Глава 3. Токийский экспресс

1

Захват острова Рождества ознаменовал окончание первой фазы японских операций в юго-восточной Азии. Более чем на месяц на Тихом океане наступило затишье.

3 апреля мой корабль, отконвоировав в Сурабаю подбитый легкий крейсер «Нака», присоединился к главным силам японского флота в Яванском море. На следующий день мы пришли в Батавию, а затем отправились в Макассар, где в течение пяти дней приводили в порядок материальную часть. Я разрешил своим матросам посменное увольнение на берег. Город, немного приутихший в период боев, теперь жил обычной мирной жизнью. Расцветала торговля. Лавки и магазины были наполнены таким разнообразием товаров, какого мы не видели и в Японии даже в мирное время.

После войны у многих японцев почему-то сложилось мнение, что Япония хотела заключить мир с союзниками весной 1942 года на приемлемых для обеих сторон условиях, что было бы, конечно, лучше безоговорочной капитуляции в 1945 году. Могу авторитетно заявить, что о мире в 1942 году никто из японских военных и политических руководителей даже не думал. Напротив, почти все высшие руководители вооруженных сил рассматривали оккупацию юго-восточной Азии как постоянную и вечную, твердо считая, что Япония, захватив эти районы с богатейшими ресурсами, стала абсолютно непобедимой.

Из Макассара мы вернулись в Сурабаю и, наконец, 17 апреля получили долгожданный приказ возвращаться домой — в Японию. Экипаж моего эсминца не скрывал своего ликования. Старослужащие матросы, надеясь на быстрое окончание войны, мечтали о демобилизации и возвращении к гражданской жизни. Офицеры предвкушали встречу с семьями.

Когда на горизонте появились зеленые холмы наших родных островов, на всех кораблях экипажи громко выражали свою радость.

2 мая «Амацукадзе» и другие эсминцы ошвартовались на своей родной базе в Куре. Сотни маленьких, утопающих в зелени островков, разбросанных по Внутреннему морю, выглядели мирно, гостеприимно и прекрасно. Мы пропустили цветение сакуры в начале апреля, но молодые листочки, покрывшие вишневые деревца, доставили нам такое же наслаждение, что и цветы.

На следующий день после прибытия я приказал открыть корабельную лавку и, сведя требования службы к минимуму, старался обеспечить отдых для всех. Мой старпом — капитан-лейтенант Горо Ивабучи — был отправлен в город для организации корабельного банкета. В ресторане Морисавы он заказал банкет на двести сорок персон. Владелец ресторана предупредил, что поскольку многие корабли заказывают сейчас в городе подобные банкеты, еды в ресторане будет мало, но зато выпивки вдоволь.

На «Амацукадзе» все взвыли от восторга, узнав о предстоящем банкете. Жребий определил десять несчастных, которым суждено было остаться на вахте. Все остальные в 17:00 сошли на берег. Улицы Куре были буквально заполнены моряками с различных кораблей.

Предупрежденные владельцем ресторана о трудностях с закуской, мы захватили с собой из корабельных запасов большое количество разных консервов. Весь наш экипаж обслуживали всего пять гейш. Они старались как могли, поднося нам еду и напитки, пели и танцевали, стараясь ублажить двести сорок гостей. Вскоре под действием спиртного на помощь к ним пришли наши матросы, также начавшие петь и плясать. И, разумеется, почти все мои подчиненные подходили ко мне с индивидуальным тостом, как того требовала древняя национальная традиция.

Не знаю, сколько мне пришлось выпить, но я героически продержался до конца банкета, который закончился около полуночи.

На следующий день все мои моряки получили отпуск домой на срок от трех до шести суток. Первая треть экипажа съехала на берег в тот же день. Я сам выехал домой ночным поездом, который пришел в Камакуру рано утром 4 мая. Мое сердце радостно билось, когда еще из окна вагона я увидел зеленые кроны сосен над крышами домов и храмов древнего города.

На платформе меня встречала семья. Маленький Микито, которому уже было почти три года, сидя на руках у матери, кричал: «Папа! Папа!» Слезы счастья блестели на глазах моей жены и дочерей: двенадцатилетней Юко и девятилетней Кейко.

Хотя наш дом находился всего в 20 минутах ходьбы от станции, мне захотелось для пущей торжественности проделать этот путь на такси. Дети страшно обрадовались, поскольку им очень редко приходилось ездить на автомобиле.

Дома я прежде всего стал распаковывать подарки, которые я напокупал в далеких южных странах. Дети завизжали от радости при виде шоколада, который в Японии стал уже большой редкостью.

Вечером наш сосед, господин Танзан Исибаши, пригласил нас с женой к себе на обед. Исибаши был редактором и издателем журнала «Тойо Кейзай» («Восточный экономист»), Я знал его как человека редких знаний и мудрости, но, конечно, и помыслить не мог, что он однажды станет премьер-министром Японии.

Насладившись обедом, мы с чашечками саке уединились в кабинете хозяина. Как экономист Исибаши горел желанием выяснить обстановку в юго-восточной Азии, как говорится, из первых рук.

— Достаточно ли силен наш флот, — спросил он, — чтобы контролировать столь огромный район и обеспечить Японию богатейшими запасами стратегического сырья?

В разговоре с человеком такого калибра было бы глупо даже попытаться скрыть правду.

— Мы выиграли серию сражений, — признался я, — только потому, что противник совершил гораздо больше промахов и глупостей, чем мы. Но, вы знаете не хуже меня, сколь огромны промышленно-производственные возможности наших врагов. В этой войне очень мало пространства остается для оптимизма в пользу нашей страны.

Мне показалось, что хозяин был ошеломлен услышанным. Цензура работала настолько четко, что никто ничего не знал об истинном положении дел на театре военных действий.

Через четыре дня после моего возвращения в Куре штаб Объединенного флота прислал приказ о новых назначениях для офицеров и многих членов экипажа моего эсминца. Практически все мои офицеры и половина старшин и матросов переводилась на другие корабли. Ко мне же направлялись новые офицеры и новобранцы-матросы. Видя, как наиболее опытные и обстрелянные офицеры и матросы покидают эсминец, я никак не мог взять в толк, чем руководствуется штаб флота, разбивая сплавленные, прошедшие бои экипажи. Другие командиры удивлялись этому обстоятельству не меньше меня. Теперь мне нужно было потратить минимум два месяца на учения, чтобы создать из вновь прибывших какое-то подобие экипажа боевого корабля, которому предстояло вернуться на театр военных действий.

Когда 20 мая был получен оперативный план захвата атолла Мидуэй, первой моей мыслью было то, что все в штабе Объединенного флота сошли с ума одновременно. Этой новостью со мной конфиденциально подселился адмирал Танака. Я пришел в ужас.

— Что это означает, господин адмирал? — заикаясь от волнения, спросил я. — Мы же совершенно небоеспособны с нашими новыми командами!

— Тсс, — уныло прервал меня Танака. — Я еще точно ничего не знаю и надеюсь, что это все слухи.

Тем не менее, буквально на следующий день, 21 мая, вся флотилия адмирала Танака — один крейсер и шесть эсминцев — получила приказ немедленно выйти из Куре и следовать на остров Сайпан, где и ожидать дальнейших приказов.

На следующий день после выхода из Куре я, находясь в рубке, услышал чьи-то злобные крики на палубе и звуки, напоминающие драку. Я выскочил на крыло мостика и увидел, как лейтенант Кацуе Шимицу бьет кулаками по лицу стоявшего по стойке смирно матроса, чье лицо уже распухло от ударов.

— Что происходит?! — в гневе крикнул я.

Лейтенант Шимицу — новый артиллерийский офицер — повернулся ко мне с горящими от злости глазами.

— Командир, — доложил он, — этот матрос прошел мимо меня, не отдав чести. Я наказываю его за это.

Я был ошеломлен, увидев, что наказываемым матросом был наш лучший сигнальщик Икеда, поощренный специальным приказом за обнаружение вражеской подводной лодки у Сурабаи.

— Это правда? — спросил я его.

— Да, командир, — прошептал он распухшими губами. Я разрешил ему идти, а лейтенанта Шимицу пригласил к себе в каюту. Тот сжал зубы, но последовал за мной, не сказав ни слова. Эта сцена просто вывела меня из себя, но я пытался сдержаться. Разрешив лейтенанту сесть, я сказал:

— Шимицу, можете курить, если хотите. Это будет разговор между двумя мужчинами, а не между командиром корабля и его артиллерийским офицером. Я не хочу критиковать вас или брать под защиту нарушившего устав матроса. Но я хочу ясно вам заявить, что не являюсь сторонником поддержания дисциплины методами рукоприкладства. Я не знаю какие методы насаждал ваш бывший командир, но я твердо убежден, что экипаж эсминца должен жить и воевать единой семьей, связанной между собой гармонией и дружбой.

По лицу Шимицу я видел, что хотя он и выглядит расстроенным, но мои слова его совсем не убедили.

— Обеспечить на корабле настоящий порядок и несение службы не легко, — продолжал я, — но я желаю добиться этого без применения мер физического воздействия. Возможно, это трудно, но только такой метод способен принести желаемые результаты в военное время. Если для вас это слишком трудно, то в следующий раз, когда вы столкнетесь с необходимостью наказания подчиненных, докладывайте лично мне, и я буду принимать окончательное решение.

Шимицу смотрел на носки своих ботинок, но не отвечал ничего.

Я позвонил, вызвал рассыльного и приказал ему пригласить ко мне всех командиров боевых частей. Все они были в числе вновь прибывших на корабль: капитан-лейтенант Сигео Фудзисава — командир электромеханической боевой части, старший лейтенант Масатоси Миеси — командир минно-торпедной боевой части и капитан-лейтенант Кинджуро Мацумото — командир штурманской боевой части. Все они были встревожены внезапным вызовом и молча стояли у дверей каюты.

— Я только что видел, — объявил я, — как Шимицу бил матроса. Поскольку он делал это совершенно открыто, я могу прийти к выводу, что подобные вещи стали обычными на корабле. Я хочу вам официально заявить, что не потерплю ничего подобного на своем эсминце и требую эту практику немедленно прекратить. Все. Можете быть свободны!

Офицеры ушли, и я остался в каюте в совершенно порченном настроении, которое можно было сравнить и приступом бессильной злости. Разве можно идти в бой матросами, которых бьют и унижают по любому поводу? Я вспомнил, как меня самого били на первом курсе училища, и как это навсегда несмываемой горечью отлеглось в моей памяти. Ведь избивая матроса, прежде всего выбиваешь из него любую инициативу, без которой невозможна боевая служба на военном корабле, особенно на эскадренном миноносце, где любая неслаженность, любое промедление на доли секунды могут привести к гибели корабля и всего экипажа. Я решил использовать каждую свободную минуту для инспекции боевых частей и матросских кубриков, чтобы убедиться, что мой приказ выполняется. Мне еще приходилось слышать офицерскую ругань, но случаев рукоприкладства вроде больше не было.

Мы прошли 1400 миль со скоростью 20 узлов и утром 25 мая пришли на Сайпан. В бухте острова мы застали шестнадцать транспортов, которые пришли с острова Трук, имея на борту 3000 солдат и 2800 морских пехотинцев. План операции по захвату Мидуэя начал осуществляться 26 мая 1942 года. На следующий день, 27 мая, из Внутреннего моря к Мидуэю вышло мощное оперативное соединение авианосцев адмирала Нагумо. Вечером 28 мая наши эсминцы, эскортируя транспорты с десантом, оставили Сайпан. Принимая во внимание, что за нашим выходом могли следить подводные лодки противника, мы легли на ложный курс в западном направлении, прошли в точку западнее о. Тиниан и только потом повернули на юг. Одновременно с нами с острова Сайпан вышла эскадра адмирала Такео Курита в составе трех тяжелых крейсеров и двух эсминцев.

Главные силы Объединенного флота, ведомые суперлинкором «Ямато», вышли из Внутреннего моря 29 мая. Накануне, когда наш конвой уходил с Сайпана, отмечалась 37-я годовщина разгрома русского флота в Цусимском проливе, что все сочли хорошим предзнаменованием. Но у меня на сердце было тяжело. Что-то мне во всей этой операции не нравилось. Следующие шесть дней прошли монотонно, без всяких происшествий.

В 06:00 3 июня в нескольких милях прямо по курсу была обнаружена летающая лодка противника. Через некоторое время вражеский разведчик исчез в облаках, но не оставалось сомнений, что Мидуэй будет оповещен о нашем приближении. В этот момент мы находились в 600 милях юго-западнее Мидуэя.

Во второй половине дня с юга появились несколько больших самолетов. Зенитный огонь с крейсера «Дзинтцу» отогнал их, но вскоре они появились снова и снова были отогнаны зенитным огнем. Мы нервничали, поскольку не имели никакого прикрытия с воздуха. С наступлением темноты самолеты опять появились над нами. Мы опознали их как девять «летающих крепостей» «В-17». Крейсер и все эсминцы открыли зенитный огонь, но противник все-таки сбросил бомбы, которые упали примерно в 1000 метров от нас.

Мы уже понимали, что идем на противника, который полностью готов к бою. Но я почему-то перестал ощущать беспокойство. Попытки противника атаковать нас были нерешительными и слабыми. Я был убежден, что такого противника соединение адмирала Нагумо прихлопнет одним ударом.

На рассвете 5 июня погода испортилась. Все небо было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами. Но, как ни странно, ветра не было.

Стоя на мостике «Амацукадзе», я чувствовал себя очень утомленным после бессонной ночи.

На мостик прибежал рассыльный, протянув мне бланк радиограммы. Я пробежал ее глазами и почувствовал, как у меня; останавливается сердце. Сообщение было с авианосца «Kara». В нем говорилось: «Подверглись бомбардировке с воздуха. На корабле сильный пожар».

Затем одна за другой последовали радиограммы, говорящие о сильных пожарах, вспыхнувших от попадания американских бомб, на авианосце «Сорю» и на флагманском корабле самого Нагумо авианосце «Акаги». Три авианосца, включая флагманский, загорелись почти одновременно!

Что это я читаю? Может быть я сплю и все это мне снится? Я потряс головой, чтобы убедиться, что все это происходит наяву. Я застонал и передал бланки лейтенанту Шимицу. Я видел, как дрожали его руки, когда он читал радиограммы.

Я оглянулся по сторонам. Наш конвой противолодочным зигзагом продолжал идти к своей цели. К нам уже давно не поступало никаких приказов.

А радиограммы продолжали идти потоком, и их содержание не оставляло уже сомнений в точности их текстов. Могучее авианосное соединение адмирала Нагумо было разгромлено вдребезги.

Наконец, в 09:20, пришел Оперативный приказ № 154, предписывая нашим транспортам «временно отвернуть в северном направлении», а «всем боевым кораблям — атаковать противника севернее Мидуэя».

Подчиняясь этому приказу, шестнадцать транспортов с десантом под эскортом сторожевиков медленно развернулись и стали уходить на север. А наши шесть эсминцев, ведомые крейсером «Дзинтцу», увеличив скорость до 30 узлов, ринулись к Мидуэю.

В 10:10 был получен Оперативный приказ № 156, объявляющий о том, что операция по захвату Мидуэя «откладывается». Нам же предписывалось подойти к атоллу и подвергнуть его бомбардировке с моря. Мы находились в 300 милях и в 10 часах хода от Мидуэя, продолжая свой путь без каких-либо помех, если не считать очередного кошмарного сообщения (в 14:30) о том, что наш последний авианосец «Хирю» подвергся удару с воздуха и охвачен пожаром.

В 16:15 адмирал Исороку Ямамото отдал свой третий приказ, в котором остаткам соединения Нагумо предлагалось «втянуть противника в ночной бой и разгромить его». В приказе не только ничего не говорилось о потере соединением Нагумо всех четырех авианосцев, но, напротив, подчеркивалось, что американский флот «практически уничтожен и отходит на восток».

Даже имея ограниченную информацию об этом бое, я, ведя свой эсминец к Мидуэю, не переставал удивляться, как адмирал Ямамото мог отдать подобный приказ. Позднее выяснилось, что главком таким образом хотел поднять боевой дух подчиненных, но тогда мне казалось, что адмирал полностью потерял здравый смысл.

В 21:30 радио приняло сообщение адмирала Нагумо, в котором подчеркивалась вся фальшь предыдущего приказа Ямамото: «Соединение противника из 5 авианосцев, 6 крейсеров и 15 эсминцев двигается в западном направлении. Отхожу на северо-запад, эскортируя горящий «Хирю».

Через два часа Ямамото отдал следующий приказ, где снова настоятельно требовалось нанести по противнику «сокрушительный удар».

Когда этот приказ дошел до нашего эсминца, я с мостика увидел вдали, на расстоянии около 5000 метров, пылающий корабль. Сверившись с картой, мы поняли, что это был авианосец «Акаги». Я вспомнил горящие корабли противника в Яванском море. Теперь пришел и наш черед. В Яванском море союзники совершили больше ошибок, чем японцы. У Мидуэя ошибки и глупости совершали одни японцы.

Незадолго до полуночи мы получили приказ, отменяющий операцию по захвату Мидуэя и предписывающий присоединиться к главным силам адмирала Ямамото.

2

Сражение у Мидуэя изменило обстановку в войне на Тихом океане в пользу Соединенных Штатов. Однако если соединение Нагумо было полностью уничтожено в бою у Мидуэя, это еще не означало крушения нашего флота, остававшегося достаточно мощным, чтобы на равных сражаться с американцами. С моей точки зрения, окончательное поражение японского флота произошло из-за целой серии стратегических и тактических ошибок, допущенных адмиралом Ямамото после Мидуэя в морских сражениях у Гуадалканала, где высадились американцы в начале августа 1942 года.

Отступив от Мидуэя, Ямамото привел соединения Объединенного флота на остров Трук, а затем вернулся в воды метрополии. Таким образом, когда американцы начали высадку на Гуадалканал, главные силы японского флота находились на базах японского Внутреннего моря в 2700 милях от зоны боевых действий. После этого Ямамото начал посылать к Гуадалканалу наши корабли небольшими группами, предоставив американцам прекрасную возможность перемолоть весь Объединенный флот по частям…

10 июня, получив приказ об отмене захвата Мидуэя, мы снова вступили в охранение транспортов и отконвоировали их на Трук, куда прибыли 15 июня. Через два дня мы направились в Японию, прибыв в Йокосуку 21 июня, а затем перешли на свою базу в Куре. Со всех участников сражения у атолла Мидуэй взяли подписку о неразглашении результатов боя. Все документы об этом сражении получили гриф «Совершенно секретно», а выпущенное официальное коммюнике говорило об очередной победе нашего флота, преувеличив в несколько раз потери американцев и соответственно преуменьшив собственные.

С 28 июня по 5 августа я занимался охраной торговых судов в Токийском заливе. Задача была нетрудной, но она дала мне возможность обучать экипаж корабля.

Нет сомнения в том, что решение Ямамото отозвать главные силы Объединенного флота в японские воды являлось фатальной ошибкой. Ядро флота нужно было держать на острове Трук. Однако и в решении главкома была полезная сторона. Дело в том, что большая часть из наших 104-х эскадренных миноносцев получила передышку, а вместе с ней и возможность повысить боевую подготовку личного состава. Вскоре всем этим эсминцам предстояло участвовать в интенсивных и ожесточенных сражениях, продолжавшихся непрерывно в течение более двух лет. В этих сражениях именно эскадренным миноносцам впервые в истории и, возможно, последний раз предстояло играть ведущую роль. Я принял участие в этих непрерывных боях у Соломоновых островов с марта по ноябрь 1943 года, командуя эсминцем «Сигуре». В период моего участия в боях были потеряны 30 японских эсминцев. Мой корабль фактически стал единственным, который не только уцелел в этой военно-морской мясорубке, но и не потерял ни одного человека из своего экипажа.

Моряки называли мой «Сигуре» («Осенний дождь») «Эсминцем-призраком» или «Непотопляемым эсминцем», а меня самого прозвали «Чудо-командиром». Действительно, это был наиболее славный период моей военно-морской карьеры.

Старая китайская мудрость гласит, что даже нападая на кролика, лев должен использовать всю свою мощь. Американцы поступили точно как этот лев, когда на рассвете 7 августа 1942 года атаковали острова Гуадалканал и Тулаги. Смешно, но это произошло на следующий день после того, как японцы построили на Гуадалканале взлетно-посадочную полосу, которая сразу и попала в руки к противнику. На островах находились 2600 японских строительных рабочих, а оборона состояла из 800 морских пехотинцев при нескольких орудиях и пулеметах. В их распоряжении также находились 9 вооруженных гидросамолетов и 12 летающих лодок.

Американцы оккупировали Тулаги в течение двух часов и одновременно захватили аэродром на Гуадалканале. В это время японский «лев» — Объединенный |флот — спал в 2700-х милях от этого места на своих якорных стоянках Внутреннего моря. Правда, неподалеку, в 560 милях северо-восточнее Гуадалканала, на базе Рабаул острова Трук находился 8-й флот вице-адмирала Гуничи Микава. Соединение вице-адмирала Микава, состоявшее из 5 тяжелых крейсеров, трех легких крейсеров и одного эсминца, вышло по тревоге из Рабаула в 15:30 7 августа и в полночь 8 августа атаковало американские силы вторжения на Гуадалканал. При этом были потоплены три американских тяжелых крейсера и один австралийский, поврежден еще один тяжелый крейсер и два эсминца. Все это произошло в течение получасового ночного боя. (Потоплены были американские крейсеры «Квинси», «Винсенс», «Астория» и австралийский крейсер «Канберра». Поврежден американский крейсер «Чикаго». Эсминец «Джервис», поврежденный накануне японскими самолетами, был добит авиацией на следующий день.)

Хотя Микава на отходе, находясь уже вблизи Кавиенга, потерял крейсер «Како», потопленный американской подводной лодкой «S-44», он, несомненно, одержал одну из самых выдающихся побед в морской войне на Тихом океане. Необъяснимо было только почему, разгромив боевые корабли противника, он не занялся американскими транспортами, набитыми различными грузами для высадившегося десанта.

За эту ошибку Микава подвергся острой критике после войны как со стороны американцев, так и японцев. Однако, с моей точки зрения, адмирал Микава со своим относительно слабым соединением и так добился очень многого своим внезапным рейдом. Он бы добился еще большего, если бы его действия поддержали основные силы Объединенного флота, которые адмирал Ямамото держал в водах метрополии.

Когда известие об американском вторжении на Гуадалканал дошло до Японии, спящий «лев» повел ушами, но не поднялся. Император Хирохито, отдыхающий на своей летней вилле в Никко, получив это известие, заявил, что должен немедленно вернуться в Токио. Но в этот момент ему доложили, что начальник главного морского штаба адмирал Нагано прибыл в Никко и просит аудиенции.

— Не произошло ничего, что бы требовало внимания Вашего Императорского Величества, — объяснил Нагано. Он показал императору доклад нашего военного атташе в Москве, в котором говорилось со ссылкой на русские разведывательные источники, получающими информацию от своих американских союзников, что противник высадил на Гуадалканале всего 2000 солдат, планируя уничтожить построенный аэродром и отойти с острова.

Я не знаю, кто мог составить такое дурацкое донесение, но еще больше меня удивляет, как ему могли поверить. И как можно было игнорировать другие разведывательные сводки, утверждающие обратное.

Через три дня, 10 августа, когда выяснилось, что противник не только не собирается эвакуировать свои войска с Гуадалканала, но высаживает там новые части, было решено направить на остров 5800 солдат, предназначенных ранее для захвата Мидуэя, а ныне находящихся на Труке.

На следующий день, 11 августа, из состава Объединенного флота был выделен 2-й флот вице-адмирала Набутаке Кондо и направлен в 2700-мильный поход к Гуадалканалу.

Соединения лихорадочно переформировывались и мой эсминец «Амацукадзе» в результате попал под командование моего старого друга вице-адмирала Нагумо.

«Амацукадзе» и четырнадцать других эсминцев были сведены в 10-ю эскадру, лидером которой стал легкий крейсер «Нагара», на котором держал свой флаг Нагумо после гибели своего флагманского «Акаги» у Мидуэя. Эсминцами командовал контр-адмирал Сусуму Кимура, считавшийся большим специалистом по минно-торпедному оружию.

Мы шли на юг со скоростью 18-20 узлов, хотя каждый эсминец достаточно легко мог развить 33 узла. Но подобное увеличение скорости влекло за собой такой расход топлива, который мы себе позволить не могли. По графику похода мы должны были прибыть на Трук 20 августа, покрыв за пять суток 2000 миль. Затем мы должны были идти к Гуадалканалу.

Утром 23 августа 2-я эскадра эсминцев, эскортирующая транспорты, доложила, что наши корабли обнаружены разведывательной авиацией противника, поставив тем самым адмирала Нагумо перед проблемой. Наиболее оптимальным решением была бы отсрочка высадки и немедленное начало морского боя с противником за господство над водами вокруг острова. Ямамото приказал 2-й эскадре изменить курс и «отложить высадку на сутки», но вышедшему с Трука другому конвою с бригадой Кавагучи никаких приказов передано не было. Главком принял решение разгромить небольшое американское соединение и продолжать высадку согласно графика.

Приказом Ямамото было поспешно сформировано диверсионно-ударное соединение, построенное вокруг самого маленького авианосца нашего флота «Рюдзе» водоизмещением всего 10 150 тонн. Авианосец должны были прикрывать крейсер «Тоне» и два эсминца: «Токицукадзе» и «Амацукадзе». Соединением командовал мой однофамилец контр-адмирал Чуичи Хара. Ему ставилась задача следовать прямо к Гуадалканалу и затем, отходя к Бугенвилю, увлечь за собой американские корабли. В то же самое время соединение адмирала Нагумо с двумя авианосцами «Секаку» и «Дзуйкаку» (каждый по 40000 тонн) должно было проследовать на северо-восток, выходя во фланг соединения противника, когда тот клюнет на приманку отряда адмирала Хара.

В 2 часа ночи 24 мая мы вступили в кильватер тяжелому крейсеру «Тоне» — фантастически выглядевшему кораблю, чьи все четыре башни главного калибра были сосредоточены в носовой части, и пошли на соединение с авианосцем «Рюдзе». Мой «Амацукадзе» занял позицию с правого борта авианосца, а однотипный «Токицукадзе» — с левого.

Доведя скорость до 26 узлов, наше четырехкорабельное соединение устремилось к Гуадалканалу.

Контр-адмирал Хара, державший свой флаг на крейсере «Тоне», был одним из наиболее блестящих офицеров нашего флота. Я знал его еще по училищным временам, где он был преподавателем. При нанесении удара по Перл-Харбору Хара командовал одной из дивизий соединения Нагумо. Я полностью доверял ему.

Самым уязвимым в нашем соединении был, конечно, авианосец «Рюдзе», и я постоянно с беспокойством на него посматривал. Построен он был десять лет назад, и я точно знал, что на такие старые корабли принято направлять наименее опытных пилотов. Особенно после потери такого количества опытнейших летчиков в бою у Мидуэя. Зная, что «Рюдзе» выбран в качестве приманки, я сильно сомневался, что подобной приманке суждено уцелеть.

В 07:13, когда здесь, в южной части Тихого океана полностью рассвело, разведывательный гидросамолет установил первый контакт с противником. Противник следовал за нами достаточно долго, но потом отвернул, видимо, получив какую-то новую информацию. Последующие четыре часа мы шли, ничего не зная ни о местонахождении противника, ни о его дальнейших планах.

Море было полностью спокойным. Из-за редких облаков сияло ослепительное тропическое солнце. Погода, столь благоприятная для удара с воздуха, заставляла вспоминать Мидуэй. Меня опять начали мучить мрачные предчувствия.

В 11:00 мы находились в 200 милях севернее Гуадалканала. Точно по графику, предусмотренному оперативным планом, с палубы «Рюдзе» взлетели 6 бомбардировщиков и 15 истребителей для удара по американскому аэродрому на острове. Находясь в 2000 метрах от авианосца и следя с мостика за уходом самолетов, я недоумевал, почему с «Рюдзе» не выпустили 9 оставшихся у него истребителей для обеспечения собственного прикрытия, с воздуха. Глядя на облака, я представлял сколь неожиданно из-за них могут вынырнуть американские пикировщики и нанести фатальный удар беззащитному авианосцу.

Прошел целый час, но истребители с «Рюдзе» так и не взлетели.

Это было выше моего понимания и мне ничего не оставалось делать, кроме как ругаться про себя, стоя на мостике. В 12:30 возбужденный голос из радиорубки доложил по переговорной трубе:

— Командир, самолеты с «Рюдзе» доложили о том, что они успешно отбомбились над Гуадалканалом.

Я облегченно вздохнул, хотя сильно сомневался в том, что бомбардировка проведенная шестью палубными бомбардировщиками может быть особенно эффективной.

В этот момент рассыльный доставил мне на мостик обед, и я принялся за еду. Заканчивая обед, я услышал крик сигнальщика:

— Самолет, вероятно, противника подходит с левого борта по пеленгу 30!

В бинокль я увидел американский бомбардировщик, величественно плывущий на большом расстоянии, то появляясь из облаков, то скрываясь в них.

Мы подняли сигнальные флаги, дали гудки, сиреной и изготовили орудия к стрельбе по воздушной цели. По мере приближения мы убедились, что самолетов не один, а два. Это были наши старые знакомые по юго-восточной Азии — «летающие крепости» «В-17». Я взглянул на «Рюдзе» и онемел от удивления. На авианосце не было никаких признаков жизни. Казалось, что весь его экипаж во главе с командиром забылся в послеобеденном сне.

Чтобы предупредить авианосец о приближающейся опасности, я приказал своим комендорам открыть огонь, хотя американские бомбардировщики находились еще вне дальности стрельбы наших орудий.

«Тоне» и «Токицукадзе» также открыли заградительный огонь.

Наконец, два истребителя, пострекотав моторами на палубе, поднялись с «Рюдзе», стремительно набирая высоту. К этому времени самолеты противника, видимо, доложив о нашей позиции, развернулись на обратный курс. К тому времени как наши истребители вскарабкались на их высоту, «летающие крепости» уже исчезли в облаках. Истребители вернулись и стали кружиться над авианосцем.

А на палубе «Рюдзе» по-прежнему было тихо и пустынно.

Мое терпение лопнуло. Не в силах больше сдерживать эмоции и злость от ожидания удара противника по беспомощному авианосцу, я набросал на листке бумаги небольшое сообщение и приказал сигнальщикам передать его на авианосец флажным семафором.

Сигнальщик выскочил на крыло мостика и стал размахивать флагами: «От командира «Амацукадзе» капитана 2-го ранга Тамейчи Хара старшему офицеру «Рюдзе» капитану 2-го ранга Хисакичи Киши. Полностью осознавая неуместность своего вмешательства, вынужден спросить: почему авианосец столь вяло проводит операцию? Что случилось?»

Подобное сообщение, разумеется, было дерзким и бестактным. Я знал, что ни один морской офицер не позволял себе ничего подобного в ходе боевых операций. Но я специально адресовал его капитану 2-го ранга Киши, поскольку он был моим сокурсником по училищу. Хотя он не отвечал за летные операции, я надеялся, что ему удастся «разбудить» командира корабля и командира авиагруппы.

С авианосца быстро просигналили ответ: «От Киши капитану 2-го ранга Хара. Глубоко признательны за ваше замечание и впредь рассчитываем на них». Пока я гадал, как понимать этот ответ, на палубе «Рюдзе» внезапно закипела жизнь, и на ней появились еще семь истребителей. Вскоре ветер донес шум их запускаемых моторов, но было уже поздно, поскольку именно в этот момент я услышал крики сигнальщиков:

— Приближается большое количество самолетов противника!

Было около 14:00. «Рюдзе» стал спешно разворачиваться под ветер, когда десятка два американских пикирующих бомбардировщиков камнем стали падать на него со всех сторон. Я с ужасом глядел на наш авианосец. Почему он, находясь под атакой, не очищает свою палубу от самолетов? Надо сказать, что в этот момент мне было чем заняться, кроме как наблюдать за действиями «Рюдзе». Я находился на дистанции примерно в 5000 метров от него и вместе с другими кораблями охранения отбивался от бомбардировщиков противника. Между тем, мы перехватили радиограмму с «Рюдзе», предписывавшую самолетам, отправленным к Гуадалканалу, не возвращаться на авианосец, а садиться на аэродроме Бука — на полпути между Гуадалканалом и Рабаулом. Я опять удивился: не лучше ли было приказать своим пятнадцати истребителям перехватить самолеты противника на отходе?

Один за другим американские пикировщики «Донтлесс» и истребители «Грумман» пикировали на «Рюдзе», забрасывая его бомбами и поливая пулеметно-пушечным огнем. Двенадцать зениток «Рюдзе» вели спорадический огонь, не сбив ни одного вражеского самолета. (Это были самолеты с американского авианосца «Саратога».)

Две или три вражеских бомбы попали в кормовую часть корабля, пробив полетную палубу. Из пробоин вырвались языки пламени и чередой последовали ужасающие взрывы. По всей длине полетной палубы побежал огонь и повалили клубы густого черного дыма.

Решив, что с авианосцем покончено, самолеты противника ринулись на нас — на корабли охранения. Мой корабль, ведя огонь из всех орудий, отчаянно маневрировал на скорости 33 узла. Огромный бурун, поднятый форштевнем, заливал палубу вплоть до носовой надстройки. Каскады воды достигали мостика.

Атака продолжалась около получаса. Несколько бомб упали в опасной близости от эсминца, но прямых попаданий не было.

Наконец, американские самолеты улетели, и я перевел дух, снова взглянув на авианосец «Рюдзе». Клубы черного дыма отнесло ветром в сторону, открыв авианосец окулярам моего бинокля. Я увидел, что он стоит без хода и… тонет! Тяжелый крен на правый борт обнажил красный сурик корпуса ниже ватерлинии. Волны захлестывали своими верхушками края полетной палубы.

Мой эсминец немедленно начал движение к авианосцу, но внезапное появление из облаков трех самолетов заставило нас снова лечь на курс уклонения от бомб и сыграть воздушную тревогу.

К счастью, и вместе с тем к несчастью, самолеты оказались свои. Это были три истребителя «Зеро», возвращающиеся после удара по Гуадалканалу. Они медленно начали кружиться над «Рюдзе», как бы прощаясь со своей погибающей авиаматкой, а затем, один за другим, совершили посадку на воду вблизи авианосца. Летчиков быстро спасли, но, к сожалению, мы ничего не могли сделать, чтобы спасти их самолеты.

Пока мы спасали пилотов, было потеряно много драгоценного времени. Теперь мне казалось, что авианосец может опрокинуться в любой момент. Но каким-то чудом горящий «Рюдзе» все еще оставался на плаву. Даже языков пламени стало поменьше. Видимо, хлынувшая в корабль вода сама гасила пожары.

Может быть, его удастся отбуксировать на Трука, а там поставить в ремонт? Однако мой оптимизм быстро рассеялся, когда «Амацукадзе» приблизился к авианосцу. Пламя пожаров сожрало все. Было уничтожено все оборудование полетной палубы и орудия на спонсонах. Повсюду вперемешку с обугленными трупами лежали обгоревшие останки самолетов. Крен корабля достиг уже 40 градусов. Авианосец погружался на глазах. Кто-то на полетной палубе сигналил флагами: «Мы покидаем корабль. Подойдите к борту и примите экипаж».

Мы быстро подошли под заваливающийся правый борт «Рюдзе». Если авианосец опрокинется, а это могло произойти в любой момент, он вполне мог накрыть «Амацукадзе» и утащить его с собой в пучину. Но терять время на какие-то раздумья и колебания было уже невозможно, и я решил рискнуть.

Океан, который до этого казался спокойным, своей зыбью так раскачивал стоявший без хода «Рюдзе», что его островная надстройка то вздымалась куда-то высоко вверх, то зловеще приближалась и угрожающе нависала «над моим маленьким эсминцем. Холодный пот катился по моему лицу. Матросы с кранцами и баграми встали у борта, чтобы нас не ударило волной об авианосец и не навалило на него.

Мы приняли сначала раненых, потом офицеров с секретными документами, а затем всех, кого еще можно было спасти. Прием экипажа «Рюдзе» прошел быстро и эффективно. Мы приняли на борт более 300 спасенных. Внезапно крен авианосца сильно увеличился.

— Закончилась ли эвакуация? — прокричал я в рупор с мостика.

Офицер, отвечающий за прием спасенных, ответил утвердительно.

Взревели мощные трубы «Амацукадзе», и эсминец стал быстро отходить от погибающего авианосца.

Мы успели пройти едва ли метров 500, как «Рюдзе» опрокинулся и исчез в океанской пучине. Образовавшийся на месте гибели авианосца огромный водоворот подхватил «Амацукадзе» и стал кидать эсминец из стороны в сторону. Я страшно испугался, что может произойти что-нибудь очень серьезное и еле-еле справился с управлением, выведя корабль из опасной зоны.

Я еще не успел отдышаться от пережитой опасности, как услышал тихий голос за своей спиной:

— Капитан 2-го ранга Хара… Вы не представляете, насколько я вам благодарен…

Я обернулся и увидел капитана 1-го ранга Тадао Като, командира «Рюдзе», того самого человека, которого я так ругал в течение прошедшего дня. Он выглядел измученным и больным, но снова поклонился мне и прохрипел:

— Пожалуйста, примите мою глубочайшую благодарность от имени всего моего экипажа.

Внезапно мне стало его жаль, а злость снова обратилась на адмирала Ямамото, который выбрал такого неподготовленного офицера — Като был строевиком, а не специалистом — для выполнения столь важной задачи, как «приманка».

— Вам нет нужды благодарить меня, Като, — раздраженно ответил я. — Вы выглядите совсем больным. Вы не ранены?

— Нет, Хара, я здоров. Но я вспоминаю, сколько погибло моих моряков… И мой корабль…

Он закрыл лицо руками и, не в силах больше контролировать себя, разрыдался. Когда он побрел к трапу, я только спросил:

— Господин Като, скажите: мой друг Киши, ваш старпом, он спасся?

Като обернулся. Он не сказал ни слова, но по печали на его измученном лице я понял все и кивнул. Като, опустив голову, стал спускаться по трапу.

Я тяжело вздохнул. Капитан 2-го ранга Киши, мой хороший друг, с которым мы когда-то учились в одной группе Эта-Дзимы, погиб. К чему нельзя никогда привыкнуть на войне — это к гибели друзей…

«Амацукадзе» присоединился к крейсеру «Тоне» и эсминцу «Токицукадзе», и я с облегчением убедился, что ни не получили никаких повреждений. Оба корабля спустили шлюпки, поднимая из воды моряков с «Рюдзе», которым пришлось броситься за борт.

Между тем появились еще четырнадцать самолетов, вернувшихся после удара по Гуадалканалу, и стали крутиться над нами. Видимо приказ совершить посадку на аэродроме Бука до них не дошел. В результате семь самолетов, включая и единственный, имеющий радиоаппаратуру, пропали без вести, а семь совершили посадку на воду вблизи наших кораблей и были подняты на борт. Но все самолеты, разумеется, утонули.

Солнце уже садилось, когда «Тоне», «Токицукадзе» и мой «Амацукадзе» получили приказ Нагумо присоединиться к его главным силам и повернули в восточном направлении. Этот день, 24 августа, вошедший в историю как день сражения у Восточных Соломоновых островов, показался мне бесконечно долгим и изнурительным.

Пройдя примерно 50 миль на рандеву с главными силами, мы обнаружили отряд наших эсминцев, который шел на юг, светя прожекторами. Они вели поиск пилотов, вынужденных совершить посадку на воду.

Стояла непроглядно темная ночь и соответствующая тишина. Я почувствовал страшную усталость после бессонной ночи и столь напряженного дня и стал подумывать о том, чтобы спуститься в каюту и пару часов поспать. Но в этот момент мне доложили, что с флагманского авианосца «Секаку» прожектором передали позывной «Амацукадзе», а вслед за ним приказ:

«Адмирал Нагумо капитану 2-го ранга Хара. Немедленно следовать в точку КИ Н 21 и обеспечить спасение двух пилотов авианосца «Дзуйкаку», находящихся в воде».

Сверившись с картой, я даже присвистнул от удивления. Ничего себе… Указанная точка находилась в 98 милях к югу от моего нынешнего места и всего в 60 милях от последнего места соединения противника, зафиксированного на момент гибели «Рюдзе». Но приказ есть приказ. Я преодолел усталость и дал приказ ложиться на новый курс.

Я не имел понятия, каким образом и кто определил то место, где должны были находиться сбитые летчики, но понимал, что наши и без того малые шансы их обнаружить, станут совершенно безнадежными, если мы допустим хоть малейшую навигационную ошибку.

После четырех часов хода на 24-х узлах мы прибыли в район поиска. Снизив скорость до 6 узлов, мы начали прочесывать район. Звезд не было видно и приходилось руководствоваться только счислением.

Вахтенный штурман лейтенант Хидео Шодзи доложил, что мы находимся точно в указанной точке. Я выставил дополнительных сигнальщиков, объяснив им, что кроме наших пилотов здесь могут оказаться и сбитые летчики противника. Включать прожектора я не решился, поскольку опасался вражеских подводных лодок, которые при моем следовании со скоростью 6 узлов могли утопить «Амацукадзе» с такой же легкостью, как какой-нибудь старый транспорт.

После получаса бесплодных поисков я начал беспокоиться по поводу имеющихся у меня запасов топлива, поскольку нам еще нужно было добираться до Рабаула, находящегося на расстоянии 500 миль. Приняв все это во внимание, я разрешил зажечь на бортах слабые сигнальные огни.

Летчики должны быть где-то неподалеку. Я решил просигналить с мостика в темноту сигнальным фонарем название их авианосца: «Дзуйкаку! Дзуйкаку!».

Прошло еще полчаса и все надежды стали тускнеть, когда слева по носу я неожиданно увидел слабый проблеск огня на расстоянии примерно 1000 метров. Повернув в этом направлении, мы спустили шлюпку и, подойдя приблизительно на 100 метров, обнаружили спасательный плотик и двух людей на нем. Командовавший шлюпкой лейтенант Шодзи внезапно остановился и доложил, что люди на плоту похожи на американцев.

Я чуть не взвыл от досады. Если люди на плоту — американцы, то это значит, что нам придется продолжать поиск. А уже близился рассвет.

— Кто бы они ни были, — приказал я, — снимите их плотика на шлюпку.

Когда шлюпка подошла к плоту, с нее просигналили фонарем, что это оказались именно те японские пилоты, которых мы искали. Я чуть не пустился в пляс прямо на мостике от радости.

Взяв летчиков на борт, мы повернули на север и, увеличив скорость до 24 узлов, направились на Трук. А первый раз за двое суток опустился в свое кресло на мостике и забылся глубоким сном.

Хотя операция «Приманка» и закончилась гибелью авианосца «Рюдзе», эта жертва не была напрасной. Внимание противника отвлеклось на наш отряд, а это позволило адмиралу Нагумо использовать все свои силы для удара по американскому авианосцу «Энтерпрайз» и нанести ему тяжелые повреждения. Конечно, это служило лишь небольшой компенсацией за потерю «Рюдзе», поскольку «Энтерпрайз» был быстро отремонтирован и через два месяца был снова в строю.

Более того, палубная авиация американцев атаковала конвой, везущий подкрепления для полковника Ичики, и повредила крейсер «Дзинтцу».

Наши эсминцы подошли к Гуадалканалу и в течение всей ночи яростно бомбардировали позиции противника. Однако на следующее утро эскадрильи «летающих крепостей» в течение нескольких часов налетали на корабли и транспорта нашего конвоя, вынудив его отойти к Бугенвилю. При этом был потерян эсминец «Муцуки» и транспорт «Кинрю-Мару».

Узнав о столь серьезном противодействии противника, конвой с бригадой генерала Кавагучи вернулся обратно на Трук.

Таким образом, это сражение закончилось как тактическим, так и стратегическим поражением Японии. Все решения, принятые адмиралом Ямамото, оказались неверными.

3

В истории Второй Мировой войны было мало адмиралов, заслуживших столь высокую репутацию, как адмирал Исороку Ямамото. Отдавая должное величайшим способностям Ямамото, я все-таки считаю, что его репутация как главкома Объединенным флотом была в значительной степени преувеличена.

Несмотря на катастрофическое поражение Японии в войне на Тихом океане, народ все еще склонен рассматривать Ямамото как одного из величайших национальных героев.

В послевоенных мемуарах жесткой критике подвергались очень многие генералы и адмиралы, занимавшие в годы войны высшие командные должности и считавшиеся чуть ли не кумирами нации. Но адмирала Ямамото не критиковал никто. Моя критика адмирала является по существу первой, высказанной военным человеком, прошедшим всю войну. И эта критика основана вовсе не на каких-то личных антипатиях к покойному адмиралу. Напротив, я уверен, что адмирал Ямамото был выдающимся руководителем, вполне заслужившим то почти религиозное уважение, с которым к нему относились его подчиненные. Но он не имел достаточной квалификации, чтобы командовать таким количеством кораблей и таким количеством людей, которые находились в составе Объединенного флота Японии к началу войны. Можно считать трагедией тот факт, что именно Ямамото был избран в качестве главнокомандующего Объединенным флотом.

Многие старшие офицеры флота считают, что адмирал Ямамото был бы идеальным морским министром и некоторые адмиралы прилагали усилия продвинуть его именно на этот пост. Они полагали, что Объединенным флотом должен был командовать адмирал Мицумаса Йонаи. Однако эта идея провалилась, поскольку Ионаи, будучи убежденным противником войны с Соединенными Штатами, отказался возглавить флот, заявив: «Я не боевой адмирал и на этом посту окончательно испорчу отношения с армией. Более того, если такой упрямый человек, как Ямамото, станет Морским министром, его точно убьет какой-нибудь армейский фанатик».

Конечно, главной помехой действиям флота являлась армия, постоянно пытавшаяся подчинить все действия флота своим планам. В начале войны, как известно, правительство возглавлял армейский генерал Хидеки Тодзио. Морской министр адмирал Сигетаро Шимада считался марионеткой премьера. Начальник Главного морского штаба адмирал Осами Нагано не был достаточно твердым человеком, чтобы противостоять влиянию армии. Поэтому, критикуя какие-либо действия или бездействие адмирала Ямамото, необходимо иметь в виду все эти факторы, которые порой сильно подрезали крылья главкому Объединенного флота.

В течение всей своей карьеры Ямамото имел репутацию рискованного игрока. Он считался мастером во всех рискованных играх, особенно в покере. Его решение нанести удар по Перл-Харбору также было игрой, давшей адмиралу возможность сорвать огромный куш. Но странно, что после удара по Перл-Харбору адмирал перестал рисковать, ведя себя очень нерешительно.

Итак, 25 августа 1942 года мой, набитый спасенными, эсминец «Амацукадзе» вошел в тихую лагуну атолла Трук. Я был уверен, что, выгрузив спасенных на берег, получу приказ немедленно возвращаться в зону боевых действий. Ни я и никто из моего экипажа не мог даже предположить, что в столь критический момент боевых действий мы более чем на месяц застрянем в этой тихой лагуне.

Находясь на Труке и общаясь со штабными офицерами, я более-менее составил для себя общую картину войны, которая выглядела весьма печальной.

7-8 мая, когда я находился в отпуске, произошло сражение в Коралловом море. Наше командование планировало захватить десантом порт Морсби — ключевую базу союзников в южной части Тихого океана на южном побережье Новой Гвинеи. В результате этого сражения от захвата базы пришлось отказаться. При этом был потерян легкий авианосец «Сехо», а ударные авианосцы «Дзуйкаку» и «Секаку» получили такие повреждения, что не смогли принять участие в произошедшем через месяц сражении у атолла Мидуэй. Официально было объявлено об очередной победе нашего флота и о гибели трех вражеских авианосцев. В действительности американцы потеряли в этом бою авианосец «Лексингтон» и танкер «Неошо», а авианосец «Йорктаун» был поврежден. Несмотря на все победные реляции, морякам было ясно, что Японию в этом бою постигла крупная неудача.

Через месяц мы потерпели сокрушительное поражение у Мидуэя, потеряв в одном бою четыре авианосца («Акаги», «Kara», «Сорю» и «Хирю») и тяжелый крейсер «Микума». Американцы потеряли авианосец «Йорктаун», который они сумели отремонтировать к этому бою, и эсминец «Хэмман».

Существенно, что союзники начали вторжение на Гуадалканал 7 августа, когда японские силы завязли в болотах Папуа. Адмирал Ямамото совершил грубые просчеты в оценке операций на Гуадалканале и в Папуа. Так же как и при Мидуэе он разделил свои силы для одновременного удара по Мидуэю и Алеутским островам, также и тут он решил одновременно ударить по двум целям. В итоге, он, погнавшись сразу за двумя зайцами, не поймал ни одного.

.В ночь на 25 августа, когда «Амацукадзе» разыскивал в океане сбитых летчиков, семь других эсминцев снова обстреливали Гуадалканал, не добившись фактически никаких результатов. В следующие два дня, когда наши самолеты без какого-либо заметного эффекта бомбили американские объекты на Гуадалканале, главные силы Объединенного флота бесцельно маневрировали вокруг Соломоновых островов.

Нерешительность Ямамото становилась очевидной. Через четыре дня конвой с пополнением для полковника Ичики снова попытался пробиться к Гуадалканалу. Эскортирующий конвой 20-й дивизион эсминцев подвергся удару с воздуха, в результате которого эсминец «Асагири» был потоплен, а «Сиракумо», «Югири» и «Амагири» — получили тяжелые повреждения. Адмирал Ямамото запоздало выслал к ним на помощь тридцать Истребителей с авианосцев «Секаку» и «Дзуйкаку», но к цементу их прибытия конвой уже был вынужден отойти Шортленд. Между тем, прижатые к болотам и уже частично истребленные силы авангарда полковника Ичики требовали подкреплений под угрозой полного уничтожения.

На следующий день в Шортленде войска были пересажены с транспортов на шесть эсминцев, которые посте наступления темноты 29 августа высадили 1000 солдат Тайву Пойнт на северном побережье Гуадалканала.

Новые подкрепления, состоящие из бригады Кавагучи, в очередной раз вышли конвоем с Трука. Они прибыли на Бугенвйль в конце августа, где их первый батальон был доставлен в Гуадалканал 30-го числа тремя эсминцами. 31 августа восемь эсминцев доставили на остров еще 1200 человек. 1 сентября к Гуадалканалу двинулась третья группа из четырех эсминцев, но она была вынуждена возвратиться из-за сильных ударов с воздуха.

На следующий день 18 японских бомбардировщиков и 20 истребителей пытались уничтожить авиацию противника на Гуадалканале, а 4-го и 7-го сентября дюжина эсминцев доставила на остров оставшиеся части бригады Кавагучи.

Главные силы Объединенного флота закончили, наконец, свой бесцельный хоровод вокруг Соломоновых островов и 5 сентября вернулись на Трук. В бухте сразу стало тесно, когда около пятидесяти крупных боевых кораблей, возглавляемые суперлинкором «Ямато» водоизмещением 70 000 тонн, встали на якорь в лагуне.

В течение последующих трех дней командиры кораблей, дивизионов, отрядов и соединений собирались в салонах различных флагманов на конференции по вопросам тактического искусства в современной войне.

Последняя конференция произошла на борту «Ямато» под председательством самого адмирала Ямамото. Предварительные дискуссии касались лишь тривиальных вопросов. Никто не осмелился оспорить уже утвержденную базисную оперативную формулу. Критика основных концепций в японском Императорском флоте всегда рассматривалась как критика высокопоставленных адмиралов, а потому всегда кончалась очень печально для критикующего.

Поэтому все предварительные конференции были совершенно непродуктивными. При подведении окончательных итогов адмирал Ямамото также не был особенно разговорчивым. Он предостерег от недооценки боевых возможностей американцев, и конференция закончилась утверждением двух основных инструкций:

1. Обеспечить полную секретность расположения и движения наших авианосных соединений.

2. При нанесении первых внезапных ударов с воздуха по противнику обеспечить их максимальную силу.

Я вернулся на эсминец разочарованным. Время было потрачено впустую. На трапе меня встретил лейтенант Шимицу с очень печальным лицом.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Нам сегодня не удалось выловить ни единой рыбешки, — ответил лейтенант. — Наш суперфлот за три дня уничтожил всю рыбу в лагуне.

9 сентября соединения Объединенного флота вышли из Трука. Мой «Амацукадзе», как и раньше, шел в охранении авианосцев Нагумо. По плану, 12 сентября мы должны были начать решительное наступление на Гуадалканал, скоординировав свои действия с наступлением сухопутных войск генерала Кавагучи. Однако всю ночь 12 сентября мы провели в ожидании сообщения, что аэродромы Гуадалканала захвачены частями Кавагучи. Этого сообщения мы продолжали ждать и весь следующий день. Только поздно вечером штаб морской авиации в Рабауле радировал: «Соответственно нашим разведданным, аэродромы противника на Гуадалканале захвачены нашими войсками».

Утром следующего дня разведывательные самолеты принесли нам информацию, полностью опровергающую радиограмму из Рабаула. И, наконец, 15 сентября пришло давно ожидаемое сообщение от генерала Кавагучи, говорившее о том, что его войска, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением противника, не смогли удержать аэродромы и отступили, понеся тяжелые потери.

Первым радостным сообщением, пришедшим в эти дни, был рапорт командира подводной лодки «Джи-19» капитана 3-го ранга Такаичи Кинаши, доложившем о том, что он торпедировал и потопил американский авианосец «Уосп». (15 сентября американский авианосец «Уосп» получил тяжелые повреждения от попадания трех торпед, оставлен экипажем и добит торпедами эсминца «Лансдаун».)

Между тем, адмирал Ямамото пришел к выводу, что для победы на Гуадалканале туда нужно высадить еще целую армейскую дивизию. Поэтому, истратив без всякой пользы огромное количество топлива. Объединенный флот вернулся на Трук.

В то же самое время адмирал Ямамото приказал контр-адмиралу Какудзи Какута с максимальной быстротой довести до полного боевого состояния три новых авианосца в водах метрополии и привести эти корабли на Трук. До прихода этих новых авианосцев, сведенных во 2-й воздушный флот, Ямамото решил отложить все дальнейшие оперативные мероприятия. Приход же соединения Какута ожидался не ранее 9 октября. Таким образом, мы потеряли два драгоценных месяца, прежде чем сумели организовать крупномасштабное контрнаступление.

4

Бессмертный классик военного искусства Сун-Ци в качестве идеального тактического приема любил приводить действия легендарной змеи «шуай-ян», которая в старые времена водилась в горах. Эта змея, помимо ядовитых зубов в пасти, имела еще и ядовитое жало на хвосте. «Напавший на голову «шуай-ян», — объяснял Сун-Ци, — получит смертельный удар ее хвоста; напавший на хвост подвергнется удару головы; а тот, кто нападет на середину змеи, подвергнется удару и головы, и хвоста».

В октябре 1942 года Объединенный флот адмирала Ямамото впервые смог развернуться по образцу змеи «шуай-ян». Роль головы змеи выполняло соединение адмирала Нагумо. Ее тело представляли эскадры линейных кораблей под командованием самого Ямамото. Хвостом же змеи являлись прибывшие авианосцы контр-адмирала Какута.

Смертоносными зубами «шуай-ян» являлись авианосцы Нагумо «Секаку» и «Дзуйкаку» по 40 000 тонн каждый. Это были новейшие авианосцы нашего флота, имевшие наиболее мощные авиагруппы и опытные, обученные экипажи. Их действия должны были обеспечить три авианосца адмирала Какута, которые были перестроены из кораблей других типов: это были «Хийо» и «Цзунье» водоизмещением 27 500 тонн и «Дзуйхо» водоизмещением 13 000 тонн. И хотя эти корабли были укомплектованы наспех обученными экипажами, их недостаточный боевой опыт должен был компенсировать яростной агрессивностью адмирала Какута. Будучи самым молодым из подчиненных Ямамото адмиралов, Какута слыл и самым отчаянным бойцом. Он жаждал мести за гибель «Рюдзе», которым когда-то командовал, также и за катастрофу у Мидуэя, в ходе которой Какута командовал 2-м авианосным соединением, наносившим удар по Алеутским островам. Таким образом, удар хвостом мог быть нанесен с неменьшей силой, чем клыками.

К октябрю 1942 года Императорская ставка в Токио, очнувшись от летаргии, наконец осознала всю серьезность ситуации и приказала адмиралу Ямамото приостановить операцию на Папуа, сконцентрировав все силы на Гуадалканале. Возможно, адмиралу Ямамото и удалось бы продемонстрировать свое тактическое искусство в духе «шуай-ян», если бы ему не мешала армия, все еще владевшая инициативой в решении боевых вопросов.

Армия согласилась перебросить одну дивизию с Явы в Рабаул и потребовала, чтобы у Гуадалканала была проведена «комбинированная десантная операция», т.е. операция совместно силами армии и флота. Совместная операция, по мнению армии, состояла в том, что она предоставляет войска, а флот должен доставить их к месту высадки, обеспечив им поддержку с моря и воздуха. Армия, например, владела половиной авиационного парка Японии, но не выделила ни единой машины для этой операции. Японская концепция «комбинированных операций» содержала в себе совершенно другой смысл, чем в Соединенных Штатах.

Для перевозки на Гуадалканал 2-й армейской дивизии и был сформирован знаменитый «Токийский экспресс», состоявший из кораблей 8-го флота контр-адмирала Гуничи Микава, базирующихся на Рабаул.

10 октября соединение адмирала Какута покинуло Трук и направилось к Гуадалканалу, чтобы обеспечить поддержкой с воздуха действия сухопутных войск.

Мой «Амацукадзе» вместе с другим эсминцем вышли с Трука накануне, чтобы проверить небольшой островок Ндени в северной группе островов Санта-Круз, где, по некоторым сведениям, укрывались в тихих бухточках на ночь летающие лодки противника.

«Токийский экспресс» адмирала Микава, погрузив на свои корабли 10 000 солдат и офицеров 2-й армейской дивизии, за семь рейсов со 2 по 11 октября доставил их на Гуадалканал практически без потерь. Операция завершилась полным успехом. Американцы, видимо, оценили тактику «шуай-ян» и вели себя крайне осторожно.

В предыдущих операциях Ямамото решительно отвергал все попытки послать линейные корабли в зону боевых действий. Но после завершения строительства аэродрома на южной оконечности острова Бугенвиль, что давало возможность обеспечения воздушного прикрытия кораблей в районе Гуадалканала, Ямамото решил рискнуть. И выиграл.

В 23:00 13 октября два линейных корабля (по 27 500 тонн каждый) подошли на одну милю к побережью Гуадалканала, уменьшили скорость до 18 узлов и приступили к бомбардировке. Шестнадцать их огромных 14-дюймовых орудий выпустили по противнику 918 фугасных снарядов. После этого американский аэродром пылал двадцать четыре часа подряд. Японские войска на острове были воодушевлены подобной демонстрацией нашей морской мощи и просили флот повторить подобное шоу. Ямамото пообещал, и на следующую ночь адмирал Микава с крейсерами «Чокай» и «Кинугаса», идя курсом, параллельным побережью, обрушил на противника 752 восьмидюймовых снаряда.

Но у флота были и другие заботы, главной из которых являлась доставка на остров тяжелого вооружения. Но, как только мы начали этим заниматься, в районе острова снова появилось американское авианосное сомнение.

Первый сокрушительный удар оно нанесло по нашим конвоям 15 октября, утопив и тяжело повредив шесть наших транспортов. 17 октября два американских эсминца обстреляли на рассвете склады с горючим и боеприпасами нашей армии на побережье, предав их огню и опустошению. Во второй половине дня семь американских бомбардировщиков полностью закончили начатую эсминцами работу. Отсутствие механизированных средств для быстрого перемещения ценных грузов в безопасное место дорого стоило нашей армии.

Американские корабли были обнаружены на отходе в 110 милях южнее Гуадалканала. А соединение Какуты маневрировало в 200 милях севернее острова, а потому не имело никаких шансов перехватить противника.

Таким образом, два мощных японских оперативных соединения, пробыв в водах острова более недели, так ни разу не смогли установить боевого соприкосновения с противником. Это не могло не отразиться на настроении личного состава. Боевой дух стал слабеть.

Между тем, все мы ожидали генерального наступления, обещанного генералами не позднее 20 октября. Однако армия под теми или иными предлогами постоянно откладывала начало генерального наступления, в то время как флоту ничего не оставалось делать, как ждать обещанного армией наступления.

В период этого ожидания, 22 октября, на флагманском корабле адмирала Какута авианосце «Хийо» внезапно произошла крупная авария в машине. Машины «Хийо», предназначенные для торгового судна, не справлялись с нагрузками, необходимыми для авианосца в боевой обстановке, и все усилия механиков отремонтировать их ни к чему не привели. Какута был вынужден отправить «Хийо» обратно на Трук, куда тот доковылял, едва выжимая 6 узлов из своих машин.

Адмирал Какута перенес свой флаг на «Дзунье» и вскоре остался с этим единственным авианосцем, поскольку «Дзуйхо» был передан соединению адмиралу Нагумо. Таким образом, знаменитый хвост змеи «шуай-ян» потерял две трети своей силы накануне решающих боев.

5

Вечером 24 октября вице-адмирал Чуичи Нагумо с весьма мрачным видом сидел в своем салоне на авианосце «Секаку». Со времени сражения у Мидуэя адмирал заметно постарел. Он стал совсем седым, лицо приобрело болезненный цвет и покрылось морщинами.

Перед адмиралом лежали два листка бумаги, и, хотя он прочел их содержание уже несколько раз, смысл прочитанного еще не был ему до конца ясен.

На одном листке было перепечатано сообщение Юнайтед Пресс от 20 октября, говорящее о том, что флот США готовится к крупным морским и воздушным сражениям в южной части Тихого океана.

Нагумо задавал себе вопрос, что должно означать появление подобного сообщения в открытой печати? Дезинформацию, чтобы скрыть от нас истинное направление удара, задуманного противником?

На другом листке были перечислены вражеские корабли, обнаруженные разведывательными самолетами соединения с момента его прибытия в зону боевых действий.

«Авианосцы противника не появлялись в районе уже целую неделю», — пробормотал адмирал Нагумо. — «Что бы это могло значить?» Адмирал встал и медленно прошелся по салону.

В этот момент в дверь адмиральского помещения постучали, и вошел капитан 2-го ранга Такада, один из офицеров штаба соединения.

— Адмирал, — доложил он, — резко возрос радиообмен самолетов и подводных лодок противника с их главными силами.

— Хорошо, — кивнул головой адмирал Нагумо, — срочно вызовите ко мне начальника штаба адмирала Кусака.

Через несколько минут коренастый и энергичный контр-адмирал Рейносуке Кусака, спустившись с мостика, прибыл в салон.

— Как на наших кораблях с топливом? — спросил егo Нагумо.

— Большая часть кораблей в настоящее время принимает топливо с танкеров — доложил начальник штаба.

— Замечательно, — снова одобрительно кивнул командующий. — Предупредите всех командиров отрядов и кораблей, что вскоре неизбежно произойдет крупное сражение. После окончания приема топлива перестроиться в боевой ордер.

Потом адмирал Кусака доложил командующему план оперативного развертывания. — Впереди нас, — Кусака водил указкой по карте, — находится контр-адмирал Коки Абе с линейными кораблями «Хийя» и «Киришима», крейсером «Тикума» и семью эсминцами. Они держатся в 60-80 милях к югу от нас. Контр-адмирал Чуичи Хара с крейсером «Тоне» и эсминцем «Теруцуки» — в 200 милях к западу.

Нагумо поинтересовался, имеются ли какие-нибудь новые сведения о местонахождении авианосцев противника, и получил отрицательный ответ. Кусака пожаловался, что американцы, видимо, хорошо зная обстановку, выбирают нужное время и место для нанесения удара, а мы действуем вслепую, как у Мидуэя. Возможно, нам следовало бы временно прекратить спускаться на юг до полного выяснения обстановки?

Нагумо молчал. Адмирал Кусака предложил запросить на этот счет мнение начальника штаба Объединенного флота адмирала Угаки, послав ему радиограмму следующего содержания: «Можно ли приостановить наше продвижение на юг до получения совершенно точного сообщения о захвате армией аэродромов Гуадалканала? В противном случае существует вероятность нашего попадания в западню, приготовленную противником».

Вскоре после полуночи из штаба Объединенного флота прибыл долгожданный ответ:

«Адмиралу Кусака. Ваше соединение должно следовать полным ходом к югу. Ранее полученные приказы остаются без изменений».

Офицеры штаба Нагумо переглянулись. Кусака закусил губы, но Нагумо, вздохнув, спокойно, произнес:

— Хорошо, начинайте заправку авианосцев топливом. Три авианосца, уменьшив скорость, начали в темноте ночи прием топлива с танкеров.

На рассвете 25 октября, когда мучительно-медленный процесс заправки почти уже подходил к концу, в каюту адмирала Нагумо буквально ворвался рассыльный с радиограммой. Адмирал лежал, забывшись тревожным сном. Он мгновенно проснулся и прочел сообщение, которое было рапортом одного из истребителей боевого воздушного патруля, кружащегося над соединением: «Я только что сбил самолет противника, видимо, разведывательный». Нагумо схватил трубку телефона:

— Приостановить заправку! Авианосцам лечь на обратный курс и двигаться на север.

В 05:30 соединение со скоростью 20 узлов стало отходить на северо-северо-восток. Начав подобный отход (то, что нужно было сделать и у Мидуэя), адмирал Нагумо сбил противника с толку. Американские разведывательные самолеты вели поиск в более южных районах в тщетных попытках снова обнаружить наши корабли.

Вместе с тем, наши самолеты-разведчики были посланы во всех направлениях на поиск противника. Но они не смогли обнаружить вражеских авианосцев, доложив только о двух линкорах, пяти крейсерах и двенадцати эсминцах противника.

Продержавшись на северном курсе в течение 12 часов адмирал Нагумо приказал всем кораблям возобновить прием топлива. В 19:00 соединение легло на обратный курс и устремилось на юг со скоростью 20 узлов. Стояла теплая безлунная ночь. Южный бриз полоскал гафельные флаги, приятно освежая всех стоявших на мостике. Настроение у всех было мрачное. Снова, как при Мидуэе, не удавалось установить контакт с авианосцами противника, не зная при этом, обнаружены мы или нет.

В 00:50 26 октября на «Секаку» взвыли сирены воздушной тревоги.

— Воздушная тревога! Воздушная тревога! — гремели по кораблю боевые громкоговорители. Адмирал и офицеры его штаба, выскочив из боевой рубки, увидели четыре огромных столба воды, поднявшихся с правого борта авианосца «Дзуйкаку», идущего в 5000 метрах за кормой флагманского авианосца. Столбы воды еще не успели опасть, как Нагумо снова приказал ложиться на обратный курс. С мостика «Амацукадзе» я увидел, как с «Секаку» передали прожектором: «Поворот все вдруг вправо на 180 градусов».

Вскоре флагманский прожектор снова промигал:

«Скорость 24 узла».

И, наконец, в 01:30, когда все корабли завершили разворот, последовал еще один приказ: «Всем кораблям лечь на курс 0 градусов».

Томительно шло время в ожидании воздушного удара противника. Однако ни одного вражеского самолета не появлялось. Видимо, одинокий самолет, атаковавший «Дзуйкаку», совершил ошибку, вспугнув наше соединение, а остальные не могут нас найти.

На рассвете 26 октября в 03:45 по японскому времени (местное время — 05:45) на авианосцах начали подъем самолетов на полетную палубу. Еще глубокой ночью корабли нашего авангарда, теперь оказавшиеся в нашем тылу, катапультировали в кромешную темноту семь самолетов-разведчиков. Через 30 минут с палуб авианосцев вылетели еще тринадцать разведывательных машин. Затем все корабли развернулись и снова пошли курсом на юг.

Около 05:00 по переговорной трубе раздался голос лейтенанта Шодзи из радиорубки:

— Самолет-разведчик с «Секаку» сообщает о крупном соединении противника в квадрате КН-17. Соединение состоит из одного авианосца типа «Саратога» и пятнадцать других кораблей. В 04:50 оно шло курсом на северо-запад.

Я потерял дар речи, когда убедился, что квадрат КН-17 находится всего на расстоянии 210 миль по пеленгу 125. Мы-то считали, что противник должен находиться у нас прямо по курсу или даже чуть справа.

Холодные мурашки побежали у меня по спине. Я уверен, что также чувствовал себя любой из офицеров нашего соединения, смотревший в этот момент на карту, которая показывала, насколько мы были близки к тому, чтобы снова попасться в капкан, расставленный противником. Если бы мы продолжали двигаться в южном направлении, как того требовал штаб Объединенного флота, а не уходили время от времени на север, то американцы нанесли бы нам удар с тыла, разгромив нас и уничтожив.

На мостике «Секаку» адмирал Нагумо впервые за сутки позволил себе улыбнуться и приказал немедленно поднимать в воздух самолеты.

Взревели моторы. Все хорошо помнили Мидуэй, когда колебания и промедление привели к катастрофе.

В течение 15 минут с полетных палуб «Секаку» и «Дзуйкаку» поднялись 40 бомбардировщиков и 27 истребителей.

В этот момент два американских бомбардировщика, неожиданно вывалившись из облаков, сбросили несколько бомб на авианосец «Дзуйхо». Их смелость и внезапность принесла свои плоды. Одна из бомб пробила полную палубу авианосца и взорвалась. И хотя вспыхнувший пожар был вскоре взят под контроль, палуба была разрушена. Командир «Дзуйхо» доложил, что он может упускать самолеты, но принимать их на поврежденную шубу невозможно. Расстроенный Нагумо приказал Дзуйхо» выпустить в воздух все истребители и отходить на базу.

В 06:00 в воздух была поднята наша; вторая ударная волна, в которую были включены и шестнадцать истребителей с «Дзуйхо». Авианосцы были оставлены без воздушного прикрытия. Главной целью было уничтожить вражеский флот.

А на авианосце «Дзунье» адмирал Какута был вне себя от ярости, узнав, что противник находится на расстоянии 330 миль. Он приказал своим кораблям полным ходом следовать на юго-восток. Неуклюжий перестроенный авианосец выжимал из своих гражданских машин максимум 26 узлов, но на этот раз он развил такую скорость, что оставил за кормой три эсминца из своего охранения. Эсминцам пришлось потратить час, прежде чем удалось догнать свой летящий в бой флагманский корабль.

Дистанция в 330 миль не являлась чем-то запредельным в данной обстановке. Самолеты с «Дзунье» в конце концов могли вернуться на находящиеся поближе авианосцы Нагумо. Однако адмирал хотел сблизиться с противником настолько, чтобы обеспечить своим бомбардировщикам максимальную боевую нагрузку.

Маневрирование и график действий американского соединения были очень искусно продуманы, но противник ничего не знал о нашем одиноком авианосце и не предполагал его боевой ярости.

В 07:14 адмирал Какуто выпустил в воздух 29 бомбардировщиков. Построившись тремя эшелонами, они устремились на противника.

Вскоре была перехвачена радиограмма с самолетов первой ударной волны: «Авианосец противника обнаружен… Атакуем всеми силами».

В решительной атаке, продолжавшейся около 10 минут, сорок наших бомбардировщиков и торпедоносцев добились нескольких прямых попаданий бомб и торпед в американский авианосец «Хорнет».

Пока я слушал это сообщение, мое внимание было отвлечено возвращением на «Секаку» очередного самолета-разведчика. Самолет был поврежден и вынужден был сесть на воду вблизи кормы авианосца. Я направил эсминец к аварийному самолету и начал спускать шлюпку. И в этот момент появились самолеты противника. Взглянув вверх, я увидел примерно полтора десятка пикирующих бомбардировщиков, выскочивших из облаков на высоте около 2000 метров. Чуть ниже их шла шестерка торпедоносцев. Я продолжал спасательную операцию, будучи в полной уверенности, что атакующие самолеты в любом случае выберут в качестве цели авианосец «Секаку», а не мой маленький эсминец.

Когда наша шлюпка вернулась с двумя спасенными пилотами, все корабли уже открыли огонь по приближающимся американским самолетам, уже атакованным шестеркой истребителей нашего боевого воздушного патруля.

Два торпедоносца противника были сбиты нашими истребителями и исчезли, взорвавшись в воздухе. Один из наших истребителей таранил американский бомбардировщик, и оба самолета буквально испарились в яркой и мгновенной вспышке пламени, сопровождаемой грохотом страшного взрыва. Я видел, как два американских бомбардировщика, крутясь, как опавшие листья, падали в океан. Странно, но я не видел в воздухе вражеских истребителей и был очень удивлен, что американцы бросили в атаку ударную волну без истребительного прикрытия.

Количество самолетов противника быстро уменьшалось. Белые и желтые шапки зенитных разрывов нашего заградительного огня запятнали все небо. Появлялась надежда, что в этой атаке мы не понесем никаких повреждений. «Амацукадзе» шел зигзагом со скоростью 33 зла, ведя огонь из всех орудий, стараясь прикрыть «Секаку».

Я увидел, как два американских пикировщика, пробившись через зенитный огонь и истребительное прикрытие, устремились на авианосец с высоты около 700 метров. Самолеты почти вертикально падали вниз, наконец выровняли полет и, взревев моторами, набрали высоту, скрывшись в облаках. В следующее мгновение мне почудилось, что две или три серебряных полоски, напоминающие молнии, ударили в палубу авианосца «Секаку». Яркие вспышки огня сверкнули в носовой части и вблизи островной надстройки авианосца, и яркое пламя мгновенно охватило все пространство полетной палубы. Из самолетоподъемников вырвались языки огня вместе с клубами черного и белого дыма.

Флагманский авианосец получил попадание сразу четырьмя бомбами. Охваченный пламенем, волоча за собой шлейф черного дыма, огромный корабль медленно развернулся. Видимо, его машины нисколько не пострадали. «Секаку» увеличил скорость до 30 узлов и стал уходить из зоны сражения, сопровождаемый двумя эсминцами. В последний момент я получил приказ вступить в охранение эсминца «Дзуйкаку» — последнего авианосца, оставшегося в соединении.

Я был ошеломлен, еще раз убедившись в уязвимости авианосца. Если гибель «Рюдзе» можно было списать на неопытность и низкую боевую подготовку личного состава, то тут этого сказать было нельзя. Все действовали мужественно, умело, с полной отдачей сил.

Прошел час, но самолеты противника больше не появлялись. Вместо них появились истребители с «Дзуйхо», возвращавшиеся небольшими группами. Их летчики объяснили «тайну» отсутствия истребительного прикрытия у американских бомбардировщиков и торпедоносцев первой ударной волны, атаковавших «Секаку». Дело в том, что первая ударная волна японских самолетов из 40 бомбардировщиков и 27 истребителей совершенно случайно встретилась в воздухе с первой ударной волной авиации противника. Подобную случайность не могли предвидеть оперативники штабов ни у нас, ни у американцев. Половина японских истребителей, нарушив походный строй, обрушилась на вражескую авиагруппу. Над океаном, примерно на полпути между противостоящими флотами, завязался яростный воздушный бой.

Восемь американских истребителей были сбиты, но их гибель обеспечила бомбардировщикам прорыв к нашему соединению, в результате которого был выведен из строя авианосец «Секаку».

Японская ударная группа, чье истребительное прикрытие также уменьшилось, с трудом прорвалась к американскому авианосцу «Хорнет», всадив в него несколько авиабомб. При этом семь японских бомбардировщиков были потеряны.

Похоже было, что основная авиагруппа противника из 21 бомбардировщика и 8 истребителей, поднявшаяся с авианосца «Хорнет», атаковала корабли нашего авангарда, в то время как гораздо меньшая группа с «Энтерпрайза» нанесла удар по «Секаку».

Почему наиболее мощная авиагруппа с «Хорнета» выбрала корабли авангарда, состоящего из крейсеров, вместо нашего соединения, построенного вокруг двух авианосцев, — все еще остается для меня загадкой. Крейсера авангарда находились в 120 милях впереди нас, увеличив первоначальную дистанцию вдвое из-за нескольких поворотов Нагумо на обратный курс. Возможно, что из-за этого авиагруппа с «Хорнета» просто не смогла обнаружить наше авианосное соединение.

Неспособность американцев нанести по нашим авианосцам еще один удар полностью передала инициативу в наши руки.

Вторым ударом мы добили «Хорнет», который был оставлен экипажем, и повредили «Энтерпрайз». После чего американский адмирал Кинкейд приказал своему соединению отходить.

Однако нам понадобилось слишком много времени, чтобы осознать себя победителями в этом сражении. Слишком силен еще был синдром Мидуэя. После короткого, но весьма эффективного удара американцев по «Секаку», пять эсминцев, включая и мой «Амацукадзе», вошли в охранение авианосца «Дзуйкаку» и провели весь день, разыскивая и спасая экипажи самолетов, выпрыгнувших с парашютами или совершивших вынужденную посадку на воду. Мы подняли на борт пилота и стрелка со сбитого бомбардировщика. Летчик был ранен в левую ногу. Он считал чудом, что его самолет не взорвался, когда очередь с американского истребителя пробила ему бензобак.

Затем один торпедоносец, совершавший посадку на палубу «Дзуйкаку», проскочил финишеры, не смог остановиться, соскользнул с полетной палубы и рухнул в море. Я полным ходом пошел к месту его падения, но не успел. Самолет вместе с экипажем утонул.

Два оставшихся в строю наших авианосца продолжали ожесточенно сражаться. В 11:06 «Дзуйкаку» и «Дзунье» выпустили в воздух еще одну ударную волну для удара по отступающим американцам — более сорока бомбардировщиков и торпедоносцев.

Когда же штаб Объединенного флота на Труке отдал приказ «преследовать и уничтожить бегущего противника», было слишком поздно. Быстроходные корабли адмирала Кондо, хотя и развили скорость до 30 узлов, не смогли, конечно, догнать американцев, имеющих фору в 300 миль.

Утром 27 октября адмирал Нагумо вернулся в район боевых действий на эсминце «Араси». Он перешел на «Дзуйкаку» и возобновил руководство боем. К сожалению, самолеты, посланные с «Дзуйкаку» и «Дзунье» не сумели снова обнаружить противника, и в 06:30 27 октября Нагумо объявил операцию законченной. Корабли перестроились в походный ордер и триумфально вернулись на Трук.

Соотношение потерь в сражении у Санта-Круз выглядит следующим образом:

Соединенные Штаты — Япония

ПОТОПЛЕНЫ:

 авианосец «Хорнет» — нет потерь.

ПОВРЕЖДЕНЫ:

Авианосец «Энтерпрайз» , линкор «Саут Дакота», легкий крейсер «Сан-Джуан», эсминец «Смит» — авианосец «Секаку», авианосец «Дзуйхо», крейсер «Тикума», эсминец «Акицуки», эсминец «Хошицуки». 

ПОТЕРИ САМОЛЕТОВ:

 74 — 66 машин. 

С тактической точки зрения сражение кончилось нашей победой, но стратегически опять победили американцы. Они сорвали наши планы нанесения удара по Гуадалканалу и выиграли время для сосредоточения на самом острове и в водах вокруг него новых сил, а также — для подготовки к грядущим боям. Нам удалось нанести противнику потери, но благодаря ошибкам и нерешительности адмиралов Кондо и Абе, американцы избежали полного разгрома.

6

Ликование по поводу победы у Санта-Круз долго не продолжалось. По возвращении на Трук адмирала Нагумо ждал неприятный сюрприз: он освобождался от командования 3-м флотом, как официально именовалось его ударное соединение, и назначался командиром военно-морской базы в Сасебо.

Узнав о переводе адмирала в Японию, я прибыл на «Дзуйкаку», чтобы с ним попрощаться. Нагумо выглядел ужасно. За последние полгода он, казалось, постарел лет на двадцать.

— Очень рад вас видеть, Хара, — приветствовал он меня. — Я наблюдал за действиями вашего эсминца. Вы — молодец!

Я смутился и после некоторого молчания осмелился спросить:

— Вы очень плохо выглядите, адмирал. Вы нездоровы?

— Немного простудился, — вздохнул Нагумо, — но дома я быстро поправлюсь и вскоре вернусь, чтобы сражаться вместе с вами.

— Конечно, — поддержал его я. — Климат Сасебо быстро поставит вас на ноги. Вам необходимо отдохнуть. Вы в течение целого года непрерывно участвовали в боях. По сравнению с вами я, можно сказать, совершил увеселительный морской круиз.

— Сейчас вам придется туго, — сочувственно ответил мне адмирал. — Все авианосцы, исключая «Дзунье», отзываются в Японию на ремонт.

Я оторопел.

— Как же мы будем действовать в этом районе всего с одним авианосцем? Неужели нельзя было сделать необходимый ремонт, не отзывая корабли за 2500 миль от зоны боевых действий?

— Если бы речь шла только о повреждениях кораблей, то конечно, большую часть работ можно было провести прямо здесь, на Труке, — объяснил адмирал Нагумо. — Вопрос в другом. Мы потеряли большое количество лучших пилотов и нам нужно вернуться домой, чтобы обучить новых…

Нагумо был заменен вице-адмиралом Джисабуро Одзава, который всю свою жизнь проплавал на эсминцах, и как он справится с командованием авианосным соединением было никому не известно. Все ждали чуда и надеялись на лучшее.

В штабе Объединенного флота царила мрачная и напряженная атмосфера. После жестокого поражения, которое постигло 2-ю армейскую дивизию на Гуадалканале, Армия решила высадить на остров 38-ю дивизию и требовала от адмирала Ямамото обеспечения транспортировки.

Тому не оставалось ничего, кроме как подчиниться армейским требованиям.

В начале ноября двадцать японских эсминцев начали доставку на остров частей и подразделений 38-й пехотной дивизии. Доставка и высадка войск проводилась эсминцами 2, 7, 8 и 10 ноября без какого-либо противодействия со стороны противника. Но американский флот, как и в предыдущих операциях, ждал только нужного момента.

И этот момент настал. В период с 12 по 15 ноября у Гуадалканала произошла серия ожесточеннейших морских сражений.

Нагумо предсказывал, что нам вскоре придется очень туго, и мне в этом пришлось вскоре убедиться, когда я попал в новую гуадалканальскую мясорубку.

Это было одно из наиболее фантастических морских сражений в истории, когда 14 японских и 13 американских кораблей сражались на дистанции прямой наводки. Японцы потеряли один линкор и два эсминца. Из американского отряда уцелели только три эсминца и один тяжело поврежденный крейсер. Погибло очень много старших офицеров американского флота. Возможно, это было самое тяжелое поражение американцев за всю войну на Тихом океане. Однако и нам было нечему радоваться. А наш адмирал за этот бой попал под суд и был уволен со службы с мотивировкой «за позорное руководство».

Сражение фактически было свалкой без соблюдения какого-либо оперативного плана или тактических схем. Подробности и детали его, не считая конечных результатов, наверное никогда не будут известны.

Я приложил много усилий в попытке восстановить картину этого боя объективно и непредвзято, насколько это вообще возможно.

Японским отрядом командовал контр-адмирал Коки Абе, имевший к тому времени уже большой боевой опыт. Он был известен своей крайней осторожностью, Некоторую недоброжелатели адмирала часто называли робостью.

В сражении у Санта-Круз он, командуя авангардом наших сил, не смог организовать преследование бегущего противника и завершить его разгром. Адмирал Абе без всякого энтузиазма воспринял приказ Ямамото, предписывавший его четырнадцати кораблям осуществить бомбардировку Гуадалканала, как это сделало соединение адмирала Курита в октябре. Абе считал, что повторяться опасно. Американцы не так глупы, чтобы позволить применять одну и ту же тактическую формулу дважды.

9 ноября мой «Амацукадзе» вместе с группой из восьми эсминцев, чьим лидером был легкий крейсер «Нагара», вышел с острова Трук.

На рассвете 12 ноября наш отряд соединился с эскадрой адмирала Абе, состоявшей из двух линкоров и трех эсминцев их прикрытия. Это произошло в районе острова Шортленд.

В 08:30 того же дня, когда наше соединение находилось еще в 300 милях от Гуадалканала, оно было обнаружено американской «летающей крепостью» «В-17». Опасаясь возможного удара с воздуха, мы запросили у адмирала Какута воздушного прикрытия и вскоре над нашими кораблями закружились истребители с авианосца «Дзунье». Действительно, через некоторое время появилась группа бомбардировщиков противника, но при виде истребителей она повернула обратно, не сбросив бомб. Однако было ясно, что американцам уже известно все о нашем приближении к Гуадалканалу.

Мы продолжали следовать на юг со скоростью 18 узлов. С линейного корабля «Хийя» катапультировали самолет-разведчик. Прошел час, но с самолета не поступало никаких сообщений. Не появлялась и авиация противника. Внезапно начала портиться погода. Небо затянулось свинцовыми тучами и хлынул тропический ливень, перешедший в грозу.

Было совсем темно, настолько, что невозможно было разглядеть ближайшие корабли отряда. Мы ожидали приказа уменьшить скорость и увеличить расстояние между кораблями, но такого приказа не последовало. Нервы у всех были напряжены до предела.

Для адмирала Абе разразившаяся гроза была милостью Небес, поскольку закрыла его эскадру со всех сторон от возможного обнаружения авиацией противника, а также его надводными кораблями и подводными лодками. Когда один из штабных офицеров посоветовал Абе уменьшить скорость, тот раздраженно ответил:

— Нам нужно подойти к цели вовремя. В мирное время ни один командующий не повел бы через слепящий шторм свои корабли на такой скорости и в столь тесном строю. В подобных условиях могло случиться все что угодно. В этом же походе через ливень и грозу, который продолжался более семи часов, не произошло ни одного ЧП, что прежде всего свидетельствует о высочайшей боевой подготовке экипажей наших эсминцев. Именно благодаря столь высокому боевому искусству мы даже в суматохе ночных боев никогда не стреляли друг по другу, а американцы, свидетельствующие об обратном, совершенно не правы.

На мостике линкора «Хийя» адмирал Абе на глазах у своих штабных приходил в самое отличное настроение, сказав своим вымокшим офицерам:

— Эта благословенная гроза движется с той же скоростью и тем же курсом, что и мы.

В это же время поступило первое сообщение с разведывательного самолета: «Обнаружил более дюжины кораблей противника у побережья Лунга». Прочтя сообщение, адмирал Абе рассмеялся:

— Если Небеса будут по-прежнему на нашей стороне, то, возможно, что нам и не придется иметь с ними дело.

Вскоре была перехвачена радиограмма с армейского наблюдательного поста на Гуадалканале, сообщавшего, что на острове очень плохая погода. Разведывательный самолет с «Хийя» в эфире появился еще раз, сообщив, что направляется на Бугенвиль, поскольку не может в такую погоду отыскать соединение. Адмирал Абе, поняв, что в такую погоду трудно будет организовать бомбардировку береговых целей, решил все-таки выбираться из-под прикрытия идущей на юг грозы. С линкора «Хийя» на ультракоротких волнах передали приказ: «Всем кораблям приготовиться к повороту «все вдруг» на 180 градусов».

Я немедленно отрепетовал по радио о получении подготовительного сигнала и стал ждать исполнительного, который обычно подавался через 30 секунд. Я напряженно смотрел на часы. В таких условиях очень важным является точное время передачи сигнала, чтобы избежать столкновений друг с другом. Прошла минута. Исполнительного приказа не было. Прошло еще 30 секунд. Тишина. Такого еще не бывало! Я крикнул по переговорной трубе в радиорубку:

— Был ли исполнительный? Нервный голос ответил:

— Не было, командир. Эсминцы авангарда «Юдачи» и «Харусаме» не подтвердили получение подготовительного сигнала.

Прошло еще три минуты. Переговорная труба из радиорубки снова ожила:

— Командир, линкор «Хийя» разговаривает с «Юдачи» и «Харусаме» на средневолновой частоте.

— Быть не может! — завопил я. — Они там все с ума посходили на линкоре!

Средневолновые диапазоны очень легко перехватываются противником. Поэтому все преимущества, которые нам дал идущий на юг грозовой фронт, были растрачены на флагманском линкоре.

В 22:00 из радиорубки доложили, что флагман дал исполнительный приказ на поворот. Я дал команду на руль, с тревогой наблюдая, чтобы какой-нибудь корабль не появился передо мной на курсе столкновения. Однако все обошлось. Корабли сманеврировали успешно. Затем с «Хийя» передали следующий приказ: «Всем кораблям уменьшить скорость до 12 узлов».

Абе не хотел рисковать. Многолетний опыт подсказывал ему, что после следования вслепую в течение семи часов и резкого поворота на обратный курс от первоначального строя должно было уже мало что остаться. И он был прав. Наш строй фактически распался. Позднее я узнал, что еще до сигнала с флагмана пять эсминцев авангарда, что шли в 8000 метрах впереди крейсера «Нагара», вынуждены были лечь на обратный курс, чтобы не выскочить на рифы Гуадалканала.

Таким образом, авангардная дуга разломилась на группу из двух и трех эсминцев, расстояние между которыми постоянно увеличивалось. Этот фактор сыграл важную роль в будущем сражении.

Ливень кончился в 22:40, примерно через 30 минут после начала нашего разворота на обратный курс. Затем Абе приказал совершить еще один поворот на 180 градусов, чтобы приблизиться к острову. Я считал, что теперь нам нужно построиться в одну кильватерную колонну.

Наш походный ордер совершенно не годился для боя с крупными силами противника. Однако Абе не дал приказа перестраиваться, и, возможно, впервые я начал сомневаться в правильности его действий.

Идти в бой, сомневаясь в правильности действий командующего, всегда тягостно, да и опасно. Я считал бессмысленным идти прежним курсом, когда враг нас уже совершенно точно обнаружил из-за радиопереговоров на средних волнах. Такой строй создаст противнику благоприятные возможности для нашего обнаружения и внезапного удара. Мои мысли были прерваны криком сигнальщика:

— Слева по носу по пеленгу 60 градусов небольшой островок! Прямо по курсу вижу вершины гор! Из темноты слева выплыли массивные очертания острова Саво, а прямо по курсу на фоне облаков вырисовывались вершины гор Гуадалканала. Каким-то звериным инстинктом я почувствовал неизбежность боя. Задрожав от возбуждения, я глубоко вдохнул освежающий ночной бриз и скомандовал:

— Орудия и торпедные аппараты на правый борт! Дистанция 3000 метров. Угол раствора торпед 15 градусов!

Мертвая тишина царила на корабле. Все были на своих местах по боевому расписанию. На флагманском линкоре «Хийя» адмирал Абе изучал последние разведывательные сводки. Наблюдательные посты на Гуадалканале доложили, что дождь кончился и они больше не видят кораблей противника у Лунга. С Бугенвиля сообщили, что с острова к Гуадалканалу посланы разведывательные гидропланы.

В 23:42 на частоте чрезвычайных сообщений поступил рапорт с эсминца «Юдачи»: «Вижу противника!». И все.

— Пусть сообщит расстояние и пеленг! — заорал Абе. — И свое место!

Адмирал не успел закончить, как сигнальщик, находящийся на верхнем ярусе надстройки линкора, доложил срывающимся на крик голосом:

— Четыре черных объекта прямо по курсу… Пять градусов право по носу… Похожи на военные корабли. Дистанция 8000 метров.

И после паузы добавил:

— Не уверен в докладе. Очень плохая видимость. «Юдачи», находившийся в 10 000 метрах справа по носу от флагманского линкора, молчал. Его начальник штаба капитан 2-го ранга Судзуки пытался уточнить расстояние у сигнальщиков: 8000 метров или нет.

— Возможно, 9000 метров, — ответили с дальномерного поста.

Адмирал Абе, заметно нервничая, приказал в башнях главного калибра «Хийя» и «Киришима» заменить фугасные снаряды на бронебойные. Затем он приказал линкорам лечь на обратный курс, но передумал. Нерешительность командующего стоила потом очень дорого.

На линкорах же был объявлен аврал. Почти весь экипаж, покинув свои места, принял участие в перегрузке и замене снарядов.

На ультракоротких, средних и коротких волнах звучали истерические голоса радистов линкора «Хийя», которые, отбросив все правила безопасности и радиодисциплины, оповещали о появлении противника.

Прошло восемь долгих минут, но противник почему-то не открывал огня.

Наши соединения сближались с суммарной скоростью 40 узлов или 1200 метров в минуту. А орудия молчали! Как тут было не вспомнить сражение в Яванском море, где огонь был открыт с дистанции 25 000 метров!

Аврал на линкорах закончился. Фугасные снаряды были спущены в погреба, бронебойные — поданы к орудиям.

Почему противник дал нам эти бесценные восемь минут, которые фактически спасли нас от катастрофы? B поисках ответа я прочел американский послевоенный отчет об этом бое. Точного и простого ответа не давалось, поскольку большая часть американских старших офицеров, имевших право принимать решения, погибли в этом бою. Из воспоминаний уцелевших я понял, что американцы не открыли огонь из-за невозможности быстрого развертывания в боевой порядок и путаных команд.

В 23:41, когда эсминец «Юдачи» доложил об обнаружении противника, американцы шли кильватерной колонной, направляясь прямо на ядро нашего соединения, то есть на линкоры. В таком строю огонь мог вести только головной корабль. Это как-то объясняет задержку в открытии огня, но оставляет множество вопросов поводу дальнейшей пассивности американцев. В этом бою произошло немало других не совсем обычных вещей.

В 23:50 линкор «Хийя» открыл свои прожектора и обнаружил, что в 2000 метрах впереди нет крейсера «Нагара», как то было положено по диспозиции. Вместо этого крейсер находился на расстоянии 5000 метров, совершая поворот влево и обрезая нос эсминцу «Юкикадзе», который шел в 2000 метрах впереди меня.

Когда прожектор «Хийя» обнаружил также на дистанции примерно 5000 метров американский крейсер «Атланта», тот мгновенно дал залп из своих двенадцати пятидюймовок. Все двенадцать снарядов легли с большим недолетом.

Через тридцать секунд «Хийя», положив руль вправо, открыл огонь из своих восьми 14-дюймовых орудий. Для орудий столь большого калибра расстояние в 5000 метров является дистанцией прямой наводки. Несколько огромных снарядов сразу же поразили «Атланту», убив контр-адмирала Нормана Скотта и всех других находящихся на мостике американского крейсера офицеров.

Однако включение прожекторов дорого обошлось и линкору «Хийя». Четыре американских эсминца, идущие впереди «Атланты» обрушили на линкор яростный концентрированный огонь с расстояния от 2000 до нескользких сотен метров. Идущий впереди всех эсминец «Кашинг» даже прошил мостик линкора очередями крупнокалиберных пулеметов. Многие снаряды и трассы крупнокалиберных очередей летели мимо линкора и падали каскадами вокруг моего «Амацукадзе». Стоял невероятный грохот.

Совершенно ослепленный я в течение некоторого времени стоял на мостике, ничего не видя. К счастью, в эсминец не было ни одного попадания.

«Кашинг» выпустил по «Хийя» шесть торпед (если верить его рапорту), но ни одна из них не попала. Во всяком случае, мы с «Амацукадзе» ни одну из них не заметили.

Между тем все снаряды, не попадающие в «Хийя», продолжали ложиться вокруг нас. Опасность нашего положения увеличивалась еще и тем, что впереди уже отчетливо виднелись очертания острова Флорида с его многочисленными прибрежными рифами. Я приказал отвернуть вправо, увеличить скорость и отойти от линкора.

Отойдя подальше от «Хийя», я пристроился в кильватер к эсминцу «Юкикадзе», идущего полным ходом с правого борта крейсера «Нагара». Справа я увидел множество американских кораблей, идущих призрачными тенями вдоль берега Гуадалканала.

Положив руль право на борт и дав полный ход, я решил атаковать корабли противника, прежде чем они смогут выйти в позицию для удара по нашему громоздкому ордеру. Однако в следующий момент призрачные силуэты кораблей противника исчезли на фоне берега острова. Я вглядывался в темноту, пытаясь что-нибудь там различить.

Внезапно с правого фланга линкора «Хийя» появились три наших эсминца, закрыв мне видимость берега Гуадалканала. Мой боевой порыв был сорван. Я оглянулся на «Хийя» и в отчаянии громко выругался.

Массивная надстройка линкора была охвачена пламенем. Три наших эсминца, которые так некстати появились между мной и противником, начали поворот влево, видимо, желая прикрыть линкор с тыла. Это были «Акацуки», «Инадзума» и «Икацучи» — более новые и быстроходные эскадренные миноносцы, чем мой. Я уже было решил пристроиться замыкающим в их колонну, но в этот момент непроглядная темнота ночи была освещена двумя яркими ракетами, выпущенными, как я узнал позднее, с крейсера «Нагара». И мне стали ясно видны 5 или 6 американских кораблей, идущих кильватерной колонной. Ближайший из них находился у меня справа по носу по пеленгу 30 градусов на расстоянии примерно 5000 метров. Причем почти на параллельном курсе! Мое сердце подпрыгнуло. Представлялся уникальный шанс проверить на практике мою теорию торпедных стрельб.

Мой минно-торпедный офицер лейтенант Миеси уже стонал от нетерпения. Я приказал приготовиться к стрельбе торпедами и дал указание штурману, повернув вправо, немного сблизиться с противником и выходить на гиперболический курс.

Мы сближались с противником на суммарной скорости 60 узлов. Торпедным аппаратам была дана команда «Товсь!» и Миеси смотрел на меня жадными глазами, ожидая команды «Пли!»

Противник почему-то не открывал огня. Но даже если бы он это сделал, на гиперболическом курсе им меня не достать.

— Пли! — скомандовал я.

Восемь толстых «рыбин» выскочили в воду из аппаратов и пошли к цели. Было 23 часа 54 минуты. Я ждал, затаив дыхание и читая молитвословие. Брызги обрушивались на мостик от буруна, поднятого полным боевым ходом эсминца, но никто на мостике их не замечал.

Я отвернул немного влево, чуть сбросив скорость, когда еще пара ракет осветила сцену ночного боя. Я видел колонну из четырех американских эсминцев, идущих с интервалами не более 200 метров друг от друга. На них, обрезая им курс и ведя яростный огонь из всех орудий, несся «Юдачи». Казалось, что он собирается таранить головной эсминец противника «Аарон Вард», который резко отвернул в сторону, чтобы избежать столкновения.

Следующий за ним вторым в колонне эсминец «Бартон» вынужден был на короткое место застопорить машины, чтобы не столкнуться с «Аароном Вардом». В этот момент — через две минуты после выпуска мною торпед — два столба пламени поднялись над «Бартоном». Этот прекрасный фейерверк так быстро погас, что я даже не поверил своим глазам, увидев, что «Бартон» переломился пополам и мгновенно затонул.

Зрелище было в самом деле впечатляющим и экипаж устроил мне шумную овацию, хотя я, признаться, ничего не услышал. Я испытывал скорее чувство удовлетворения ученого, убедившегося на практике в достоверности своей теории, чем ликование военного, быстро и эффективно уничтожившего противника. Все получилось как-то слишком легко.

Ракеты сгорели и погасли. Нас снова окружила тьма.

Через несколько минут я обнаружил тусклые, мигающие огоньки слева, очертившие расплывчатый силуэт большого корабля. Я приказал приготовиться к новой торпедной атаке:

— Цель слева по борту по пеленгу 70 градусов! Я проинструктировал Миеси использовать на этот раз четыре, а не восемь торпед и дал команду:

— Аппараты! Товсь! Пли!

Было 23 часа 59 минут, когда четыре смертоносных рыбины снова вылетели из аппаратов «Амацукадзе» и ринулись к цели. Через три минуты и 40 секунд над нашей целью поднялась огромная алая стена пламени. Жертвой оказался американский легкий крейсер «Джуно», который в этот момент вел артогонь по «Юдачи». Мои моряки снова взвыли от восторга.

Лейтенант Шимицу хотел добить противника артогнем, но я не разрешил. Орудийные залпы только бы выдали наше местонахождение.

Придя в себя, я огляделся. В темноте стоял оглушительный грохот орудий, сверкали вспышки выстрелов.

Американский эсминец «Кашинг», выйдя в атаку на линкор «Хийя», попал под огонь нашего эсминца «Теруцуки». Японский эсминец находился в темноте с левого борта линкора, а «Кашинг» попал в перекрестие наших прожекторов. В итоге «Теруцуки» просто расстрелял его прямой наводкой.

Другой американский эсминец «Лоффи» почти врезался в «Хийя». Отвернув в последний момент, «Лоффи» промчался под бортом линкора, поливая его надстройку очередями крупнокалиберных пулеметов.

Капитан 1-го ранга Судзуки — командир линкора — был убит на месте. Другие, включая и адмирала Абе, ранены. Огромные орудия линкора и торпеды «Теруцуки» настигли американский эсминец на отходе и потопили его в течение нескольких минут.

Третий в строю противника эсминец «Стеррет» выпустил по «Хийя» торпеды, но промахнулся. Четвертый американский эсминец «О’Веннон», оставаясь в темноте, открыл беглый огонь по нашему линкору, добившись множества попаданий и выведя из строя всю систему внутрикорабельной связи на «Хийя», что вынудило линейный корабль выйти из боя.

В темноте ночи бой продолжался в условиях, когда никто толком не знал общей обстановки и сил противника. Эсминец «Акацуки», чье место в ордере было в 2000 метрах с правого борта «Хийя», ринулся вперед и выпустил торпеды, которые поразили американский крейсер «Атланта». Но сам «Акацуки» попал под убийственный перекрестный огонь с американского тяжелого крейсера «Сан-Франциско» и эсминцев и погиб почти со всем экипажем. «Сан-Франциско» еще вел огонь по «Акацуки», когда сам попал под огонь подошедшего линкора «Киришима», который вскоре, однако, вынужден был покинуть район боя, подчиняясь приказу адмирала Абе.

Между тем, эсминец «Юдачи», перерезав вражескую колонну, увидел следующий с ним параллельным курсом американский крейсер. Эсминец выпустил в него 8 торпед, но промахнулся. Крейсер обрушил на него всю мощь своего артиллерийского огня. Капитан 2-го ранга Киккава считал, что ему пришел конец, но в этот момент над крейсером противника поднялся огромный столб пламени, видимо, от попадания торпед.

Когда был потоплен эсминец «Акацуки», следовавшие за ним два японских эсминца пошли в яростную атаку на американские крейсеры «Сан-Франциско» и «Портленд», которые встретили их убийственным огнем.

Воспользовавшись суматохой, непредсказуемый «Юдачи», выскочив из темноты со стороны нестреляющего борта американского крейсера, выпустил в него восемь торпед и сам попал под огонь американских эсминцев, получив тяжелейшие повреждения.

А мой «Амацукадзе» шел на север к нашему подбитому линейному кораблю «Хийя». Стояла странная тишина. Вдали сверкали вспышки выстрелов, но было уже невозможно определить, кто с кем сражается. Единственным кораблем, который еще можно было опознать по пожару, полыхающему на палубе, был линкор «Хийя». И я решил присоединиться к нему. Я запросил радиорубку: не было ли каких-нибудь важных сообщений.

Радисты ответили отрицательно, добавив, что они вообще не слышат флагманского линкора. Видимо, на нем вышли из строя все средства связи.

Я взглянул на часы. Было 13 минут первого ночи. Вспышка вдали показала, что там горит еще какой-то корабль. Позднее выяснилось, что это был «Юдачи». Пока я наблюдал это зарево, прямо передо мной из темноты появился силуэт большого корабля. Чтобы избежать столкновения лейтенант Мацумото резко положил руль право на борт. Казавшееся неизбежным столкновение удалось чудом избежать.

Что это был за корабль? Мы прошли мимо него настолько близко, что я не смог охватить взглядом весь силуэт. Над нами просто проплыла темная громада борта. Какой-либо активности на его палубе заметно не было. Не было видно и артиллерийских башен, но это было явно не торговое судно. Почему-то этот вышедший тьмы корабль напомнил мне «Джингей» — плавбазу наших подводных кораблей. Но как «Джингей» мог сюда попасть? Но уже через мгновение я понял, что это вовсе не «Джингей», а, скорее всего, какой-то из кораблей противника.

Я приказал комендорам и торпедистам приготовиться к бою. Командиры артиллерийской и минно-торпедой боевых частей Миеси и Шимицу немедленно доложили о своей готовности. Но в последний момент я снова заколебался. А вдруг это кто-нибудь из своих?

В отчаянии я приказал включить прожектора и сразу же увидел, что таинственный неопознанный корабль является американским крейсером. И немедленно приказал открыть огонь.

Мы выпустили последние 4 торпеды (из 16 имеющихся на борту) и открыли огонь первый раз за время этого боя из всех шести 127-мм орудий. К нашему удивлению, противник не отвечал.

Примерно через 20 секунд после начала стрельбы мои акустики обнаружили четыре мощных подводных источника звука. Я затаил дыхание, ожидая взрывов. Прошло еще 10 секунд, но никаких взрывов не случилось, но «Амацукадзе» тяжело закачался с борта на борт. И я понял, какую глупость сам и совершил.

Каждая японская торпеда имела специальное предохранительное устройство, предотвращающее взрыв в пределах 500 метров от места выпуска торпеды, а наша цель находилась менее, чем в 500 метрах от «Амацукадзе». Я выругал себя. В спешке и суматохе я упустил стопроцентную возможность отправить американский крейсер на дно.

За первой ошибкой, как известно, всегда следует и еще одна. Так случилось и со мной. Злясь на самого себя, что попусту истратил последние торпеды, я забыл отдать приказ выключить прожекторы.

Между тем, американский крейсер, по которому мы продолжали вести огонь, горел по всей длине корпуса. Это был тяжелый крейсер «Сан-Франциско», и наша встреча в темноте, видимо, произошла после того, когда погибли адмирал Каллаган вместе с командиром крейсера и офицерами своего штаба. Артиллерийские башни, чье отсутствие так сбило меня с толку, были сметены с «Сан-Франциско» 14-дюймовыми снарядами нашего линкора «Киришима».

«Сан-Франциско» не отвечал на огонь, но снаряды падали вокруг «Амацукадзе». Опьяненные боем и горя желанием прикончить противника, мы не обращали на это внимания. Я тоже не отрывал глаз от пылающего американского крейсера и это была моя третья ошибка.

Через грохот орудий я услышал крик сигнальщика Ивата с его наблюдательного поста над мостиком:

— Командир! Еще один крейсер режет нам курс. Пеленг 70 с левого борта!

Я резко повернулся в указанном направлении и увидел еще один крейсер противника. На какое-то мгновение я застыл от ужаса, а потом скомандовал:

— Закрыть прожектора! Прекратить огонь! Ставить дымзавесу!

Я еще не успел закончить команду, когда залп нового противника (это был американский крейсер «Хелена») накрыл мой эсминец. Два снаряда рванули у самого борта. Я напряг спину и вцепился в ограждение мостика. Взрывом меня чуть не выбросило за борт, грохот оглушил. Я еле устоял на ногах. Но мысль работала четко, и я понял, что не ранен. Я увидел бледное лицо Ивата и его неестественную позу. Сигнальщик как бы висел не дальномере.

— Ивата! — крикнул я. — Что с тобой? Он не отвечал и не шевелился. Тут я заметил, что кровь течет из его пробитой осколками головы, капая на настил. Мой лучший сигнальщик был убит наповал! Снаряд, видимо, взорвался на дальномерной площадке.

Я наклонился к переговорной трубе и вызвал лейтенанта Шимицу. Но ответа не было.

— Радиорубка! — закричал я. — Доложите обстановку!

Гробовое молчание.

Второй снаряд пробил борт эсминца чуть ниже мостика и взорвался в радиорубке, убив всех находящихся там.

«Амацукадзе», совершая разворот вправо, неожиданно пошел на полную циркуляцию.

— Корабль не слушается руля! — доложил штурман Мацумото.

Из-под мостика, очевидно из радиорубки, вырвалось пламя. А над нами зависли осветительные ракеты. «Хелена» явно намеревалась нас прикончить.

Прибежавшие на мостик рассыльные доложили, что вышла из строя вся гидравлическая система корабля: башни не вращаются, рулевая машина не работает.

Приятно было узнать, что машины эсминца не пострадали. Целыми остались и цистерны с топливом.

Между тем, «Амацукадзе», совершив полную циркуляцию, пошел на второй круг. Снаряды с «Хелены» продолжали падать вокруг нас, осыпая эсминец осколками. Наши орудия молчали, торпеды были израсходованы. Мы были беспомощны как овечка, которую повели на бойню.

К счастью, противник не имел намерения с нами покончить. Огонь стал ослабевать и вскоре прекратился совсем.

Посланный вниз капитан-лейтенант Мацумото доложил, что рули переведены на ручное управление. Гидравлика полностью вышла из строя.

Для устранения некоторых повреждений неплохо было бы остановить машины. Останавливать эсминец в такой близости от противника было, конечно, очень опасно. Но «Хелена» полностью прекратила огонь, и мы ее визуально больше не видели. Позднее я узнал, что в темноте «Хелена» нарвалась на три наших эсминца: «Асагумо», «Мурасаме» и «Самидаре», которые вместе с «Юдачи» и «Харусаме» составляли авангард нашего соединения, но разошлись с ними, запутавшись в адмиральских приказах по маневрированию. Открыв яростный огонь по американскому крейсеру, вовремя подошедшие эсминцы спасли нас от гибели.

«Хелена», пораженная торпедой с «Мурасаме», получила смертельный удар. Каким-то чудом крейсер продержался на плаву еще несколько часов, а затем затонул.

В это время с японских эсминцев заметили мигающий опознавательный позывной в восточном направлении. Позывной подавал американский эсминец «Монссен», который ошибочно принял наши эсминцы за свои. Передача своих позывных явилась для «Монссена» самоубийством. Несколькими артиллерийскими залпами и торпедами с «Асагумо» с ним было покончено.

А мой «Амацукадзе», переведя руль с гидравлического на ручное управление, продолжал движение на север. Управлять вручную кораблем в 2500 тонн водоизмещения дело очень нелегкое. Хотя нам и удалось увеличить скорость до 20 узлов, шли мы как пьяные, все время рыская на курсе. На руль пришлось поставить десять здоровенных матросов, но и они выбивались из сил, выполняя постоянные команды, которые я кричал им через Мацумото.

В 03:00 Миеси доложил, что все пробоины временно заделаны, а пожары в нижней части корабля потушены.

Через несколько минут слева по курсу я увидел линкор «Хийя». Пожары на нем уже были потушены, но флагманский линкор качался на волне без хода. Что у него случилось с машинами, я не знал. Вокруг флагмана не было ни одного нашего корабля, а мой «Амацукадзе» находился в таком состоянии, что никакой помощи предложить не мог.

Единственно, что я мог сделать — это указать линкору направление на север. Собрав все свои силы и энергию, я продолжал управлять эсминцем, крича команды через переговорную трубу.

С первыми же лучами рассвета появились самолеты противника. Это было очень неприятно, поскольку из всех наших орудий более-менее могло действовать только одно — № 1. Когда самолеты приблизились, оно открыло огонь. К счастью, бомбардировщики неверно определили нашу скорость и сбросили бомбы слишком рано. Ближайшая из них упала в 300 метрах у нас по носу. После чего американские самолеты повернули обратно к Гуадалканалу. Можно было предположить, что вскоре появятся и другие самолеты противника, но у нас не было времени на волнения. Все свои силы мы тратили, чтобы корабль продолжал идти вперед.

Не успели мы порадоваться уходу самолетов, как на горизонте появился корабль, идущий прямо на нас. Дистанция до него была 9000 метров.

Я взглянул на растерянные лица своих офицеров и прокричал в переговорную трубку:

— Мацумото! К нам приближается какой-то неизвестный корабль. Дайте максимальную скорость. Если это противник, то по крайней мере попытаемся его таранить!

Неизвестный корабль приближался со скоростью более 30 узлов. После нескольких напряженных минут я облегченно вздохнул. Это был японский эсминец «Юкикадзе». На расстоянии 3000 метров с него передали флажным семафором: «Сердечные поздравления «Амацукадзе». Мы идем на помощь «Хийя». Можем ли мы чем-либо помочь вам?»

Мои сигнальщики быстро передали ответ: «Благодарим за поздравления. Не беспокойтесь о нас. Следуйте по назначению полным ходом. Авиация противника уже обнаружила нас. Весьма вероятно, что «Хийя» обнаружен также. Будьте готовы к ударам с воздуха. Удачи».

Предупреждение, которое мы успели передать на «Юкикадзе», оказалось правильным. С первыми лучами рассвета два десятка бомбардировщиков американской морской пехоты атаковали подбитый линкор и окончательно его добили. Когда «Юкикадзе» подошел к борту «Хийя», адмчрал Абе приказал экипажу оставить корабль. А затем дал приказ затопить линкор. Через несколько дней именно за этот приказ адмирал Абе и командир «Хийя» капитан 1-го ранга Масао Нисида были уволены со службы и отданы под суд.

Расставшись с «Юкикадзе», мы продолжали, рыская на курсе, идти со скоростью 20 узлов. В открытом море мы перестали беспокоиться о рифах и мелях, но постоянно помнили о том, что наш подбитый эсминец может стать легкой добычей для подводной лодки противника.

К счастью, все обошлось. Подводные лодки противника если и видели нас, то никак о себе не заявили.

Около 15:00 на горизонте появился еще один японский эсминец.

Поняв, что мы уже достигли безопасного района, я внезапно почувствовал страшную усталость. Мы находились уже в 250 милях севернее Гуадалканала, где находился флот адмирала Курита, готовый ночью выдвинуться в район боевых действий.

Появившимся эсминцем оказался «Теруцуки», также участвовавший в ночном бою в составе соединения адмирала Абе. Я приказал сигнальщикам запросить «Теруцуки» об общей обстановке.

Ответ пришел незамедлительно: «С возвращением, «Амацукадзе». Добро пожаловать. Примите наши сердечные поздравления. Несколько часов назад пришло сообщение о вашей гибели. Мало кто уже ожидал вашего возвращения. С нашим соединением все в порядке. По последним данным только «Хийя» и «Юдачи», лишившись хода, дрейфуют южнее нас. Пропал и считается погибшим «Акацуки». «Мурасаме» и «Икацучи» получили попадания, но отделались легкими повреждениями. Еще раз поздравляем. Вы отработали замечательно. Мы вами гордимся».

Мы подошли к соединению кораблей адмирала Курита и сбавили скорость. Флагманский корабль Курита линкор «Конго» возвышался над водой как сказочная крепость всеми своими 27 500 тонн.

На линкоре поднялся наш позывной и заработал семафор:

«Адмирал Курита капитану 2-го ранга Хара. Я салютую вашему доблестному возвращению и рад информировать вас, что получен приказ о зачислении вашего эсминца в мое соединение для предстоящего ночного боя. Я буду горд иметь вас под своей командой».

Несмотря на столь высокую честь, мне не оставалось ничего другого, как ответить адмиралу, что эсминец подбит, из экипажа убиты 43 человека, включая старшего артиллериста, управление рулем осуществляется вручную, необходим срочный ремонт.

Через несколько минут пришел новый семафор с «Конго»: «Адмирал Курита приказывает вам срочно возвращаться на Трук. Счастливого плавания и удачи!»

Огромный силуэт линкора «Конго» расплылся в моих слезах, когда я читал это теплое послание адмирала Курита.

Сообщив Мацумото, что мы возвращаемся на базу, я впервые за сутки присел в свое кресло. Мацумото предложил мне спуститься в каюту и немного поспать, уверяя, что справится с ручным управлением рулем самостоятельно. Я уже был склонен с ним согласиться, но вспомнил, что до наступления темноты необходимо провести погребальную церемонию по нашим погибшим товарищам.

На полубаке эсминца были выложены сорок три трупа. Некоторые были представлены в виде разорванных на части останков. Друзья каждого из погибших промыли их тела теплой водой и зашили в брезент. Для этой церемонии использовалась только драгоценная дистиллированная вода.

Горны заиграли прощание, офицеры взяли под козырек и тела погибших были преданы океану. Два унтер-офицера обмыли и зашили в брезент тело сигнального старшины Ивата, который, первым заметив крейсер «Хелена», можно сказать, спас эсминец. Я спустился с мостика — первый раз с начала операции — и подошел к останкам сигнальщика.

— Он был моим другом, — сквозь слезы проговорил я. — Я должен лично участвовать в его погребении.

Я снял с себя форменный китель и накрыл им тело Ивата. Многие матросы плакали как дети, вытирая слезы ладонями.

Солнце садилось, и, когда погребальная церемония закончилась, было уже совсем темно. «Амацукадзе» совершил круг почета над местом погребения, экипаж хором читал поминальную молитву, а затем мы возобновили движение на север по направлению к Труку.

Капитан-лейтенант Мацумото, закончивший когда-то училище торгового флота, был прекрасным штурманом и освоился с ручным управлением рулем очень быстро. Эсминец шел, почти не рыская на курсе, и через 24 часа «Амацукадзе» бросил якорь в тихой лагуне атолла Трук.

Прошедшее сражение закончилось безусловной победой японцев. Но победа опять была чисто тактической, а стратегически снова выиграл противник.

Наша попытка бомбардировать аэродромы Гуадалканала была полностью сорвана. Ни одного снаряда по острову выпущено не было и гибель американских кораблей была, таким образом, оправдана.

Адмирал Ямамото был страшно разгневан подобным оборотом событий. Мало того, что адмиралу Абе не удалось выполнить поставленную перед ним задачу, он еще умудрился потерять в этом бою линейный корабль. «Хийя» стал первым японским линкором, потерянным в войне.

Не менее шокировано было и высшее командование в Токио. И хотя вслед за неудачей Абе последовала еще худшая неудача адмирала Кондо, козлом отпущения за обе неудачи стал контр-адмирал Абе. Была назначена комиссия адмиралов для тайного военного суда над адмиралом Абе и командиром «Хийя» капитаном 1-го ранга Нисида. Им не удалось оправдать свои ошибки и промахи. Суд приговорил обоих к увольнению со службы. Им была назначена пенсия, но запрещено было хоть как-то напоминать о себе или появляться в общественных местах и на страницах прессы.

В ночь на 13 ноября эскадра контр-адмирала Шодзи Нисимура из трех крейсеров и четырех эсминцев подошла к побережью Гуадалканала и бомбардировала американские аэродромы. Бомбардировка была столь неэффективной, что уже на следующее утро с этих аэродромов поднялись бомбардировщики американской морской пехоты. Взаимодействуя с самолетами авианосца «Энтерпрайз» они атаковали японский транспортный конвой из одиннадцати транспортов и утопили семь из них. Кроме того, американские самолеты утопили тяжелый крейсер «Кинугаса» и тяжело повредили три эсминца.

При осуществлении следующей операции, назначенной на ночь 14 ноября, адмирал Курита был неожиданно заменен заместителем главкома адмиралом Кондо. Было составлено мощное соединение, состоящее из линкора «Киришима», тяжелых крейсеров «Атаго» и «Такао» плюс все бывшее соединение адмирала Абе, не считая «Хийя» и трех эсминцев.

Назначение адмирала Кондо командовать этим мощным соединением можно считать одной из самых ужасных ошибок адмирала Ямамото. До сих пор остается загадкой, почему Ямамото так высоко ценил боевые способности адмирала Кондо, хотя тот уже успел довольно явно продемонстрировать свою нерешительность, если не сказать растерянность, в реальной боевой обстановке. В итоге, в ночном бою у Гуадалканала мощное соединение Кондо, включавшее в себя линкор, два тяжелых и один легкий крейсер и девять эсминцев столкнулось с гораздо менее сильной американской эскадрой контр-адмирала Уиллиса Ли из двух линкоров и четырех эсминцев. В последовавшем бою Кондо потерял линкор «Киришима» и эсминец, а Ли — только три эсминца. Два тяжелых крейсера Кондо не получили никаких повреждений, но Кондо приказал отходить, даже на попытавшись продолжить бой с противником. Это был третий подобный поступок адмирала Кондо за четыре месяца.

Адмирал Ямамото, который пришел в такую ярость, узнав, что Абе потерял линкор «Хийя», оказался на удивление снисходительным по отношению к Кондо. Многим офицерам из окружения Кондо было стыдно и за него, и за себя. Они предпочитали вообще не говорить об этом бое.

Адмирала Кондо я хорошо знал. У него были повадки английского лорда. Он был дружелюбен, приветлив и вежлив со всеми, имел репутацию ученого. Ко мне он всегда очень хорошо относился, и я платил ему за это искренним уважением. Но, тем не менее, я убежден, что одной из величайших ошибок адмирала Ямамото была переоценка боевых качеств адмирала Кондо. Кондо мог быть прекрасным профессором Морской академии и даже начальником Главного морского штаба. Но как командир боевых соединений флота он был явно не на своем месте.

Придя на Трук, «Амацукадзе» пришвартовался к борту плавмастерской «Акаши». Главный инженер мастерской пришел на эсминец для осмотра полученных нами повреждений. Я сопровождал его, выразив надежду, что если ремонт начать без проволочек, эсминец обретет былую боеспособность за неделю или, в крайнем случае, дней за десять. Все-таки мы, несмотря на повреждения, добрались до Трука своим ходом.

Мы провели весь день, составляя дефектную ведомость, и мой оптимизм постепенно улетучивался. В корпусе корабля мы насчитали тридцать две пробоины диаметром больше метра и пять небольших пробоин от неразорвавшихся снарядов. Странно, а мне казалось, что «Амацукадзе» получил всего три прямых попадания! Что касается мелких осколочных пробоин, то насчитав их сорок штук, я сбился со счета и бросил это дело.

Закончив осмотр, мы с инженером спустились ко мне в каюту, где я упал в кресло в состоянии депрессии и полного расстройства.

Инженер, пытаясь поднять мне настроение, сказал:

— Это просто чудо, что вам удалось довести до базы эсминец с такими повреждениями. Но чудо, как вы понимаете, редко случается дважды, подряд.

Он был прав, возразить было нечего. Между тем, инженер продолжал:

— Вы понимаете, что мы не можем сконцентрировать все свои усилия на вашем «Амацукадзе». Многим кораблям также необходим срочный ремонт. Я полагаю, что за месяц мы сумеем залатать ваш эсминец настолько, что он сможет вернуться самостоятельно в Японию для окончательного ремонта, который, как мне сдается, тоже продлится не меньше месяца.

— Но противник, насколько мне известно, проводит такие ремонты за гораздо меньший срок, — напомнил я. — Почему же мы этого не можем?

Мой вопрос, конечно, был бестактным. Мы оба знали, что ответ лежит в огромном индустриальном преимуществе Америки над Японией, а потому инженер мне ничего не ответил. Мне пришлось прервать неловкое молчание, сказав:

— Пожалуйста, сделайте все, что в ваших силах. Я останусь на корабле, и мои матросы помогут во всем вашим рабочим.

Всю следующую неделю я демонстрировал повреждения своего эсминца многочисленным визитерам из штаба Объединенного флота и с других кораблей, стоявших в лагуне. Все удивлялись, почему «Амацукадзе» не затонул.

Многие поздравляли меня, но никто не поинтересовался, как нам это удалось и как избежать подобной судьбы. Было странно и даже страшно, что эти офицеры, составляющие планы и формирующие стратегию Объединенного флота, совершенно не интересовались информацией, полученной на крови недавнего боевого опыта.

Мое унылое настроение было немного скрашено письмами, полученными из дома. Одно письмо было от жены, датированное 13 ноября. «Прошлой ночью, — писала жена, — маленький Микито внезапно проснулся и громко заплакал. Плакал он долго. Сначала я подумала, что он заболел, но он рассказал мне, что увидел во сне, как тебе угрожает смертельная опасность. Он видел тебя бледным и встревоженным. Напиши мне, где ты был в ту ночь и что делал. В газетах пишут о жестоких боях на юге, и я очень беспокоюсь за тебя».

Да, ночью 13 ноября я, наверное, выглядел очень бледным, когда на нас из темноты неожиданно обрушился огонь американского крейсера. Но как мог мой малыш увидеть это во сне?

Второе письмо было от моей восьмидесятидвухлетней матери.

«Утром и вечером я молю Всемилостивейшего Будду у семейного алтаря наших предков, чтобы Он защитил тебя. Береги себя и вернись живой».

Я расчувствовался, когда читал эти строки, а когда подумал о семьях моих погибших моряков, то не смог сдержать слез.

Прежде чем ответить на письма моей жены и мамы, я должен был написать сорок три письма с соболезнованиями семьям погибших. Солнце уже садилось, когда я закончил эту печальную работу и вышел на палубу.

К трапу «Амацукадзе» подходил очередной катер. Я, признаться, уже устал от визитеров, и мне совершенно не хотелось еще кого-нибудь водить экскурсией по эсминцу. Но сидевший в катере пассажир, сложив руки рупором, громко крикнул: «Привет, Хара!» — и я узнал в нем своего давнего друга капитана 2-го ранга Ясуми Тояма, который был начальником штаба 2-й эскадры эсминцев контр-адмирала Танака, базирующейся в Рабауле. Тояма прибыл на Трук для участия в очередной тактической конференции, устраиваемой адмиралом Ямамото на борту «Ямато».

— Ты выглядишь совершенно больным, — сказал Тояма, поднимаясь на палубу. — Ты не ранен?

— Я просто расстроен, — признался я. — Смотри, как отделали мой эсминец.

— Радовался бы, — улыбнулся Тояма, — я с катера уже посмотрел, как вам досталось. Так что у тебя для уныния нет никаких причин.

— Ладно, — махнул я рукой, — расскажи, что с эскадрой?

— А, — вздохнул Тояма. — Мы уже не боевая эскадра. Работаем в режиме быстроходных транспортов. Проклятые янки дали нам прозвище «Токийский экспресс». Возим грузы и солдат на этот проклятый остров с приказом всеми возможностями избегать боя. Палубы забиты ящиками и бочками, боекомплект уменьшен на половину. Груз привязан к пустым бочкам, мы подходим к острову и выбрасываем его за борт, в надежде что прибой подгонит его к берегу, и наши солдаты вытащат все на сушу. А сами быстро отходим. Глупость убийственная! Нужно сражаться за господство над этими водами, а не заниматься дикими импровизациями!

Затем я подробно рассказал ему о нашей операции и предостерег от повторения ошибок.

Тояма оставался у меня недолго. Ему нужно было успеть на самолет, летящий в Рабаул. Его короткий рассказ снова показал важность аэродромов, захваченных американцами на Гуадалканале. Они предоставили противнику постоянное превосходство в воздухе над всем этим районом. Из-за этого японские эсминцы, действуя как быстроходные транспорты, должны были подходить к острову только ночью с тем, чтобы до наступления рассвета уйти из опасной зоны и не стать легкой добычей авиации противника. А высаженные на остров наши войска с каждым днем все более отчаянно нуждались в продовольствии, медикаментах и боеприпасах. Выхода не было.

Адмирал Танака был назначен ответственным за снабжение армии на Гуадалканале. Каждый эсминец мог взять на борт около ста контейнеров с грузом и сбросить их в море примерно в 200-300 метрах от побережья. Затем солдаты на лодках или понтонах должны были ловить эти контейнеры в волнах, затаскивать на берег и прятать в джунглях, чтобы эти драгоценные запасы не были уничтожены американской авиацией.

7

27 ноября восемь эсминцев адмирала Танака вышли из Рабаула и взяли курс на юг к Шортленду. Эскадре удалось добраться до Шортленда незамеченной. С наступлением темноты (22:45) 29 ноября эсминцы покинули Шортленд и пошли к Гуадалканалу. Используя ложные курсы, эскадра повернула на восток, как бы направляясь к рифам Ронкадор у острова Рамос, но утром 30 ноября, построившись кильватерной линией, эсминцы резко изменили курс на юг — прямо к Гуадалканалу.

В 08:00 эскадра адмирала Танака была обнаружена самолетом-разведчиком противника, и мечты о скрытном подходе к острову улетучились. Вскоре после этого с наблюдательного поста на Гуадалканале доложили, что у Лунги замечено более десятка эсминцев противника. Сообщения из других источников также подтвердили, что вокруг Гуадалканала патрулирует крупное соединение надводных кораблей противника.

В 15:00 адмирал Танака передал на свои корабли директиву:

«Вечером весьма вероятен бой с надводными кораблями противника. Хотя нашей главной задачей является выгрузка снабжения, всем быть готовыми к бою. Жду от всех проявления инициативы с тем, чтобы разгромить и уничтожить противника».

Американское соединение, которое шло на перехват эсминцев адмирала Танака под командованием контр-адмирала Карлетона Райта, использовало то же построение, что и накануне применили погибшие адмиралы Каллаган и Скотт. Впереди, в сторожевом охранении, шел эскадренный миноносец «Флетчер», оборудованный новейшей радиолокационной аппаратурой. «Флетчер» уцелел в ночном бою двухнедельной давности, но тогда он шел в арьергарде строя, а сейчас был выдвинут в передовой дозор. За ним в кильватерной колонне шли четыре эсминца авангарда и пять крейсеров. Замыкали строй еще два эсминца. Таким образом, численное и материальное преимущество американцев было подавляющим. А боевая мощь наших эсминцев была уменьшена почти вдвое сложенными на палубах ящиками и бочками с армейскими грузами. Эти грузы уполовинили обычный запас снарядов и, что самое главное, торпед. Вместо обычных шестнадцати на каждом эсминце их было восемь.

Соединение адмирала Райта вышло на рассвете из Эспириту Санто специально на перехват эсминцев адмирала Танака, которые были замечены накануне разведывательным самолетом. В 21:00 радар крейсера «Миннеаполис» на дистанции 26 000 метров обнаружил японскую эскадру. Через десять минут на экране радиолокатора эсминца «Флетчер» на расстоянии 7000 метров слева по носу была обнаружена цель, и эсминец приготовился к торпедному залпу. Но прежде чем «Флетчер», а также эсминцы «Перкинс» и «Драйтон» получили разрешение выпустить торпеды, были потеряны пять драгоценных минут.

В это время эскадра адмирала Танака находилась всего в 5000 метрах от места сброса грузов в воду, когда в 21:00 поступило донесение с эсминца «Таканами», находящегося в передовом охранении: «Вижу противника по пеленгу 100. Три эскадренных миноносца».

«Таканами» немедленно дал по обнаруженным кораблям восьмиторпедный залп и открыл огонь из всех орудий. Эсминец действовал по собственной инициативе, не запрашивая адмиральского разрешения.

До того, как пять американских крейсеров не открыли огонь, адмирал Танака даже не подозревал об их присутствии в районе боя.

Оценив обстановку, адмирал приказал немедленно приостановить сброс грузов и увеличить ход до полного. Было 21:22.

Судя по всему, все американские корабли вели огонь только по «Таканами». Получив много прямых попаданий, эсминец был охвачен пламенем и погиб вместе со всем своим экипажем из 211 человек.

Под прикрытием горящего «Таканами» адмирал Танака совершил смелый поворот на 180 градусов, приводя свои эсминцы на параллельный курс с противником. В этот момент американцы выпустили двадцатиторпедный залп с трех эсминцев, но благодаря повороту, все торпеды прошли мимо.

Затем японские корабли, завершив поворот, сблизились с противником, и головной «Наганами», разворачиваясь влево, выпустил веер из восьми торпед по идущему впереди вражеской колонны крейсеру «Миннеаполис». В «Миннеаполис» попали две торпеды, оторвав ему носовую часть и вызвав взрыв в одном из котельных отделений. В результате головной крейсер противника потерял ход. Следующий за ним тяжелый крейсер «Нью-Орлеан» с трудом избежал столкновения со своим флагманом, отвернув влево, когда в него попала торпеда, выпущенная, видимо, «Макинами». Попав в левую носовую скулу крейсера, торпеда детонировала носовые погреба, в результате чего носовая часть крейсера оказалась оторванной по вторую башню главного калибра.

Идущий за «Нью-Орлеаном» тяжелый крейсер «Пенсакола», избегая столкновения со своим мателотом, покатился влево и получил торпеду, от взрыва которой вспыхнули цистерны с мазутом, и крейсер превратился в огненный ад.

Следовавший за «Пенсаколой» легкий крейсер «Гонолулу» резко положил руль вправо, чтобы не столкнуться с горящей «Пенсаколой» и выйти из освещенного пожаром пространства. Крейсеру удалось избежать предназначенной ему торпеды, уклонившись в северо-западном направлении.

«Нортхэмптон», идущий концевым в колонне крейсеров противника, мало что мог сделать, не обойдя своих горящих товарищей. Вначале он пошел за «Гонолулу», но видя, что японские корабли идут западным курсом, также пошел в этом направлении, открыв огонь из своих 8-дюймовых орудий. Ведя огонь почти вслепую, «Нортхэмптон» не добился попаданий, но получил в левый борт две торпеды, вызвавшие страшный взрыв боезапаса. Охваченный пламенем крейсер стал погружаться в воду.

Израсходовав торпеды, эскадра Танака полным ходом стала уходить на северо-запад, оставив за собой горящего и ошеломленного противника. «Гонолулу» оказался единственным крейсером противника, избежавшим повреждений в этом бою. В темноте и суматохе крейсер открыл огонь по эсминцам собственного арьергарда «Ламсону» и «Ларднеру». Перестрелка продолжалась около 15 минут, после чего эсминцы скрылись в темноте.

Отойдя на 50 миль от Гуадалканала, адмирал Танака приказал своим оставшимся семи эсминцам доложить о повреждениях и потерях. Никаких повреждений и потерь в личном составе его корабли не имели. Казалось просто невероятным, что удалось нанести такой ущерб противнику ценой потери всего одного эсминца. Но адмирал Танака был в мрачном настроении. Он переживал потерю «Таканами» и угрюмо молчал весь путь обратно в Рабаул. Адмирал подумывал даже вернуться и снова вступить в бой с противником, а заодно поискать спасшихся из экипажа «Таканами». Четыре его эсминца израсходовали все свои торпеды, один — половину, а два эсминца вообще не израсходовали торпед, поскольку находились на невыгодном угле относительно цели. Поэтому Танака дал приказ возвращаться в Рабаул.

Командование было крайне недовольно таким решением адмирала Танака, хотя тот уверял, что потопил линкор и два крейсера, повредив еще четыре крейсера. Хотя Танака несколько преувеличивал свои успехи, факты тоже выглядели впечатляюще: Танака утопил один и серьезно повредил три тяжелых крейсера противника, потеряв только один эсминец. Но эта статистика мало интересовала командование. Главное заключалось в том, считали в штабе Объединенного флота, что Танака так и не доставил груз на Гуадалканал, столь необходимый сухопутным войскам.

Поэтому вскоре после этого боя адмирала Танака перевели в Сингапур, а затем — в Бирму. Этот перевод в глубокий тыловой район, безусловно, спас жизнь адмиралу, но лишил боевые соединения флота одного из наиболее способных командиров, нехватку которых мы уже остро чувствовали. Весь остаток войны Танака уже больше не командовал боевыми соединениями в море.

Через пятнадцать лет после этого боя я нанес визит адмиралу Танака на его ферме вблизи Ямагучи. Вспоминая бой у Тассафаронги, Танака сказал мне: «Я слышал, что американские военно-морские специалисты очень высоко оценивают мое командование этим боем. Я не заслужил такой чести. Эта не моя заслуга, а прекрасная боевая подготовка и доблесть моих моряков обеспечили нам победу в том сражении.

Что касается меня, то я скорее заслуживаю критики, поскольку, ввязавшись в бой, не выполнил главной задачи — не доставил армейские грузы на Гуадалканал. Конечно, я должен был вернуться и выполнить задание. Это произошло потому, что я не имел точной информации о силах противника. Я полагал, что американцы имеют четыре эсминца в авангарде и еще четыре, следующие за крейсерами, а потому не рискнул возобновлять бой со своими семью эсминцами, на которых уже фактически не было боезапаса, а палубы были завалены грузами. Если бы я знал, что у противника в строю остался всего один крейсер и четыре эсминца!..»

Слезы потекли у него по щекам, когда адмирал заговорил об эсминце «Таканами»: «Нам удалось нанести сокрушительный удар по кораблям адмирала Райта только благодаря подвигу эсминца «Таканами». В самый важный момент начала боя он принял на себя весь огонь противника и прикрыл всех нас. А мы ушли, так ничего и не сделав для его доблестного экипажа. Никого не искали и не подобрали».

Как бы не оценивал свои действия адмирал Танака, вот что пишет о бое у Тассафаронги американский военно-морской историк контр-адмирал Самуэль Морисон:

«Всегда в случае поражения некоторым утешением служит понимание того, что твой непосредственный противник был лучшим из всех на вражеской стороне. Что касается адмирала Танака, то он не просто был лучшим. Он был лучшим из лучших. Он был просто превосходным. Действуя без своего надежного флагманского крейсера «Дзинтцу», с палубами, заваленными контейнерами армейских грузов, с половинным запасом торпед он потопил тяжелый крейсер и почти на год вывел из строя три других, потеряв лишь один эсминец. Во многих боях этой войны ошибки, совершаемые американцами, нейтрализовались японскими ошибками. А в бою у Тассафаронги адмирал Танака не совершил ни единой ошибки».

8

Новую попытку доставить грузы на Гуадалканал Танака предпринял ночью 11 декабря, подойдя к острову с девятью эсминцами. Ему удалось сбросить в море 1200 контейнеров. Атака с воздуха по его кораблям оказалась неэффективной, но торпедные катера поразили двумя торпедами его флагманский корабль «Теруцукй». «Теруцуки» был объят пламенем. Экипаж героически боролся с огнем, но все их усилия оказались тщетными. Пламя подошло к погребам с глубинными бомбами, и страшный взрыв отправил корабль на дно. Раненному адмиралу Танака удалось перенести свой флаг на другой эсминец, на котором он и вернулся на базу. Как ни печален был факт потери «Теруцуки», еще печальнее было известие, что из 1200 сброшенных контейнеров со снабжением армии удалось выловить только 220.

Адмирал Танака был госпитализирован в Рабауле. Находясь в госпитале, адмирал составил меморандум на имя высшего командования, в котором он рекомендовал эвакуировать наши войска с Гуадалканала. Вместо ответа Танака получил приказ отправляться в Сингапур. Рекомендации адмирала были отвергнуты, хотя многим было уже ясно, что остров не удержать. Комбинированными усилиями эсминцев и подводных лодок на Гуадалканал удавалось доставить лишь малую толику того, что требовалось для обеспечения двадцатидвухтысячного гарнизона.

В эти волнующие дни я продолжал находиться на Труке. Мне было жаль адмирала Танака, но помочь ему, конечно, я ничем не мог. Мне не удалось получить новый эсминец и оставалось только наблюдать за восстановительным ремонтом «Амацукадзе». Наконец эсминец залатали настолько, что 15 декабря я смог выйти с Трука и направиться в Японию для завершения ремонта. Пятисуточный поход прошел без всяких событий. Когда мы проходили остров Сайпан, я увидел в небе несколько наших самолетов и начал беспокоиться, как они отреагируют на появление «Амацукадзе». К моему удивлению, никто даже не побеспокоился хоть как-то нас опознать. Как всегда бывало, в то время как боевые части истекали кровью на Соломоновых островах, в тылу все умирали от лени и скуки.

Надо признаться, что я и сам почти забыл о войне, когда эсминец вышел на обширный рейд нашей родной военно-морской базы в Куре. Чайки с громкими криками приветствовали нас, когда мы малым ходом прорезали штилевые воды залива, где каждый уголок был знакомым до слез.

Как это все отличалось от смертельно опасных вод Соломоновых островов. Даже не верилось, что столь непохожие места находятся на одной и той же планете!

«Амацукадзе» был поставлен в док, план и график ремонта составлены, и мне удалось получить неделю отпуска.

27 декабря я приехал к себе домой в Камакуру. Неделя в кругу семьи пролетела мгновенно. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я особенно был счастлив тем обстоятельством, что мне удалось встретить с семьей Новый год.

Но война все равно так или иначе напоминала о себе. В один из дней моя жена вместе с другими женщинами организовала сбор железных и медных вещей для нужд обороны. На мое удивление, старшая дочь сказала:

— Папа, ты, наверное, забыл, что идет война? В тот же вечер мне позвонил из Токио мой старый приятель и однокурсник капитан 2-го ранга Ко Насагава, который служил в управлении личного состава флота.

— Я не по делу, — сразу предупредил он меня, — так что не беспокойся. Завтра по случаю Нового года решила собраться вся наша группа училищных времен. Праздник Боненкай, все-таки (Новый год — И. Б .). Мы выбрали для встречи ресторан Исогоген в Иокогаме. Это хорошее место на полпути между Токио и Йокосукой. Совсем близко от твоего дома. Так что мы рассчитываем тебя увидеть.

Вечером следующего дня я прибыл на указанное место, где был встречен своими старыми сокурсниками. Кроме Насагава был еще и капитан 2-го ранга Инпей Каноока, служивший офицером по связи с флотом при премьер-министре Тодзио. Я даже удивился, что при своей загруженности по службе он выбрал время для встречи с сокурсниками. Поскольку я сидел на банкете рядом с ним, то спросил:

— Наверное из-за событий на юге тебе служить сейчас при премьере совсем не сладко?

— Ты о чем? — не понял Каноока.

— Я думаю ты занят по горло, обеспечивая сейчас взаимодействие между генералом Тодзио, армией и флотом с учетом того положения, в которое мы попали на Гуадалканале?

Он засмеялся:

— Как ты ошибаешься, Хара! Совсем нет. Скорее даже наоборот. Скоро пять месяцев, как генерал Тодзио не задал мне ни единого вопроса, не запросил ни одной справки и не давал вообще никаких поручений. Создается впечатление, что премьера вообще не интересует операция на море. Единственной моей работой за последнее время была организация ночных попоек высших правительственных чиновников. А поскольку я сам не люблю выпивать, то мне было на них и скучно, и грустно. Я вообще боюсь, что подобная обстановка убьет меня. Послушай, Хара, ты же любитель выпить. Не хочешь занять мое место?

Я заметил, что Насагава внимательно прислушивался к нашему разговору. Через некоторое время Каноока был назначен командиром тяжелого крейсера «Нати». Насагава, ведавший отделом кадров флота, отнесся к его словам вполне серьезно.

В остальном банкет проходил тихо и солидно, совсем не напоминая лихие попойки далекой молодости. Всего собралось человек двадцать капитанов 2-го и 3-го рангов. Разговоры, разумеется, шли только о войне. Согда меня попросили рассказать об обстановке в районе Соломоновых островов, я с готовностью согласился.

— Не знаю, — сказал я, — как видится ситуация из Японии, но в зоне боевых действий она представляется кромешным адом. Вы не хуже меня знаете, насколько можно верить официальным сводкам, которые выпускает Главный штаб в Токио. Нам удалось достичь там нескольких тактических побед, но стратегически мы постоянно проигрываем. Нам приходиться использовать эсминцы и подводные лодки в качестве транспортов. А вы понимаете, что это за транспорты. Одно название.

Меня слушали внимательно, но кто-то заметил, что все-таки сегодня праздник. Стоит ли говорить о столь мрачных вещах?

Пили много, но как-то туго пьянели и разошлись гораздо раньше, чем рассчитывали. Прощаясь под прохладным ветерком звездной ночи, хлопали друг друга по плечам, жали руки, повторяя: «До встречи». Но эта фраза звучала как-то не очень убедительно. Так и случилось. Мало кто уцелел в войне из нашей группы.

Генерал Тодзио мог полностью игнорировать своего офицера связи с флотом, но был не в состоянии игнорировать представителей военно-морского командования, с которыми встречался почти ежедневно на стратегических совещаниях. Последнее из таких совещаний имело место 31 декабря в Императорском дворце в присутствии Императора Хирохито. На совещании было принято единодушное решение эвакуировать наши войска с Гуадалканала.

Последние дни отпуска, которые я провел в кругу семьи, пролетели счастливо, но очень быстро. 7 января я вернулся в Куре, а через три дня пришел приказ, освобождавший меня от командования эсминцем «Амацукадзе» и предписывавший мне явиться в распоряжение командира военно-морской базы Йокосука. Новое место службы находилось всего в нескольких милях от моего дома!

Через неделю я снова вернулся в комфорт домашней жизни и почувствовал себя совершенно больным. Врачи посчитали, что моя болезнь явилась результатом переутомления от изматывающей службы в море в условиях военного времени. Не знаю, были ли они правы, но мне пришлось проваляться в постели две недели.

Мои страдания еще более усилились, когда 25 января пришел приказ о назначении меня командиром 19-го дивизиона эсминцев. Согласно этому приказу я должен был через два дня вывести в море на учения четыре только что введенных в строй эсминца. Я позвонил капитану 2-го ранга Насагава и сообщил, что болен. С пониманием старого друга он пожелал мне выздоровления, заверив, что к этому времени будут еще несколько вакантных должностей подобно этой.

Мое выздоровление шло ужасающе медленно. Я никогда не чувствовал усталости в бою. В море мне всегда хватало пары часов сна, чтобы зарядиться энергией, порой на пару суток. Теперь я, наконец, понял, насколько изнуряет морская служба и почему адмирал Нагумо выглядел столь измученным, когда я видел его в ноябре на Труке.

Я полностью почувствовал себя здоровым только в конце февраля и, позвонив Насагава, попросил его найти мне какую-нибудь хорошую должность. Его туманный ответ дал мне почувствовать, что обо мне уже успели позабыть. Я звонил в управление кадров флота почти ежедневно, но лишь в начале марта Насагава сообщил, что я назначен командиром 27-го дивизиона эсминцев.

— Что? — в ужасе почти закричал я. — Почему 27-го?

— Минутку, Хара, — сказал он. — Не горячись. Успокойся и выслушай меня. Я знаю, что 27-й дивизион имеет дурную славу, но это делает твое назначение еще более почетным. Командование считает, что только офицер с твоими способностями и опытом может превратить тот дивизион в настоящее боевое соединение.

Конечно, когда офицера впервые в жизни назначают командовать четырьмя кораблями, это следует всегда рассматривать как большую честь, независимо от того, чto это за корабли. Кроме того, я упустил прекрасное назначение из-за болезни. Так что мне нечего было жаловаться. Но все-таки я был очень расстроен.

27-й дивизион состоял из четырех старых эсминцев водоизмещением по 1700 тонн, с трудом выжимающих 30 узлов полного хода. Их экипажи состояли из плохо обученных запасников старших возрастов, над которыми экипажи других кораблей только потешались. Вступать в командование этим дивизионом значило брать на себя очень большую заботу и ответственность.

Вздохнув, я ответил Нагасава, чтобы он понял меня правильно. Я приму командование и сделаю все, что в моих силах для превращения этого дивизиона в лучшее боевое подразделение 2-го флота. Куда я должен теперь явиться?

— Мне нравится твое настроение, Хара, — обрадовался Нагасава. — Три твоих корабля находятся сейчас на Труке, а эсминец «Сигуре» («Осенний Дождь») ждет тебя в Сасебо.

9 марта я прибыл в Сасебо и тотчас отправился на эсминец, чтобы принять дела. Одного взгляда на экипаж корабля было достаточно, чтобы понять, что меня ждет трудная работа. Мои новобранцы на «Амацукадзе», которых я начал обучать еще до начала операции у Мидуэя, выглядели по сравнению с нынешними старыми морскими волками. А эти напомнили мне плохо дисциплинированную армейскую роту, случайно попавшую на военный корабль. Но я не сомневался, что сумею сделать из них настоящий экипаж боевого корабля.

Что касается самого эсминца «Сигуре», то он мне показался совсем дряхлым. Новые эсминцы развивали скорость до 38 узлов, в то время как «Сигуре» задыхался уже на 30-ти. Но я все-таки надеялся, что несмотря на все эти недостатки, «Сигуре» сможет показать себя в бою не хуже более современных кораблей. Я, конечно, и помыслить тогда не мог, что спустя немного времени «Сигуре» станет просто легендарным кораблем, самым известным на тихоокеанском театре военных действий с прозвищем «Несокрушимый».

Эскортируя два транспорта, «Сигуре» вышел из Сасебо и направился к Труку на соединение с тремя другими кораблями моего дивизиона.

Мы прибыли на Трук без всяких приключений. На первый взгляд здесь ничего не изменилось за время моего отсутствия. Все также у пирса стояла старая плавмастерская «Акаши», а в центре лагуны грациозно покачивались на бочках тяжелые крейсеры. На мачте одного из них — «Атаго» — был поднят флаг адмирала Кондо.

Однако, это было первое впечатление. Трук действительно был таким, как и прежде, но военная обстановка в южной части Тихого океана начала драматически и резко изменяться к худшему.

Встав на якорь, я направился на флагманский крейсер «Атаго» для представления командующему 2-м флотом адмиралу Кондо. При виде адмирала я был потрясен. Кондо славился на флоте своими безупречными аристократическими манерами. Всегда холеный, гладко выбритый, тщательно и элегантно одетый — он как бы являлся эталоном внешнего вида и поведения морского офицера, служа ярким примером для молодежи. Сейчас передо мной сидел изможденный и измученный человек. Я был ошеломлен так же, как совсем недавно при виде адмирала Нагумо. Кондо показал мне рукой на кресло.

Голос у адмирала был хриплый, слова он произносил медленно и с большим усилием.

— Хара, — сказал он, — поздравляю вас с повышением. Но дела идут скверно. Могу только сказать — действуйте с крайней осторожностью, берегите себя и своих людей.

Я ожидал чего угодно, но только не такого приветствия от своего командира. Это было столь неожиданно, что я не нашелся с ответом. Между тем, адмирал с горечью продолжал:

— Мы так нуждаемся в кораблях, что три ваших эсминца пришлось временно передать в другие дивизионы. Возможно, что не ранее, чем через несколько месяцев вам удастся собрать все свои корабли.

Видимо, на моем лице появились какие-то признаки разочарования и недовольства, поскольку Кондо сказал:

— Самое главное, не проявляйте нетерпения, Хара. Я намерен вообще вас никуда не выпускать по меньшей мере месяца три, пока вы не обучите, как положено, свои экипажи и не ознакомитесь с изменившейся обстановкой.

Я засел за изучение штабных документов за прошедшие пять месяцев. Наиболее крупным событием за этот период была эвакуация Гуадалканала. Еще находясь дома, я услышал по радио сообщение Императорской Ставки, говорящей о новой, блестящей победе нашего флота, одержанной у Гуадалканала. В сообщении слова «эвакуация» и «отступление» было заменено словом «теншин», означающим «изменение направления наступления».

4 января 1943 года Императорская Ставка отдала приказ об эвакуации до конца месяца всех наших войск с Гуадалканала.

Американская разведка, которая так успешно действовала при раскрытии японских планов перед сражением у Мидуэя, абсолютно ничего не сумела узнать о планах эвакуации Гуадалканала. Это еще одна из загадок войны, оставшаяся для меня совершенно непонятной. Это тем более непонятно, если учесть, что противник обладал абсолютным господством в воздухе в районе Гуадалканала.

30 января японское оперативное соединение, состоявшее из двух авианосцев, двух линкоров и примерно двух десятков других боевых кораблей вышло с Трука, направляясь к Гуадалканалу, чтобы своими действиями отвлечь внимание американского флота. А накануне, вечером 28 января, армейское подразделение из 300 человек было высажено на остров Рассела — чуть западнее Гуадалканала.

Нет необходимости говорить, насколько гарнизон Гуадалканада радовался своей предстоящей эвакуации. Страдая от голода, болезней и нехватки боеприпасов, они доблестно противостояли превосходящим силам прекрасно снабжаемого противника.

В ночь на 1, 4 и 7 февраля 22 эскадренных миноносца, подойдя фактически к самому берегу, взяли на борт 12 198 армейцев и 832 морских пехотинца. Экипажи эсминцев были ошеломлены при виде этих людей, напоминающих живые скелеты. Они не ели уже в течение многих дней и были настолько истощены и слабы, что не в силах были даже радоваться своему спасению.

Эвакуация войск с Гуадалканала прошла с феноменальным успехом. Японские потери составили только один погибший эсминец «Макигумо». Три других эсминца были повреждены. Таков был итог этой шестимесячной операции, оставившей в джунглях острова на вечное гниение 16 800 трупов японских солдат, а в омывающих его водах — десятки погибших кораблей и тысячи моряков. Япония проиграла сражение за Гуадалканал.

Затем я стал изучать рапорты о положении на Новой Гвинее. Они были столь же унылыми. Армия пыталась провести маршем пехотную дивизию от Буны через горы Овена Стенли к порту Морсби на восточном побережье Папуа. Большая часть войск погибла в горах. Пока флот занимался Гуадалканалом, экспедиционные силы армии вымерли от голода в Папуа. А противник, начав наступление через джунгли Новой Гвинеи, захватил 9 декабря 1942 года Гону, 14-го — Буну, а через четыре дня — Маданг и Вивак.

Гораздо больше, чем описание вымершей от голода и болезней армейской группировки в Папуа, меня потрясли донесения о совершенно невероятном поражении нашего флота в море Бисмарка.

15 ноября два самых крупных японских аэродрома на Новой Гвинее в Лае и Саланае были переданы армии. Армия, тем временем, решила усилить свои позиции на Новой Гвинее переброской туда еще одной дивизии, взятой из Рабаула. Эта дивизия была погружена на восемь транспортов, которые 28 февраля вышли из Рабаула под эскортом восьми эсминцев. Командующему конвоем контр-адмиралу Масатоми Кимура было обещано достаточное прикрытие с воздуха на переходе к Новой Гвинее. Но ни одного самолета прислано не было, и все светлое время суток 2 марта, а также на следующий день более сотни бомбардировщиков и торпедоносцев противника, не встречая никакого сопротивления, атаковали конвой, утопив все восемь транспортов и четыре эсминца. В результате погибло более 3500 солдат.

Такого еще не бывало. Подобная катастрофа особенно контрастировала с проведенной практически без потерь эвакуацией Гуадалканала. Теперь я понял, почему адмирал Кондо находился в таком состоянии, когда я представлялся ему на борту «Атаго».

5 марта эсминцы «Минегумо» и «Мурасаме» были потоплены артиллерийским огнем противника, не успев сделать даже одного ответного выстрела. Это произошло в бухте Кула, где противник с успехом применил новую систему радиолокационного управления огнем.

В полном расстройстве я покинул помещение штаба на крейсере «Атаго» и съехал на катере на берег, решив зайти в Офицерский клуб. Там я встретил капитана 1-го ранга Томидзи Коянаги, занимавшего пост начальника штаба адмирала Курита. Поскольку мысль о поражении в море Бисмарка не выходила у меня из головы, я, естественно, спросил у Коянаги, что он думает по этому поводу.

— Адмирал Кимура мне рассказывал, — ответил Коянаги, — что бомбардировщики противника при атаке на его конвой применили новый метод бомбометания. Самолеты, идя над самой поверхностью моря, сбрасывали бомбы, которые скользя по поверхности воды попадали в борт транспортов как торпеды. Обычные методы уклонения оказались бесполезными против этого нового способа, разработанного противником. Называется этот новый метод «топмачтовое бомбометание», поскольку бомбардировщик выходит из атаки чуть ли не на высоте мачт корабля. Это создает серьезную проблему. Мы сейчас думаем, как противостоять этому новому методу противника. Есть ли у тебя какие-нибудь соображения на этот счет? Но из-за шокирующих сюрпризов сегодняшнего дня моя голова была не способна генерировать какие-либо идеи.

Дав экипажу возможность отдохнуть на берегу, я на следующий же день приступил к интенсивным учениям в водах вокруг Трука, поняв, насколько щедрым оказался адмирал Кондо, предоставив мне три месяца. Это был минимум, за который можно было надеяться превратить нынешний экипаж корабля в нечто, способное решать задачи в реальной боевой обстановке.

Помимо обучения экипажа, мои мысли постоянно работали над анализом допущенных в последнее время ошибок. Главной из них я считал повторение тактических приемов без учета изменения обстановки и убеждения в том, что противник будет постоянно играть по предложенным нами правилам. Так, бомбардировка Гуадалканала, предпринятая в октябре адмиралом Курита с линкорами «Конго» и «Харуна», удалась, а месяцем позднее, когда адмирал Абе с линкорами «Хийя» и «Киришима» хотел повторить подобную операцию, не только не удалась, а привела к гибели обоих линкоров. Эвакуацию Гуадалканала удалось провести фактически без потерь, а переброска войск на Новую Гвинею закончилась катастрофой.

В итоге, пока я находился в море на «Сигуре», обучая экипаж, мне удалось сформулировать собственные мысли в специальном рапорте на имя главкома Объединенным флотом адмирала Ямамото.

Поэтому, вернувшись в море и увидев, что в центре лагуны стоит на якоре флагман Объединенного флота суперлинкор «Мусаси», я направился туда на катере со своим рапортом. Конечно, я не мог так вот просто заявиться к главкому и высказать ему свои соображения. Но я надеялся сделать это в разговоре с начальником штаба Объединенного флота вице-адмиралом Матоме Угаки.

Стоял прекрасный весенний день — 24 апреля 1943 года. На трапе огромного линкора меня встретил какой-то главстаршина, что совершенно не соответствовало протоколу приема на флагмане командиров дивизионов и флотилий. Мое же заявление о желании быть принятым адмиралом Угаки вызвало у главстаршины такое искреннее изумление, как будто я желал бы встретиться с богиней Аматерасу. После паузы он, наконец, предложил мне следовать за ним по гигантским переходам и трапам линкора. По дороге мы не повстречали ни одного офицера, а попадавшиеся матросы выглядели растерянными и унылыми. Подойдя к дверям с табличкой «Главнокомандующий Объединенным флотом», главстаршина открыл ее и жестом предложил мне войти.

Из тускло освещенного помещения дохнуло запахом ладана. В центре адмиральского салона стоял задрапированный черным огромный стол, я на нем в ряд были выставлены семь гробов. Я в ужасе попятился и с испугом посмотрел на сопровождающего меня главстаршину. Тот, опустив голову, тихо сказал:

— В прошлое воскресенье адмирал Ямамото со своим штабом вылетел из Рабаула на двух бомбардировщиках, направляясь с инспекцией на Бугенвиль. На подлете к Буину самолеты попали в засаду, устроенную американскими истребителями, вылетевшими очевидно с Гуадалканала, и были сбит. В этих гробах покоятся останки адмирала Ямамото и офицеров его штаба. Адмирал Угаки тяжело ранен.

Еще окончательно не веря в случившееся, я, сдерживая рыдания, сотворил молитву по душам погибших руководителей нашего флота.

Оглавление

Обращение к пользователям