем Герой до сих пор ни разу не усомнился — так это в своем здоровье. В гениальности иногда сомневался и раньше, хотя быстро прогонял сомнения, но в здоровье — ни разу!

И вот — чистая кровь, но вытекает отнюдь не из вены. Это было возмутительно!

Потом явилась мысль более практическая: если так обильно будет течь чистая кровь, можно и истечь!

Герой почему-то не испугался такой перспективы, он просто просчитал вариант.

Когда слишком сильно течет кровь, принято вызывать «скорую». Но делать это не хотелось. Потому что Герой, как сотрудник приличного института, пользовался скромной привилегией: он был прикреплен к специальной поликлинике научных работников. А эта поликлиника была связана с какой-то больницей — Герой и не знал толком, с какой, но известно было, что больница из тех, что почище. А вызовешь «скорую» — она увезет по собственному усмотрению — неизвестно куда.

И он решил сам доехать до поликлиники. Закружится по дороге голова от кровоистечения — ну пусть закружится. Пока не кружилась.

Герой оделся, взял паспорт и двинулся.

Доехал он благополучно.

По дороге он не мог не думать, почему же вдруг потекла кровь. В меру своего медицинского невежества он решил, что у него вырос камень и протаранил сосуд. Правда, от камней, говорят, люди корчатся в колике, но, значит, ему повезло.

Чем хороша своя специальная поликлиника — там все служащие внимательные и вежливые. Чувствуешь себя человеком, а не надоедливой болеющей единицей. Поэтому Герой и хотел в такую же избранную больницу — а не неизвестно куда.

Неизбежность больницы он уже принял как данность. А ведь час назад у него и в мыслях не было!

Правда, нельзя сказать, что больница разрушала предстоящие планы. Планов-то и не было, ничего в ближайшее время не предстояло. Что непривычно и удивительно. Или — унизительно. Зато теперь возвышенный вопрос: «как жить дальше?!», только что лишавший его покоя, несколько отодвигается: он болен и просит проблемами пока не тревожить!..

Врач оказалась женщиной. И довольно молодой. Так что Герой сразу взял неофициальный тон, почти интимный.

— Меня привела к вам исключительно любознательность. Если бы я не поинтересовался, что из меня вытекает, так бы ничего и не узнал про себя.

— Ученые и должны быть любознательны. А вы на УЗИ когда-нибудь бывали?

— Я и не знаю, что это такое. Уз я до сих пор старался избегать, а УЗИ…

— УЗИ избегать не надо. Тем более такому любознательному физику. Вот вы сейчас и отправляйтесь.

— А это не больно?

— Какой вы нежный! Нет, это даже не укол.

И сама проводила Героя до соответствующего кабинета, что Герой отнес на счет своих невольных чар.

В следующем кабинете его уложили, и другая молодая женщина стала водить по телу чем-то вроде телефонной трубки. Более приятного способа исследования и придумать было нельзя.

Красивая узистка смотрела в монитор и диктовала сестре:

— Правая почка без изменений, печень без изменений, паренхима нормальная, левая почка… левая почка…

Она умолкла.

— Ну хорошо, — сказала узистка после долгой паузы. — Вставайте. Я сообщу все вашему лечащему доктору.

Такое внезапное умолчание было абсолютно красноречиво. Врачи говорят вслух обо всем — об инфарктах, кровоизлияниях в мозг — обо всем, кроме…

Значит, там опухоль.

У него — опухоль. В нем.

Герой быстро это сообразил, но остался так же равнодушен, как час или два назад, когда усмотрел неподобающую месту кровь.

— Спасибо, — сказал он бодро и улыбнулся узистке. — У вас очень приятная процедура. Так что, даст бог, не в последний.

— Желаю вам, — как-то смущенно ответствовала докторша.

Наверное, она подумала, что он ничего не понял, потому и излучает оптимистические улыбки.

Герой вернулся в первоначальный кабинет.

— Да, дело такое, — протянула первая докторша. — Надо вас срочно госпитализировать. Когда такая гематурия, это достаточно само по себе. Сейчас вызовем транспорт.

— А — куда? Мне важны условия. Я не люблю лежать в коридоре.

— Что вы, какой коридор! Направим вас в хорошую больницу. Новую, с маленькими палатами. И специалисты там. Наверное, потребуется операция, они всё отлично вам сделают.

Другой бы стал судорожно расспрашивать: «Доктор, а что со мной?! А зачем операция?!» Но Герой не задавал ненужных вопросов: все ведь совершенно ясно.

— Транспорт можно не вызывать. Дайте направление, я доеду сам. Я на своем транспорте.

— На каком на своем! Вы с ума сошли! Скажите спасибо, если мы вас на носилки не уложим! Мы вас по «скорой» госпитализируем, вас никто и не примет без сопровождающего фельдшера. Такой самодеятельности я еще не слыхала! Странно, что у вас голова не кружится.

— Только слегка, от знакомства с вами.

— Нашли место для глупостей, — смягчилась докторша. — Сначала надо выздороветь, а потом болтать.

— Постараюсь. Теперь у меня будет цель, зачем выздоравливать.

— Как будто без этого нет у вас цели. В вашем возрасте.

Ну не отвечать же с надрывом: «Нет у меня цели! Не осталось!»

— Новая цель никогда не помешает. Воодушевит.

Вниз с фельдшером он спустился вопреки угрозам докторши своим ходом. Предупредил в регистратуре:

— Если будут интересоваться брошенным «саабом», то его не террористы оставили, а я: Герой Григорьевич Братеев. Пометьте где-нибудь. Кто же знал, что я другим транспортом уеду.

А ведь знал, когда ехал сюда, приготовился к больнице. Знал — по почему-то не сообразил. А что было делать? Срочно звонить Джулии, чтобы отвезла? К себе уже дня три не звал, а как понадобилась в роли транспортерши — испуганно призывать?

В приемном покое его бодрый вид вызвал определенное недоверие. Что за жизнерадостный больной, зачем привезли такого?! Его попросили наполнить предоставленную на такой случай майонезную баночку. Герой исполнил — и с гордостью предъявил: жидкость была интенсивного цвета хорошего каберне. Он почувствовал свою, если уместно в таком положении, избранность: у всех получается светленький рислинг, а у него — каберне! Дальнейшие вопросы отпали, кроме одного:

— А полис у вас с собой?

Когда требуют такого рода бумаги, Герой всегда теряется. И тон у него сразу поменялся. Только что гордился он своим исключительным конечным продуктом — и вот ощутил свою же малость и неполноценность:

— Нет. Вот я паспорт захватил.

— Без полиса теперь ни шагу.

— Меня же из поликлиники увезли, я не думал… — нашелся он, хотя думал, на самом деле: паспорт-то взял!

— Ну, попросите, чтобы жена привезла.

— Непременно, попрошу, — заверил он, не уточняя, что не женат.

Значит, придется просить Любку. У нее есть свой запасной ключ, которым она клятвенно обещала не пользоваться без крайней необходимости, и до сих пор слово держала, смиренно звонила при посещениях, и ей можно объяснить, где искать этот полис. Где-то в самой глубине стола, куда Герой когда-то засунул еще одну, как казалось, лишнюю бумажку.

А так неприятно сообщать Любке о своем внезапном позоре — потому что изъян в здоровье выглядел позором для него, всегда безупречного телом. Но все равно ведь не скроешь: его уложили сюда явно не на три дня.

Лифт вознес его на восьмой этаж, и он вошел в свое новое жилье больничную палату на четыре койки. Из дому он догадался захватить пасту и зубную щетку, забыв почему-то мыло, но главным его имуществом была трубка символ непрерывной связи с внешним миром.

— Здравствуйте, — сказал он отчетливо. — Я к вам.

«И примкнувший к ним». Вот не мог он еще вчера вообразить, что примкнет к троим весьма пожилым больным.

На него взглянули равнодушно. Никто не представился, и Герой тоже не стал представляться. Сестра-хозяйка плюхнула на пустую койку стопку белья, и у него сразу появилось занятие: застелить свое новое ложе. А застелив, потоптался и лег, не раздеваясь, поверх одеяла. Просто потому, что больше нечего было делать.

Ну что ж, в больницу он лег. Удастся ли из больницы встать?

Но вскоре явились и врачи. Двое. Старший, весь седой, еще не осмотрев нового пациента, уже смотрел понимающе и грустно.

Пощупав Герою в подреберье, он сказал тихо и бережно:

— Еще пообследуем, конечно, но думаю, что придется вам почку удалять.

— Я так и думал, — бодро сообщил Герой.

Ничего другого он и не мог думать после красноречивых умолчаний в поликлинике.

— Ну а пока гемостатическую терапию, — отнесся тот к младшему коллеге.

Младший кивнул и сделал пометку.

— Завтра освободится место, переведу вас в свою палату, — пообещал он. — Я буду вас вести. Меня зовут Арнольд Александрович.

Герой присел и изобразил полупоклон. Ему было безразлично, в какой палате лежать.

Вот и всё. Две минуты на весь осмотр. Или — одна.

Чтобы не тревожить соседей, он вышел в коридор и позвонил. Сначала Любке.

— В больницу отвезли?! Ну ты даешь! А чего ожидать другого? При твоей дикой жизни! Будет теперь время подумать и покаяться.

Не алкоголик он, не наркоман, ни разу даже гоноррею не подхватил, а послушать Любку на досуге, он — чудовище беспутства. Это бы еще ладно, но особенно противно было слышать пожелание покаяться. Любка ударилась в модное православие, замаливает грехи и хотела бы, чтобы брат тоже окрестился и ходил целовать попам руки. А его тошнит от этой елейной ханжеской публики!

Любка обещала приехать сегодня же, — как же, спешит выполнять свой сестринский и христианский долг. Сразу же позвонил и Джулии. Они ведь и собирались созвониться при последней встрече. А если узнает о его болезни от Любки — совсем обидится. А узнать может: что-то больно тесно они подружились с первого взгляда.

Джулия отреагировала деловито:

— Что тебе привезти? Телевизор маленький?

— Нет-нет, только этого шума мне здесь не хватало.

— Тогда — плейер.

— Плейер — пожалуй.

— Хорошо. Почитать чего-нибудь?

Читать Герою не хотелось. Хотя была одна книга. Вернее — журнал. Давно читал странную повесть. Или не повесть. Вроде исповеди. Только что прочитал исповедь Бори Кулича, а несколько лет назад читал тоже — исповедь… Но он не помнил ни автора, ни номера журнала.

— Нет. Ну газеты разве что.

— Ладно, накуплю тебе бульварной прессы — для разгрузки головы. Чтобы дурацкие мысли не заводились.

Он не стал уверять ее, что никакими дурацкими мыслями не страдает: ведь принято считать, что человек должен бояться опухоли больше, чем бандита в темной подворотне.

Он улегся снова.

А ведь и в самом деле полагалось бы ему впасть в панику. Ведь нашлась в нем опухоль! Опухоль — почти синоним рака. Можно сказать, готовится смертный приговор. Почти смертный. А ему все равно. Искренне все равно, он не притворялся перед самим собой.

Если бы он оставался в собственном представлении гением и завтрашним благодетелем человечества, жутко обидно было бы умереть, не успев… И тогда бы неизбежно последовала депрессия, тогда бы Герой, если бы и сдержался внешне, внутренне бы рыдал и сетовал на несправедливость судьбы. А так ничего интересного впереди не предвиделось. Так что жить дальше сделалось просто неинтересно. Ну — умереть. Или — не умереть. А какая разница? Он никогда не жил только ради минутных ощущений, даже самых приятных. Впечатления развлекали его, но мало. Как вообразил он, пожалуй, уже в пятом классе, а то и раньше, что он — величайший гений, созданный для всемирной славы, так с этим и остался. Вырос с тех пор, но внутренне не изменился. Был отличником в школе, а потом должен был стать отличником во всемирном масштабе — вот и вся разница. Как бросал оземь хулиганов, так должен был торжествовать над любыми соперниками и во взрослой жизни.

А кстати, на тренировках ведь бросали на жесткий ковер и его. Не тогда ли, приложившись спиной, он посеял зародыш опухоли в своей почке? Бывает же, что опухоли возникают на месте удара. В общем, теперь это безразлично, но причинно-следственная связь получилась бы забавной: хотел торжествовать над противниками — и заработал на этом рак, который готов восторжествовать над ним.

Но все равно он бы не отказался от потребности — торжествовать. А как можно жить иначе? Быть как все — все равно что вовсе не быть. Герой этим жил и дышал с детства. Быть первым — или никаким.

Если бы Герой жил во времена монархии, каждая минута жизни была бы ему невыносима. Как можно жить в качестве подданного, над которым каждую минуту властен царь или король?! Имея в виду, конечно, абсолютного монарха, властного в животе и смерти своих подданных, а не современного декоративного европейского короля. При абсолютной монархии полноценно живет только один человек — самодержец. И только самодержцем стоит быть. Стоит жить. А как существовать, будучи одним из безымянной массы, клеточкой пушечного мяса?! Герой когда-то разглядывал фотоальбом — похороны Александра II. Тогда фотография уже была достаточно продвинута, и картины получились очень натуральные. И сравнить с тем, как закапывают какого-нибудь солдата — в точности как бездомную собаку. Так зачем живет такой солдат, зачем живет любой подданный, которым самовольно и своенравно может распоряжаться царь?! В конце концов, такое устройство вполне аналогично муравейнику, где самостоятельным существом можно считать только царицу, а прочие муравьи — фактически клетки единого организма. При абсолютной монархии и все подданные — всего лишь клетки единого организма и ценны не более.

При демократии хотя бы формально каждая личность равноценна. Ложь, конечно: быть безымянным рядовым — участь почти такая же безнадежная и при формальной демократии, достаточно посмотреть, как хоронили безымянных солдат в Афгане или теперь в Чечне — снова как бездомных собак. Многие вообще остались неопознанными. Интересный итог жизни — неопознанный труп. Зачем было жить в таком случае?!.. Но при демократии расширяется спектр возможностей. При самодержавии вершина всего одна, при демократии их несколько. Даже чемпионат в каком-нибудь популярном виде — самостоятельная вершина, пик иерархии, к которому стремятся все собратья по спорту. Благодетель человечества, первооткрыватель нового способа связи или нового вида энергии — тоже на своей вершине.

Быть первым — или никаким. Это так понятно. Став никаким, Герой потерял возможность страшиться за свою жизнь. Что еще хорошо, он свободен от привязанностей. Ведь чем утешают себя бесчисленные безымянные никакие: они должны жить, потому что нужны детям, женам, даже любимым собакам и кошкам. Вот и милая бабуля, между прочим, должна жить подольше, потому что без нее плохо придется ее дорогой Мавроде; Мавродю, откровенно говоря, после нее могут просто усыпить или — в лучшем случае — выкинуть на улицу. Значит, бабуля наполовину живет ради своей Мавроди. А когда погиб очередной майор в Чечне, что первое сказали в новостях? «Отец троих детей!» Значит, сам по себе он не очень-то и ценен, но обездолены дети, сделались сиротами. Детей жалко, а не майора, ради них он живет. Потому что дети — еще не проявлены, еще не умерла надежда, что они добьются чего-то, сделаются самоценны; а нет — надежда перенесется на их детей… И все признают такую шкалу. А Герой, как и в пятом классе, по-прежнему живет только ради себя, у него ни детей, ни жены, ни собаки, никто не осиротеет. Оставайся он гением и благодетелем, он был бы самоценен: когда достаточно молодым умер великий Карузо, никто не сказал, что остались маленькие дети. Или — не остались. И вообще, были ли у Карузо дети? Он ценен сам по себе. Эйнштейн, столь нелюбимый Борей Куличом, ценен сам по себе, а не как опекун и защитник своих детей. Вот чего всегда хотел Герой: чтобы его ценили самого по себе, а не как защитника своего сына или любимой собаки, которые иначе осиротеют. Кстати, у очень многих великих людей дети как-то не сложились в жизни. У Ленина и Гитлера, — как бы к ним ни относиться, но историю они повернули на свой лад, — детей не было. У Сталина были — и все как один несчастны, потому что быть сыном великого человека — бремя почти невыносимое. У Пушкина дети были, у Лермонтова — нет, так же как у Некрасова, Блока. Великим людям есть что предъявить в итоге, а всем прочим — нечего, разве что детей.

И получилось, что на удивление вовремя он лишился иллюзий относительно своей гениальности. Можно быстренько состряпать очень складную гипотезу: подсознание знает о состоянии внутренностей, оно нащупало уже зреющую опухоль — и вовремя подкинуло бодрствующему разуму разочарование в собственной великой миссии. Чтобы не страшно было узнать о своем раке, чтобы быть готовым умереть вполне равнодушно.

«Приходите на обед!» — послышалось объявление прямо над головой. Ого, больница настолько продвинута, что имеется радиосвязь в палатах. Соседи зашевелились. Каждый брал с собой тарелку и ложку.

— А что, тут нужно свою посуду иметь? — удивился Герой.

— Да, иначе есть не дадут, — в ответе послышалось какое-то злорадное удовольствие: мол, вот до чего довели страну.

Герой все-таки пошел беспосудно, потому что вдруг активно захотел есть. И на первый раз был наделен казенной тарелкой и ложкой. Смилостивилась очень толстая, хотя еще совсем молодая буфетчица: опасное производство у бедняжки, вот она и страдает.

Оглавление