Глава II. МОРСКИЕ ВОРОТА НА СЕВЕРЕ И ЮГЕ

С избранием на царство Михаила Романова поутих­ли распри в русских землях. А через Русь тянулись торговые пути на Восток. В 1634 году в Москву пожало­вало посольство из далекой Голштинии. Герцог Фрид­рих испрашивал позволения построить в России кораб­ли для налаживания торгового пути по Волге и Каспию в Персию, славившуюся шелковыми товарами. Дело для Руси было новое, но следовало извлечь выгоду для себя, позаимствовать у иноземцев навыки в корабель­ном строении.

Грамота царская нижегородскому воеводе Шереме­теву гласила: «А по нашему указу договорилися бояре наши с голштинскими послы, что ходити им в Перейду из Ярославля Волгою на десяти кораблех, а корабли им делати в нашей земле, где такие леса, которые к тому делу годные найдут, а тот лес покупати у наших людей вольною торговлею, а плотников к тому корабельному делу, к их корабельным мастерам в прибавку, наймать наших подданных охочих людей и наем им платити, по договору с ними, вольною торговлею, а от тех плот­ников корабельного мастерства не скрывать. И били нам челом голштинские послы, чтобы нам пожаловати велети им те корабли делати в Нижнем Новгороде…» В конце июля 1636 года трехмачтовый, плоскодонный корабль, названный «Фридериком», тронулся в путь вниз по Волге. Худо-бедно, то и дело натыкаясь на ме­ли, судно доплыло до Астрахани. С попутным ветром, подняв паруса, отправились по незнакомому Каспию на юг. Поначалу погода благоприятствовала новоиспе­ченным мореходам. Спустя три недели, в середине ноя­бря, море начало штормить, обшивка «Фридерика» да­ла течь, судно повернуло к берегу и стало на якорь. Ве­тер крепчал с каждым часом, крутые волны неистово колотили плохо закрепленные доски обшивки, течь увеличивалась. Пришлось просить помощи с берега, спасать товары и людей. В конце концов обрубили якорный канат, подтащили плоскодонное судно на от­мель и, пока стихия доламывала «Фридерика», успели перенести на сушу ценную поклажу и обойтись без по­терь людей. Дальнейший путь в «Перепаду» купцы продолжили по суше. Так закончилась первая попытка наладить морской путь в страны через Каспий.

Узнав о погибели «Фридерика», и без того болезнен­ный царь Михаил загрустил, но ненадолго. Приобод­рился он с появлением в царских покоях думного дья­ка Посольского приказа.

— Добрые вести, государь великий, от атамана Войска Донского, — с глубоким поклоном, коснувшись рукой ковра, произнес дьяк и протянул царю свиток.

Приподнялись царские веки, притомленные после­обеденным отдыхом.

—   Зачти, пожалуй.

—   Государю нашему и великому князю всея Ру­си, — монотонно начал думный дьяк, читая донесение с дальних южных рубежей. Атаман сообщал, что ту­рецкий султан задумал со своим яя псалом, крымским ханом, совершить очередной набег на донские земли. О злых умыслах турецких проведали донцы. На каза­чьем Кругу, общем сходе казаков, порешили едино­душно в этот раз спуску туркам не давать. Не мешкая, казаки собрались и выступили в поход с твердым наме­рением изгнать янычар с донского устья.

Летом 1637 года казаки осадили главную крепость турок, Азов. Турки не ожидали нападения, но бились насмерть. Казаки одолели и штурмом взяли турецкую твердыню. Отныне войскам султана и крымским тата­рам отрезан путь для набегов на донские земли, а Русь впервые вышла к южным морским рубежам…

—    Што желают атаманы? — вяло спросил царь.

—    Холопы твои, государь великий, просят принять новые земли у моря Азовского под свою руку. Царь скосил глаза на стоявшего справа боярина.

—    Азов-то далече, государь, нам он ни к чему, одначе ежели просят, то можно. Токмо забот бы не бы­ло, — рассудил боярин, — пущай пользуют.

—    Отпиши о том атаманам, — отпуская дьяка, рас­порядился царь.

Три года казаки сторожили крепость, выходили на челнах в море, промышляли рыбу, отгоняли крымских татар. Но султан за морем и не помышлял оставлять Азов в руках «неверных». Сначала послал к царю свое­го посла, хотел вернуть крепость. Казаки перехватили турецкого гонца, лишили жизни самого посланца сул­тана и всю его свиту.

Ранней весной 1641 года в бухте Золотой Рог, на ту­рецкой эскадре, флагман, капудан-паша, собрал капи­танов. Держал перед ними речь:

— Моря Черное и Азовское испокон веков были вотчиной высокочтимого султана нашего. Неверные, звери лютые, казаки донские да волжские, третий год, как отняли разбоем у высокочтимого султана Ибраги­ма Азов-город. Напали на нас гяуры подобно волкам го­лодным.

Капудан-паша вошел в раж. Глаза его сверкали. Раздув ноздри, он тяжело дышал, изрыгая проклятия, обращенные к невидимым врагам. Потом он вдруг за­молчал и преобразился. Положив руку на эфес болтав­шейся сбоку сабли, капудан-паша успокоился, голос его чеканил угрозы.

— Солнце теперь согревает войну неверным. Скоро наш могучий флот двинется с войсками к славному и красному Азов-городу. Мы покараем этих шакалов и вернем исконные моря и земли нашему царству. Да покарает Аллах гяуров!

По своей необразованности капудан-паша не ведал, что всего два-три столетия тому назад на берегах морей Азовского и Русского, как тогда называлось Черное мо­ре, властвовали русичи. Так же как и в Крыму, на бере­гах Корсуни у Херсонеса. Да и на берегах бухты Золо­той Рог стоял славный город Константинополь, кото­рый русичи окрестили Царьградом. А царствовали в нем византийские императоры-христиане, пока не­сметные полчища янычар, подобно саранче, не заду­шили его черной тучей…

Отпраздновав Рамадан, в первую неделю июня 1641 года из Босфора показалась армада турецких кораблей. На их борту, согласно «Повести об азов­ском осадном сидении донских казаков», турецкий султан направил для взятия Азова «…четырех пашей своих с двумя полковниками, Капитоном да Мустафой, да из ближайших советников своих при дворе слугу своего Ибрагима-евнуха над теми пашами вме­сто него, царя, надсматривать за делами их и дейст­виями, как они, паши его и полковники, станут дей­ствовать под Азовом-городом. А с теми пашами-пол­ковниками прислал он обильную рать басурманскую, им собранную, совокупив против нас из подданных своих от 12 земель воинских людей из своих постоян­ных войск. По переписи боевых людей — 200 тысяч, кроме поморян и кафинцев, черных мужиков, которые по сю сторону моря собраны повсюду из Ногай­ской и Крымской Орды на наше погребение. Чтоб им живыми нас погрести, чтоб засыпать им нас горою высокую, как погребают они людей персидских. И чтобы им всем через ту погибель нашу получить славу вечную, и нам от того была бы укоризна веч­ная. А тех мужиков черных горских пришлых собра­ны против нас многия тысячи, и нет им ни числа ни счета. Да к ним же пришел после крымский царь, да брат его народым царевич Крым-Гирей со всею сво­ей ордою крымской да ногайскою. Крымских и но­гайских князей и мурз, и татар, кроме охочих людей было по переписи 40 тысяч. Да еще с тем царем при­шло горских князей и черкесов из Кабарды 10 тысяч. Да были еще у тех пашей наемные люди, два немец­ких полковника, а с ними 6000 солдат. И еще были с теми же пашами для всяческого против нас измыш­ления многие немецкие люди, ведающие взятие горо­дов и всякие воинские хитрости по подкопам и при­ступам и снаряжению ядер, огнем начиняемых, — из многих государств, из греческих земель, из Венеции великой, шведские и французские петардщики. Тя­желых орудий было с пашами под Азовом 120 пушек. Ядра у них были великие — в пуд и полтора, и в два пуда. Да из малых орудий было у них всего 674 пу­шек и тюфяка с картечью, кроме пушек огнеметных, а этих было 32. А все орудия у них были прикованы от страха цепями, как бы мы, вылазку совершив, их не взяли… А всего были с пашами люди из разных зе­мель… — 256 тысяч человек.

И вот эта несметная сила подошла в 24 день июня месяца к Азову, окружила крепость плотным кольцом со стороны суши, а с моря ощетинились сотнями ору­дий десятки турецких кораблей. Загремели в вражес­ком стане громадные медные барабаны, набаты, затру­били трубы. «И подошли они совсем близко к городу. И, сойдясь, стали они кругом города по восемь рядов от Дона до самого моря, взявшись за руки. Фитили при всех мушкетах у янычар блестят, что свечи горят».

Однако лихих донцов не смутили несметные враже­ские-полчища. Всего-то крепость обороняли 7590 от­борных казаков, но порешили они биться до последне­го, не посрамить «казачьего прозвища».

Не скрывая своего превосходства, расположившись в шатрах вокруг крепости, турки для начала устроили в своем лагере устрашающий шабаш. «Началась тогда у них в полках игра долгая, в трубы многия, великия, поднялся вой великий, диковинный, звуки страшные, басурманские. После того началась в полках их стрель­ба из мушкетов и пушек великая. Как есть страшная гроза небесная — и молнии, и гром страшный, будто с небес от Господа. От стрельбы той огненной до небес поднялся огонь и дым. Все укрепления наши в городе потряслись от той огненной стрельбы, и солнце в тот день померкло и в кровь окрасилось. Как есть наступи­ла тьма кромешная! Страшно, страшно нам стало от них в ту пору, — описывал очевидец светопреставление в стане неприятеля, — с трепетом, с удивлением неска­занным смотрели мы на тот их стройный подступ басур­манский. Непостижимо было уму человеческому в на­шем возрасте и слышать о столь великом и страшном со­брании войска, а не то чтобы видеть своими глазами!»

Под вечер постепенно затихло войско пришельцев, и под стенами крепости появился янычарский полков­ник с толмачом. Знали-таки недруги стойкость дон­ских казаков, не хотелось им рисковать своими людь­ми, авось согласятся донцы отдать крепость без. боя. Полковник янычарский начал речь с похвалы в адрес казаков.

— О люди Божий, слуги царя небесного… как орлы парящие, без страха вы по воздуху летаете, как львы свирепые, по пустыням блуждая, рыкаете!

Длинную речь держал посланец султана, уговари­вая казаков покинуть Азов без боя, обещая за это много денег, платье с золотым шитьем, золото с клеимом самого султана и другие несчетные богатства.

Достойно отвечали янычару донские казаки, долго перечисляли всю подноготную историю Войска Дон­ского, перипетии взятия Азова у турок. «…Не воров­скою хитростью — взяли приступом, храбростью своей и разумом… А мы взяли Азов-город по своей казачьей воле, а не по государеву велению… Не почитают нас там на Руси и за пса смердящего. Бежали мы из того го­сударства Московского, от рабства вечного, от холоп­ства полного, от бояр и дворян государевых, да и посе­лились здесь в пустынях дальних, живем, взирая на Бога, а запасов хлебных к нам из Руси никогда не быва­ло… Кормит нас, молодцов, царь небесный в степи сво­ею милостью, зверем диким да морскою рыбою… Так питаемся подле моря Синего. А серебро и золото у вас за морем находим».

Свой ответ казаки закончили полной уверенностью в своей победе. «Потерять вам под Азовом своих турец­ких голов многие тысячи, а не взять вам его из рук на­ших казачьих до веку!» Но, чувствуя безысходность своего положения в грядущем, завершали пророчески: «Разве уж, отняв у нас, холопей своих, государь наш царь и великий князь Михайло Феодорович, всея Руси самодержец, вас, собак, им пожалует. Тогда уж по-прежнему ваш будет. На то его воля государева!»

Первыми на приступ крепости двинулись немецкие полки, 6000 солдат. За ними вплотную шли 150 тысяч янычар. Они стали рубить топорами башни и укрепле­ния, приставлять лестницы, карабкаться на стены. Ка­заки метким огнем орудий и ружейными залпами ус­пешно отбили первый приступ, но штурм продолжался до темноты. В первый день под стенами Азова полегло 23 тысячи янычар и почти все немецкие полки. Едва рассвело, турки прислали толмача, просили выдать те­ла погибших янычар, обещая за каждую голову по зо­лотому червонцу.

Донцы засмеялись, ответили янычарским пашам:

— Не продаем мы никогда трупов вражеских, но дорога нам слава вечная. Это вам от нас, из Азова-го-рода, игрушка первая. Пока мы, молодцы, ружья свои только прочистили. Всем вам, басурманам, от нас так будет! Иным вас потчевать нечем!

Турки начали вести подкопы, возводить вокруг кре­постных стен земляной вал. На вершине вала установи­ли сотни осадных орудий, прямой наводкой 130 осад­ных орудий открыли бешеную пальбу по городу. Запо­лыхали склады и укрытия, жилища казаков и церкви. Все до единой церкви разрушили турки. Осталась целе­хонькой только одна лишь церковь Николина, да и то наполовину, потому что стояла под горой на склоне к Донцу. И второй приступ отбили казаки. На своих по­дворьях вырыли ямы для укрытия, соорудили простор­ные подземные палаты. Каждый день посылал Ибра­гим-паша на штурм крепости по 10 тысяч янычар и в помощь им несметные полки татар, ногайцев, ка­бардинцев. Все атаки отбили казаки. Мало того, сами сделали внезапную ночную вылазку, перебили не одну тысячу врагов, захватили орудия. Изловчившись, тур­ки решили сделать подкопы под крепость, взорвать ка­зацкие укрепления, задавить их своей несметной си­лой, ворвавшись в крепость. Но казаки перехитрили янычар, еще раньше провели свои подкопы во вражес­кий стан. В прорытые 28 потайных ходов заложили донцы бочки с порохом и взорвали «…и разорвало тут их порохом многие тысячи». С того дня поостыли, пе­рестали мудрить турки и делать подкопы, поняли, что казаков им не перехитрить.

Испробовали неприятели огненные ядра и «всякие немецкие хитрости». Немало от того полегло казаков, а янычары стали штурмовать крепость и днем и ночью, без роздыху. В это самое время подоспела помощь. С Дона прорвались 1000 братьев-казаков с провизией и боевыми припасами на юрких казацких челнах. Спустя месяц из Черкасска прорвался еще один отряд в 2000 казаков. Тогда турки перегородили Дон часто­колом свай, а казачья ватага не сдавалась.

Вскоре наступила осень, похолодало, татарские ко­ни остались без корма, и крымский хан увел свою кон­ницу. Вслед за ним, не добившись успеха, погрузились на суда и отправились восвояси турецкие войска. На поле брани оставили они 50 тысяч соплеменников. 93 дня и 93 ночи сдерживали натиск врага донские ка­заки, но и у них полегло 6000 храбрецов. Остальные были сплошь раненые да калеки.

Привели в порядок казаки крепостные укрепления, отстроили кое-как свои дома, перевязали раны, стали размышлять, как дальше жить.

Атаман Осип Петров собрал на Дону большой сход, Круг казачий. Дымили трубками старые казаки, чеса­ли затылки, кто помоложе.

—    Спровадили султана турецкого честь по чести!

—    Небось нынче сечет головы своим пашам за по­зорные действа!

— Не скоро соберутся к нам гости пожаловать! Старики качали головами, раскуривая трубки.

—    У басурман сила несметная, у каждого гарем, по десятку женок, плодовиты турки!

—    Мало того, сколь стран под владычеством осман­ским!

—    Султану тьму войск собрать раз плюнуть!

Долго судачили донцы и пришли к одному мне­нию — без подмоги из Москвы следующую осаду им не выдержать. А по слухам, султан грозится прислать еще большее войско. Порешили послать гонцов в Белока­менную, просить царя о подмоге.

В конце октября 1642 года в Москву прибыла депу­тация от донских казаков — атаман Наум Васильев, есаул Федор Иванов, а с ними 24 человека.

Принял царь атамана, и тот передал ему просьбу Круга донских казаков. «Просим мы его, сидевшие в Азове, и те, кто по Дону живет в городках, чтоб велел он принять из рук наших свою государеву вотчи­ну — Азов-город, ради образов светлых Предтечи и Ни-колина, ради всего, что им, светам нашим, угодно тут. Тем Азовом-городом защитит он, государь, всю Украи­ну свою, не будет войны от татар вовек, как сядут наши в Азове-городе». А надобно казакам «для сидения осад­ного 10 тысяч людей, 50 тысяч пудов всяких припасов, 20 тысяч пудов пороха, 10 тысяч мушкетов, а денег на все то надобно 221 тысячу рублей». Созвал царь Зем­ский собор. Недолго судили-рядили земцы и решили, что не стоит затевать войну с султаном, царь «велел донским атаманам и казакам Азов-город покинуть».

Удрученные казаки разрушили крепость, срыли го­род до основания и ушли на Дон. Спустя два года цар­ский престол занял Алексей Михайлович.

Новый царь оказался смышленей своего отца, к морскому делу неравнодушен. И здесь вскоре сыс­кался ему в этом новом для династии деле добрый по­мощник.

Псковский городовой дворянин из захудалых поме­щиков Афанасий Ордин-Нащокин приглянулся царю Алексею Михайловичу в первые же годы его правле­ния. Второй по счету царь из рода Романовых правил не только «заведенным порядком и государевой во­лей», как было прежде. Алексей Михайлович сразу стал присматривать среди окружения людей умных, прозорливых. Однако промеж родовитого московского боярства таких лиц в то время было не сыскать днем с огнем.

Наделенный недюжинным умом, псковитянин с детства штудировал математику, знал латинский, не­мецкий, польский. Поневоле с юных лет сталкивался он с иноземцами-купцами, дельцами, польскими людьми. Проявил себя еще при Михаиле Романове, улаживая пограничные ссоры со Швецией, ездил в Молдавию. Скоро призвал его на службу и новый царь.

Первый и довольно долгий военный раздор Алексей Михайлович по воцарении затеял с поляками из-за Правобережной Малороссии.

Не прерывая войны с Польшей, он сделал попытку вернуть захваченные Швецией земли на берегах Балти­ки. Но за двумя зайцами не угонишься…

Летом 1656 года из Полоцка отправилось царское войско на стругах вниз по Западной Двине. Крепость Двинск сдалась после первого приступа. Через две не­дели отряд боярина Стрешнева без особого сопротивле­ния занял Кукейнос. Войска вскоре начали осаду Риги, главной цитадели на пути к морю.

В Кукейносе же царь посадил воеводой Ордин-На-щокина:

— Осмотрись помаленьку и начинай сторожевые суда ладить, к морю пойдем, к Варяжскому. Нам бы только Ригу полонить.

Прежде всего Нащокину пришлось наводить поря­док в Кукейносе. Горожане присягнули безропотно на верность московскому царю, а вошедшие в город каза­ки по привычке начали грабить мирное население. Трудно приходилось воеводе, но справедливость для него была превыше всего. «Лучше бы я на себе раны ви­дел, — писал он царю, — только бы невинные люди та­кой крови не терпели; лучше бы согласился я быть в за­точении необратном, только бы не жить здесь и не ви­дать над людьми таких злых бед».

Жизнь в городе налаживалась, и Нащокин спешно начал строить флотилию судов. Десятки морских галер покачивались через полгода на волнах Западной Дви­ны. Воевода между тем управлял вскоре всей Ливони­ей, не забывая и своей заветной цели — Балтийского моря. Для этого надо было победить шведов. И галеры стояли наготове, ожидая приказа. Но царь осенью, не добившись успеха, снял осаду Риги, а потом решил просить замирения со шведами.

— Ни к чему это, государь, — смело возражал ему Нащокин, — надобно мириться с поляками. Вместе с Речью Посполитой, Данией и Бранденбургом одолеть бы шведов и завладеть бы морем.

Царь не соглашался, поляки, мол, Малороссию не признают за нами.

Для Нащокина намного важнее казалось устано­вить общение и торговлю с Европой.

— Покуда Бог с ней, с Малороссией, — увещевал он царя Алексея, — ихние казаки то и дело изменяют нам, как тот же Богдан Хмельницкий. Так стоят ли они того, чтобы стоять за них, поменяв на Балтийский берег?

Царь понимал, что море нужно, и писал Нащокину грамоту на переговоры: «Промышляй всякими мера­ми, чтобы выговорить у шведов в нашу сторону в Ниештанце и под Нарвой корабельные пристани, на реке Неве город Орешек да на реке Двине город Кукейнос». Но в союз с Польшей вступать наотрез отказался.

А среди шведов простаков не оказалось. Видели они, что русский царь повязан войной с Речью Поспо­литой, да и силы у него понемногу тают… В конце концов пришлось покинуть русским войскам отвое­ванные отчие места. Кровью обливалось сердце при виде полыхающих у берегов Западной Двины десят­ков судов сторожевой флотилии. Поневоле выпало уничтожить сотворенное своими руками. И на этот раз ворота к морю, а значит, в Европу, оказались на­глухо закрытыми…

Царь продолжал воевать с Речью Посполитой, и конца войны не было видно, хотя оба соперника едва дышали. Тринадцать лет бились русские и поляки за право опекать Правобережную Украину и Белоруссию. «Москва и Польша, казалось, готовы были выпить у друг друга последние капли крови». Грозный общий враг — турецкий султан — наконец-то их отрезвил.

Почетному миру с Польшей зимой 1667 года Москва обязана дипломатическому искусству Ордин-Нащо-кина, у которого «о государевом деле сердце болело». Алексей Михайлович пожаловал его в бояре и опреде­лил начальником Посольского приказа. Московские бояре, околопрестольная братия, приняли в штыки ху­дородного дворянина из провинции. Превосходил он умных бояр умом, образованностью и широтой взгля­дов на жизнь. С молодых лет Афанасий приглядывался к иноземным заведениям, сравнивал с московскими и давно решил многое делать «с примеру сторонних чу­жих земель».

В новой должности довелось Афанасию опять взять­ся за морское дело.

Одной из важных функций Посольского приказа считал он развитие торговых связей с ближними и дальними странами. Имея в виду будущую торговлю, снарядил посольства в Испанию, Францию, Венецию, Голландию, Бухару, Хиву и даже в далекую неведомую Индию.

— Русские люди, великий государь, в торговле сла­бы, — докладывал Нащокин царю, — друг дружки не держатся, иноземцам во всем уступают. Царь невесело согласился:

—   Что поделаешь, Афанасий, такие мы уродились.

—   Исправлять сие потребно, государь. Сочинил я, к примеру, устав новоторговый, всяк купец должен быть добрым хозяином. На пользу государства купец­кие дела направлять надобно.

Алексей Михайлович добродушно поглядывал на собеседника: «Многие бояре косятся на Афанасия, а он-то печется о деле».

—   Што еще у тебя?

—   Нынче, государь, по твоему повелению завели мы торговлю с Персидскою компанией, и жалована то­бою им грамота, по которой призваны мы оберегать торговый путь по Волге и морю Хвалынскому. На то по­требно суда ладить.

—   Помню, Афанасий, ты на Двине споро суда ла­дил. Издавна у нас в Дединове доброе строение велось, тебе и ведать сим делом.

—   Слушаюсь, государь, и повинуюсь.

—   Да расспроси умельцев дединовских, нет ли сре­ди них оных мастеров, которые в Нижнем ладили ко­рабль «Фредерик». А других мастеров голанских вы­писать через Сведена, ты ведаешь оного.

—   Сие, государь, мудро тобой сказано. В Кукейносе у меня морские суда ладили плотники дединовские, они сгодятся. Ныне же корабль поболее сооружать ста­нем. Мастеровых умельцев голанских да матросов со шкипером призывать на службу неминуемо…

Не прошло и недели, 19 июня 1667 года состоялся царский указ:

«Великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России са­модержец, указал для посылки из Астрахани на Хвалынское море делать корабли в Коломенском уезде в се­ле Дединове, и то корабельное дело ведать в приказе Новгороцкие Чети боярину Офонасью Ловрентьевичу Ордину-Нащокину, да думным диякам Герасиму Дохтурову, да Лукьяну Голосову, да дияку Ефимову Юрьеву».

Сельцо Дединово, в четыре сотни дворов, неподале­ку от Коломны, вниз по Оке, по левому ее берегу протя­нулось верст на пять. Издавна промышляли здесь ры­бой, извозом хлеба, соли, пеньки. С верховья и с низу Волги переваливали грузы на пути в Москву. Отсюда и пошло то неизменное на века строение лодок, стругов, что прозывались иногда «коломенками». Облюбовал это насиженное судодельцами место и Ордин-Нащокин. По душе пришлась ему и незатейливая верфь в Дедино­ве, и умельцы корабельные — плотники. По прежнему опыту на Двине Афанасий ведал, с чего начинать.

Летнее время было дорого, уходили дни быстро, без­возвратно, как вода утекала в Оке.

— Наперво, государь, определиться надобно с корабелыциками мастеровыми для строения судов. Ты указывал полковника Буковена, то сделано, а Сведена в посылку отправляем в Голландию, других мастеро­вых да корабельных людей нанимать.

Алексей Михайлович согласно кивнул головой: «Молодец Афанасий, в долгий ящик не откладывает дело ».

— Другое, государь, — без спешки, но напористо продолжал Нащокин, — без промедления посылать людей надобно для сыска корабельного леса, оный ко­рень всего дела.

Царь уважал в молодом боярине хватку и делови­тость.

—   Заготовь указ, Афанасий.

—   Указ сподобен, государь великий.

Из указа царя Алексея Михайловича: «Лета 1667 г., июля в 15 день, по государеву цареву и велико­го князя Алексея Михайловича, всея Великой и Малой и Белой России самодержца, указу подьячему Савину Яковлеву. Ехати ему в Вяземский уезд на Угру-реку, а из Вязьмы ехать ему в Коломенский уезд в Дединово и в иные места для того: в нынешнем во 1667 году, ука­зал великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, послал в те места иноземцев полковника Корнилиуса фон Буковена да мастеровых людей Лам­берта Гелта с товарищи, 4 чел., для досмотру всякого лесу на судовое дело, те леса переписать и тутошних во­лостных жителей расспросить, в котором месте тот лес от Угры и от Оки-реки? и сколько верст будет Угрою и Окою реками до Волги-реки? и в стругах ли или пло­тами гнать, и не будет ли где тому лесу водою на мелях До Волги какого задержания и государеву судовому де­лу мотчанья? и взять ему у тех людей сказки за рука­ми. А переписав все подлинно, ехать ему с теми ино­земцами к Москве и, приехав, явитца, и роспись и сказки подать в приказе Новгородские четверти, боя­рину Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину».

Закипела работа в древнем сельце Дединове. Впер­вые на русских стапелях заложили военный трехмач­товый корабль по европейскому стандарту, вооружили 22 пушками и нарекли гордым именем «Орел». Спус­тили «Орла» на воду, и летом 1669 года отправился этот корабль вниз по Волге, в Астрахань. Однако море так и не испытало на пригодность к водной стихии пер­венца русских судостроителей. В те времена атаман Стенька Разин с ватагой казаков захватил «Орла», эки­паж разбежался кто куда, а корабль закончил свой век у причала.

К Южным морям россияне прокладывали стезю по царскому велению. А в ту же пору на далеком Севере, по Ледовитому океану, на свой страх, ежечасно рис­куя жизнью, отважный казацкий сотник Семен Деж­нев с 25-ю товарищами-казаками отыскивал водные пути вокруг Азиатского материка в Китай. Нехотя раскрывал свои тайны пришельцам Ледовитый океан. Шесть кочей, парусных мореходных судов, со спутни­ками Дежнева сгинули в штормовых волнах океана. Раздвигая плавающие льдины, двигаясь вдоль берега, коч под командой Дежнева летом 1648 года обогнул Чукотку, вышел в Тихий океан и тем отделил Азию от Америки. Отважные первопроходцы зазимовали в ус­тье реки Анадырь. Почти столетие пылилось донесе­ние Дежнева в Иркутском архиве, пока увидело свет…

* * *

Не все задуманное успел претворить в жизнь царь Алексей Михайлович. И все же «намеренное и нача­тое корабельное строение от царя Алексея, — возгла­сил архипастырь Феофан Прокопович1 , — не допус­тил к совершению неведомый Божий совет, но сыну его величества Петру Первому судил быти автором де­ла сего».

В юные годы, пообщавшись с ботиком на Просяном пруду. в Москве, молодой царь ощутил всю романтику морского дела и пристрастился к нему на всю жизнь. Уже в те годы, осознав значимость морских рубежей для державы, переступая со ступеньки на ступеньку, начал созидать морскую мощь России.

Первым шагом построил флотилию на Плещеевом озере в Переяславле-Залесском, потом направился в Архангельск, впервые под парусами вышел в Барен­цево море, выстоял в схватке с океанской волной. Лето кончилось, Белое море укрылось льдом, как быть? На Юг обратился взор Петра. Там, в теплых морях, бороз­дят пути-дороги суда круглый год. В 1695 году Петр I двинул войска к Азову. Оказалось, что взять примор­скую крепость без флота немыслимо — туркам безраз­дельно принадлежали морские подступы к Азову, все припасы и войска неприятель доставлял беспрепятст­венно.

«Морским судам быть!» — провозгласил Петр I, и началась титаническая работа русских людей, со­здавших морскую мощь России. Минуло десятилетие, и над Азовским морем запестрели Андреевские стяги первенцев русского Военно-морского флота. Затем, по­сле многолетней схватки со шведами, российский флот вышел на просторы Балтики.

Благое дело задумал Петр I, штурмовать Констан­тинополь, чтобы полностью овладеть свободой выхода в Средиземноморье.

Двинувшись с войсками к Пруту, послал генерал-адмирала Федора Апраксина командовать Азовской флотилией, наказал ему:

— Заедешь в Воронеж и Тавров, спускай на воду все, что сможешь, плыви к Азову. Будешь там верхово­дом на флоте и во всем крае.

Указ об этом вышел давно: «1710 год, февраля 6 дня В. Г. указал город Азов с принадлежащими городами, всякими делами ведать адмиралу, генералу и губернатору азовскому и тайному советнику и президенту Ад­миралтейства графу Федору Матвеевичу Апраксину с товарищи, и те дела из разряду отослать в приказ ад­миралтейских дел, а в Азов к Ивану Толстому о том по­слать его В. Г. грамоту…»

Апраксин покачал головой: «Опять морока, разве поспеешь? »

— Возьмешь Крюйса, капитанов Беринга, Шельтинга, других сноровистых. Весной почнешь действо­вать против турок водою и сухим путем, как говорено и как Бог велит…

Перед отъездом Апраксина в Адмиралтействе по­явился Федор Салтыков2 . Один адмирал знал, что царь направляет его инкогнито за границу закупать корабли для флота…

За плотно прикрытой дверью Апраксин по-отечески вразумлял:

— Мотри, тезка, великое дело тебе государь вру­чил. Остерегайся мошенников, деньгой казенной не швыряйся. Ежели худо станет, отпиши. — Положил руку на плечо: — Поезжай с Богом.

Расставаясь, ни тот ни другой не предполагали, что судьба больше не сведет их вместе…

Прибыв в Тавров, Апраксин ужаснулся. Наступила пора половодья, а блоки стапелей на верфях Воронежа и ниже с построенными кораблями сиротливо торчали на берегу в десятках метров от уреза воды.

— Нынче Дон-батюшка осерчал, не хочет пускать кораблики в море, — разводил руками адмиралтей­ский мастер.

Апраксин чесал затылок: «Чем воевать с турками? Прошлым годом старые кораблики сожгли, а новых не станется».

Как гигантские истуканы, замерзли на берегу вось-мидесятипушечные корабли. Жаль было угробленного времени, денег и сил.

— Что поделаешь, — насупившись, отводил душу Апраксин в разговоре с Крюйсом, — не все в нашей во­ле. Хотя государь и гневается на меня, но совесть моя чиста…

Неторопливо прохаживались они вдоль пристани, где ошвартовались две новые шнявы3 , шесть скампа-вей Поодаль, на стремнине, покачивались на якорях два недостроенных линейных корабля.

— Отъеду я в Таганрог, — продолжал Апрак­син, — там кораблики настропалю, к Азову подамся. Кубанские татары, не дай Бог, нахлынут. Впрочем, там комендант надежный, полтавский генерал Келин. Комплектуй кораблики и спускайся к морю. Не ровен час, турки объявятся.

Две недели Крюйс с капитанами собирали экипажи из рекрутов. Разводили испуганных новобранцев по палубам, боцмана линьками загоняли их на ванты, за­ставляли карабкаться на салинги и марсы, разбегаться по реям. Тряслись руки, дрожали колени. Кто-то па­дал, зашибался. На якорях, в тихой заводи кое-что по­лучалось.

Пока держалась вешняя вода, Крюйс повел неболь­шой отряд к Азову. В июне на рейде Таганрога Апрак­син с тоской осматривал суда.

—   Срам какой-то, — бурчал он, — с дюжиной та­ких корабликов токмо и обороняться от турок, отсто­ять завоеванное.

—   Не плошай, господин адмирал, — успокаивал Крюйс, — у нас в резерве лихие казаки на лодках. Дай мне побольше мушкетов.

Апраксин уехал в Азов, а Крюйс выслал в дозор две бригантины и десяток казацких лодок…

После полудня 2 июля разомлевшего от жары Крюйса поднял с койки раскат пушечных сигналов с корабля. На его палубе стоял прибывший накануне Апраксин.

В гавань неслись казацкие гички, поодаль, не спе-ша. под веслами с обвисшими парусами, втягивались бригантины. Вдали на взморье, лениво шевеля паруса­ми, один за другим, медленно выплывали турецкие ко­рабли.

— Тридцать два вымпела. — Апраксин протянул подзорную трубу Крюйсу. — Собрались-таки, окаян­ные, супротив нас. Полторы дюжины линейных кораб­лей и дюжина галер. — Апраксин окинул взглядом не­босвод: голубая лазурь без единого облачка. — Авось Господь Бог поможет. Ветра покуда не предвидится.

Две недели безветрия пропали относительно спокой­но. Турки явно не спешили, выжидали, но казаки не выдержали. Заметив как-то утром отбившуюся фелю­гу5 турок, бесшумно выскочили из засады в камышах и захватили первую добычу.

Турецкий капудан-паша все же решился проверить русскую оборону. На рассвете его галеры подкрались к внешнему рейду Таганрога. Продвигались ощупью, фарватера турки не знали.

Но Апраксин давно наблюдал за каждым движени­ем неприятеля. Утром посвежело, наконец-то потянуло с верховьев Дона.

— Вызвать командиров, — распорядился Апраксин. Прямо на палубе, у трапа, начался короткий совет. Спустя полчаса навстречу туркам, набирая ход, двинулся пятидесятипушечный корабль под командой Кргойса и с ним три шнявы. Турецкие галеры не стали испытывать судьбу. Развернулись на обратный курс, удрали в море. Отошли к горизонту. Капудан-паша продолжал выжидать, осторожничал. Еще неизвестно, сколько вымпелов в Азове. Вдруг ударят с тыла. Пока же у него одна цель — задержать русских у Таганрога. Турецкая эскадра подошла ближе к берегу, с кораблей спустили шлюпки, готовили десант. Цепко следили за малейшими движениями противника сигнальные мат­росы, вахтенные офицеры на русских кораблях. Ап­раксин предупреждал каждый маневр неприятеля, за­маскировал на берегу войска, батареи.

Не успели турки ступить на берег, шквал картечи обрушился на них из укрытых кустарником пушек. Выскочила пехота с примкнутыми штыками, ударили лихие казаки.

Поспешили янычары на корабли, оставляя убитых. Эскадра турок отошла в море.

Апраксин, наблюдая за их маневром, кивнул Крюйсу:

— Бери пять вымпелов и припугни турок. Токмо да­леко не суйся, но дай им знать нашу прежнюю хватку.

Турецкая эскадра, не ввязываясь в бой, ушла дале­ко за горизонт, и неделю турки не приближались к бе­регам.

Неожиданно рано утром Апраксина разбудила пу­шечная стрельба. Выскочив на палубу, он нахмурился. Издали, распустив паруса, приближалась турецкая эс­кадра. Пушки палили беспрерывно, но ядра не вспени­вали воду.

— Холостыми палят, — хмуро проговорил Апрак­син, — не к добру это.

Отделившись от эскадры, в гавань медленно, вы­двинув белый флаг, входила турецкая галера под вым­пелом капудан-паши.

Подобрав полы халата, ловко поднялся по трапу ко­рабля Апраксина капудан-паша. Лоснившееся от зага­ра лицо турецкого флагмана сияло открытой улыбкой. Казалось, он спешит кинуться в объятья своего недав­него врага… «С чего бы это?» — недобро захолодело вдруг внутри у Апраксина.

— Мой достопочтенный адмирал, — после взаим­ных приветствий без обиняков начал разговор гость че­рез толмача. Он вынул сверток бумаги и протянул Ап­раксину. — Только что я получил фирман. Наш султан и ваш царь заключили мир. Война закончена без про­лития крови. — С лица турка не сходила улыбка, но в глазах таилось затаенное торжество. Он вдруг под­нял обе руки и обвел ими вокруг, кивнул на побережье, повернулся в сторону далекого Азова. — Теперь и на­всегда все это принадлежит высокочтимому султану.

Недоумевающий Апраксин развернул лист. Как в тумане вчитывался он в полученное известие. «Воз­вратить туркам Азов, уничтожить крепости в Таганро­ге, Каменном затоне, Самаре, уничтожить все корабли флота…»

Подняв голову, смотрел пустым взором мимо улы­бающегося капудан-паши. «Што стряслось-то? Одним махом все труды насмарку? Ножом по живому телу! Кровушки-то сколько пролито, живота положено!» Протянул фирман турку.

— Мне не ведомо сие. Покуда от государя приказ не поступит, действий никаких предпринимать не ста­ну. — Кивнул головой, разговор, мол, окончен.

Согнав улыбку, так же ловко подхватив полы хала­та, капудан-паша быстро спустился по трапу, явно не­довольный приемом.

Глядя вслед удаляющейся шлюпке, Апраксин вдруг подумал о Петре: «Воевал бы у моря, как Доси-фей завещал. А то ринулся очертя голову в омут. — За­першило в горле, закашлялся. — А ежели сие все правда?..»

На этот раз обыкновенно осторожный царь промах­нулся, забыв поговорку: «Не ставь неприятеля овцою, ставь его волком».

Битва с турками в излучине Прута могла бы приве­сти и к успеху русских войск. Но, не зная всех сил не­приятеля и опасаясь разгрома, Петр боялся рисковать. К тому же он больше прислушивался к Шафирову и Екатерине Алексеевне, чем к генералам.

По мирному договору царское войско покинуло мес­то битвы с оружием, развернутыми знаменами. Под гро­хот барабанов… Как и водится у азиатов, турки взяли за­ложников: Шафирова и сына фельдмаршала, генерала Шереметева, чтобы заставить царя до конца выполнить обязательства. Царь, покинув армию, отправился с женой в Варшаву, а Апраксину послал весточку, где изли­вал душу: «Хотя я николи б хотел к вам писать о такой материи, а которой принужден ныне есмь, однако ж, по­неже так воля Божия благословила и грехи христиан­ские не допустили… и тако тот смертный пир сим окон­чился, которое хотя и не без печали есть, лишиться сих мест, где столько труда и убытков положено, но однако ж чаю сим лишением другой стороне великое подкреп­ление, которое несравнительною прибылью нам есть».

Письмо несколько успокоило душу: Петр, сглажи­вая свои промашки, старался приглушить их конкрет­ным делом, вселить надежду в Апраксина.

— Мудро государь рассуждает, — сказал тот Крюй-су, — теперича у нас единая забота, шведа побить до конца, флот Балтийский крепить. Давай-ка, вице-ад­мирал, поторапливайся, уводи кораблики, которые можно, да поезжай на эскадру в Петербург.

С болью в сердце уничтожали они корабли — разби­рали, сжигали, некоторые ценные, как «Предистина-ция», «Ласточка», продавали туркам за десятки тысяч червонцев.

Добротные галеры Крюйс повел по Дону в Черкассы.

После нового года Апраксин передал туркам Азов, спустя месяц взорвал крепость Таганрог.

Так прискорбно для России завершилось второе взятие Азова, ключевой крепости к южным морям…

Не в пример этому невезению на Севере молодой флот России одержал верх над шведским флотом, имевшим вековые традиции. Победы Балтийского фло­та при Гангуте и у Гренгама были решающим вкладом в успешный исход многолетней войны с заморским противником.

Адмирал Петр Романов не почивал на лаврах, пред­принял Персидский поход. Россия стала господствую­щей державой на Каспии. В ту же пору готовил Петр I экспедицию на Мадагаскар, снаряжал вояж на Тихий океан «обыскивать берегов американских».

И все эти годы единственного в истории русского императора-флотоводца не покидала дума о возвраще­нии Азова и выходе на берега Черного моря…

* * *

Менялись владельцы российского трона, но никого из них и в мыслях не заботили интересы державы.

Десять лет спустя, в царствование Анны Иоаннов-ны, первый кабинет-министр, протеже Петра Велико­го, обрусевший вестфалец Андрей Остерман как-ни­как, а не позабыл прошлые обиды на турок. Еще во вре­мена короткого царствования малолетнего Петра II, по­сле кончины Федора Апраксина, он стал заведовать морскими делами. Помогало прежнее его состояние при особе вице-адмирала Крюйса, который, собствен­но, и вызвал Остермана из далекой Вестфалии в Рос­сию. Остерман председательствовал в «Воинской ко­миссии для рассмотрения и приведения в добрый и над­лежащий порядок флота, адмиралтейств и всего, что к тому принадлежит».

Утихомирив польскую шляхту на севере, Остерман решил испытать фортуну на южных берегах. Благо, он получил обнадеживающее донесение из Константино­поля от посланника Алексея Вешнякова. «Страх перед турками держится одним преданием. Теперь турки со­вершенно другие, чем были прежде. Все как будто предчувствуют конец своей беззаконной власти, и да сподобит всевышний Ваше Величество ее искоренить». Зачитав вести от Вешнякова, Остерману не стоило больших усилий, чтобы склонить императрицу Анну Иоанновну на свою сторону.

Остерман пригласил генерал-фельдмаршала Бур-харда фон Миниха и адмирала Головина. Первый вер­ховодил Военной коллегией, второй председательство­вал в Адмиралтейств-коллегий.

— Ныне обстоятельства располагают к возврату державы нашей на берега Черного моря, — испытующе глядя на Миниха и Головина, степенно начал, как обычно, не спеша, с расстановкой Остерман.

«Видимо, войну султану объявим», — обрадовался в душе Миних, которому давно грезился жезл генера­лиссимуса.

Но первый кабинет-министр разочаровал его:

— Первым делом, полагаю, надобно двинуть полки генерала Леонтьева в Крым. Войну Порте объявлять покуда не станем, отговоримся, мол, хана крымского проучить надобно.

Миних самодовольно ухмыльнулся:

— Туркам все одно войну объявим. Мы теперь в си­ле. Глядишь, Константинополь отхватим.

Остерман перевел взгляд на Головина.

— Тебе ведомо, Змаевич на Дону изготовил пушеч­ных прамов6 полсотни и галер столько же. В Брянске для подмоги на Днепре и у моря на верфях замешка­лись. Надобно там теребить Дмитриева.

Остерман, как всегда, непроницаемо хранил безраз­личие на лице, но все же едва заметно улыбнулся кра­ешком губ.

— Начнем штурм Азова, тогда и войну объявим Порте. А там, с Божьей помощью, и Черное море у ба­сурман отвоюем.

* * *

Понт Эвксинский, как звали Черное море древние римляне, издавна служил связующей акваторией для торговых связей и ареной борьбы народов.

Во времена Рюрика киевский князь Олег воевал на судах Царьград, Константинополь, столицу Византии. Нашествие османских турок навсегда отрезало этот благодатный край от европейских стран. Но поскольку Стамбул, так турки назвали Константинополь, лежал на важнейших торговых путях, между Европой и Азией и здесь пребывал турецкий султан, все европейские державы посылали сюда своих лучших дипломатов.

Отправляя к султану Ивана Неплюева, Петр I со­хранил за ним все привилегии морского офицера.

Вначале за успехи пожаловал чином капитана пер­вого ранга. Апраксин чтил заветы Великого Петра, Неплюев стал при нем капитаном-командором, а затем и шаутбенахтом, то есть контр-адмиралом. Того ни прежде, ни после Неплюева не случалось в дипломати­ческих апартаментах Коллегии иностранных дел.

В прошлом, 1735 году Неплюев стал прибаливать и запросил отзыв для лечения. Вместо него резидентом назначили Алексея Вешнякова.

Передавая ему дела, Неплюев вводил Вешнякова в курс дела:

— Послы Швеции да Франции испокон, сколь по­мню, ужами вьются перед турками, дабы нас, россиян, отсель выжить. Более того, ночью спят и во сне видят, как бы подлость нам какую свершить. Натравливают султанских чинов, визиря да рейс-эфенди супротив нас, дабы те всякие подлости в уши султану нашепты­вали.

Неплюев долго, не один день терпеливо объяснял тонкости интриг, заводимых недругами России.

— Им што, втравить султана супротив нас в войну, а самим, хоть бы тем же шведам, позариться на наши Северные земли. Когда в Польше свара заварилась с Лещинским, шведы да французы каждодневно наусь­кивали турок супротив нас.

Вешняков хорошо помнил и знал всю подоплеку этих интриг по переписке с Коллегией иностранных дел, где он тогда служил.

— Особо, Алексей Андреевич, опасайся происков Вильнева, француза. Он воду мутит каждый год. Сам ведаешь, крымский хан за Кабарду вступился, калмы­ков возбуждает против нас, а Вильнев все прошлые ле­та подстрекал рейс-эфенди7 . Покуда Лещинский из Данцига не сбежал, Вильнев только и мечтал, как бы турки войной на нас пошли.

Прощаясь, Неплюев кивнул в сторону южной окра­ины. Где-то там, среди минаретов, высились крепост­ные стены Едикуле, мрачного Семибашенного замка.

— Меня-то беда миновала, в Едикуле не привелось отсиживаться, как графу Толстому, Шафирову да Ше­реметеву, генералу. Гляди, остерегайся, но и не падай духом, ежели беда какая приключится. Россия о тебе помнить будет, завсегда вызволит.

На исходе осени обширная бухта Золотого Рога осо­бенно живописна. Над зеркальной гладью носятся не­угомонные чайки, чиркая крыльями по воде. Вдоль длинных причалов торгового порта Галаты выстраива­ются сотни больших и малых судов из дальних морей и океанов. Венецианцы, испанцы, французы и генуэз­цы — кого только не встретишь на пристанях и в торго­вых рядах! Изредка, словно диковинки, мелькают и русские купцы, потеющие в засаленных кафтанах.

Прохаживаясь вдоль бесконечно длинных торговых рядов, резидент Вешняков воочию убеждался, как на­живаются на торговле и султанские таможенники, и ле­вантийские, греческие, генуэзские и прочие купцы.

Такие прогулки Вешняков совершал обычно с утра, а, отдохнув в послеобеденное время, ближе к вечеру от­правлялся коротать время в гости к австрийскому по­сланнику.

В последнее время его все чаще вызывают в Порту, и встревоженный рейс-эфенди в очередной раз выска­зывает тревогу о походе русских войск в Крым. Прихо­дится каждый раз ловчить, изворачиваться, ссылать­ся, что крымский хан нарушает границы России, и к тому же он не является подданным султана, а лишь его союзник.

Каждый такой визит Вешняков вынужден обстав­лять для ублажения турок подарками. Для рейс-эфенди обязательно пару-другую соболей, для чиновников рангом пониже и подарки поскромнее.

Быстро промелькнули для Вешнякова первые ме­сяцы в Стамбуле. Ранней весной нагрянула беда, ко­торую предвидел Неплюев. В первых числах апреля во дворе русского посланника появился турецкий чи­новник. Без обычных церемонных поклонов он сухо передал секретарю посольства приглашение для рези­дента.

— Великий визирь ожидать будет его в Диване8 . Когда чиновник скрылся, встревоженный секре­тарь направился к Вешнякову.

— Сие неспроста, Алексей Андреич, — за многие годы старый служака до тонкостей знал обычаи и нра­вы турецкого этикета. — Положено вас в Порте прини­мать, а Диван означает принижение.

Слушая секретаря, Вешняков думал о другом. Вче­ра прискакал запыленный гайдук из Киева, привез срочный пакет. В последнее время, каждый раз распе­чатывая почту из Петербурга, Вешняков ловил себя на мысли, что наконец-то все определится. Это ожидае­мая резидентом нота с объявлением войны. Вчера это волнение улеглось разом и как-то полегчало на душе. В конверте оказалась та самая бумага.

Теперь Вешняков мог лишь гадать, известно ли о ноте великому визирю. Так или иначе — семь бед, один ответ. Присланную бумагу вручать надо сегодня.

— Мне ведома причина, — просто ответил Вешня­ков секретарю, — ты наряди-ка со мной переводчика и канцеляриста. Сам оставайся здесь. Вскрой все архи­вы, все, что тайное и не должно туркам попасть в руки, предай огню. Нынче я передам визирю весточку о вой­не с турками.

Соблюдая все церемонии, в сопровождении гофмей­стера, чауш-паши, переступил Вешняков порог боль­шого зада Дивана. Вдоль стен сидели на шелковых по­душках министры, щеголяя друг перед другом богатством тюрбанов и сверкающими алмазами и сапфирами на кольцах, унизывающими пальцы.

Как обычно, великий визирь сидел в углу на расши­той золотом софе.

Не успел Вешняков развернуть ноту и с поклоном передать ее визирю, как тот движением руки остано­вил его и что-то резко произнес по-турецки.

— Он говорит, что вы все время его обманывали, русские лживы, и сейчас, когда вы опять будете его одурачивать, русские полки штурмуют Азов и вступа­ют на земли Крыма.

Выслушав переводчика, побледневший Вешняков молча, с поклоном протянул визирю ноту.

Тот небрежно вырвал ее из рук резидента и, не гля­дя, передал толмачу. Когда тот зачитал главное, о чем шла речь, о войне, визирь вскочил и, гневно раздувая ноздри, гортанно закричал, указывая рукой на дверь.

Вешняков правильно истолковал красноречивый жест визиря и, пятясь, вышел из зала. Вслед ему не­слись крики, которые он понимал без перевода:

— Аллах да покарает неверных!

В приемной зале чауш-паша загородил дорогу и бес­церемонно протянул руку в сторону:

— Вам придется подождать здесь указания высоко­ чтимого султана о вашей дальнейшей судьбе.

Решение султана объявили вечером, перед заходом солнца.

С этой ночи потянулись долгие месяцы томительно­го пребывания Вешнякова в сырых подземельях Семи-башенного замка.

* * *

Гнев великого визиря объяснялся просто. В эту кампанию 1736 года русские полки безусловно брали верх над турками.

Корпус фельдмаршала Петра Ласси наглухо обложил гарнизон Азова, с моря доступ к крепости прегра­дили суда Донской флотилии контр-адмирала Петра Бредаля. Турецкие линейные корабли, фрегаты и гале­ры с помощью и припасами маячили на горизонте. Мелководье мешало войти им в устье Дона. Перегру­жать подмогу на мелкие гребные суда турецкий адми­рал не решался. Разведка донесла, что на подходе к ус­тью ощетинились на судах три сотни орудий русской флотилии. Вступать с ними в схватку мелким судам было бессмысленно.

Целый месяц ожидал в раздумье капудан-паша в роли безучастного зрителя и в конце концов, несоло­но хлебавши, увел турецкую эскадру.

Потери оказались мизерными.

В середине июня Азов капитулировал. Войска поте­ряли менее двухсот человек убитыми, флотилия Бреде-ля — два десятка.

На противоположном фланге успешно развивали-наступление корпуса Миниха. Днепровская армия в мае подошла к Перекопу. Отряд генерала Леонтьева отправился занимать важную крепость Кинбурн на подходе с моря, а основная сила успешно штурмовала и овладела укреплениями Перекопа. Пехота и казаки вступили в Крым, татарская конница отчаянно сопро­тивлялась, пытаясь контратаковать русских, но все ее попытки были отбиты. Вскоре на западе, у Евпаторий­ского залива, пала крепость Гизлев, а спустя десять дней войска без сопротивления вошли в столицу ханст­ва Бахчисарай. Все, казалось, содействует успеху, но подвела непривычная жара и засуха. Казачьи лоша­ди остались без корма, люди изнывали от жажды, на­чались повальные болезни. Миних ожидал подкрепле­ния и содействия от Донской армии Ласси, но там толь­ко в конце лета овладели восточным берегом до Таган­рога, и продвижение на запад приостановилось из-за недостатка провизии, фуража и десантных судов Дон­ской флотилии.

Миних решил не рисковать войсками, приказал по­дорвать укрепления Перекопа и отойти на зимние квартиры в Украину.

* * *

Кампания 1737 года началась необычно рано. Поло­жение России в ту пору было не совсем завидным. Пер­сия, нарушив обязательства, заключила договор с Тур­цией. Австрия, на первый взгляд союзница, всячески затягивала вступление в борьбу с Турцией. Слишком прыткими казались ей продвижения русских полков к берегам Черного моря.

Боевые стычки начали татары. Озлобясь за летние неудачи, крымская конница по зимнему льду перешла Днепр, опустошила украинское междуречье между Ворсклой и Псёлом.

Миних собрал генералитет, ставил задачи, пригла­сил и Головина.

— Армия на Днепре пойдет к морю, штурмовать Очаков, а после двинется к Бендерам.

Генералы поглядывали на карты, а Миних подмиг­нул Ласси, хотя втайне и завидовал его славе и автори­тету среди солдат и офицеров.

— Ты, фельдмаршал, будешь воевать Крым. Прой­дешь по-над берегом к Перекопу и двинешься в Крым. Фельдмаршал Миних строго посмотрел на Головина:

—   Твоих морячков, адмирал, что-то не видно на Днепре. Не знаю, как под Азовом, а мне прошлым ле­том подмоги на Днепре не было видно. Накрути хвосты Дмитриеву-Мамонову.

—   Хвосты лошадям крутят, фельдмаршал, — ог­рызнулся президент Адмиралтейств-коллегий. — От Брянска суда летят не на крыльях, а кругом пороги на Днепре.

—   То дело не мое, а без судов мне виктории не со­творить, — пробурчал недовольный Миних.

Среди молчания раздался успокоительный смешок Ласси.

—   Не могу нахвалиться на тезку Бредаля, всюду поспевает, и мне подспорье от него весомое…

—   Верно говоришь, Петр Петрович, моряки нас на суше никогда не подводили, — поддержал старого при­ятеля генерал Румянцев. С морем его не раз сводила служба в прошлом, при Петре I.

Год назад Остерман настоял, чтобы Миних взял се­бе в помощники Александра Румянцева. Два года на­зад по его же, Остермана, ходатайству Анна назначила опального генерала сначала Казанским губернатором, а потом в Астрахань. Остерман знал, что Румянцевы в своей деревне жили очень скудно, жена его, Мария, продала все свои драгоценные украшения, чтобы как-то продержаться. В успехах же незадачливого Миниха в прошлую кампанию больше повинен был Румянцев.

Создавал верфи в Брянске еще Петр I, когда заду­мывал после Персидского похода отвоевать у турок Причерноморье. Да не успел свершить задуманное, и верфи забросили. Потом Остерман велел начать стро­ить суда, но бумаги дело мертвое. А суда строили мас­тера неопытные, на скорую руку, иногда на глазок, не зная броду.

Весной Дмитриев повел отряд из 350 судов вниз по Дунаю на помощь войскам Миниха, для переправы че­рез реку. И тут-то только прояснилось, что поперек Днепра скалистые пороги не пропускают глубокосидя-щие дубель-шлюпки и кончебасы9 .

Мастерили суда вслепую, не было ни твердой руки, ни светлого ума сверху, а только в канцеляриях писали циркуляры, на место никто не выезжал, да и не болели за морскую мощь державы, как прежде.

Большая часть судов разбилась на порогах, но ар­мию Миниха, семьдесят тысяч, все-таки переправили у Переволочны через Днепр. Войска через месяц подо­шли к Очакову. Оказалось, до сих пор Днепровская флотилия не доставила осадную артиллерию и прови­зию. Миних разбушевался на моряков, но решил взять Очаков с ходу. Отбив вылазки турецкого гарнизона, русские штыковой атакой, штурмом овладели крепос­тью. Как обычно, Миних в донесении втрое увеличил потери неприятеля и настолько же сократил собствен­ную убыль в войсках.

В донесении он высказал то, о чем мыслил Петр I, собственно, и наступали войска по следам петровского фельдмаршала Шереметева. «Я считаю Очаков, — до­носил Миних, — наиважнейшим местом, какое Россия когда-либо завоевать могла и которое водою защищать можно. Очаков пресекает всякое сухопутное сообще­ние между турками и татарами, крымскими и буджак-скими, и притом держит в узде диких запорожцев, из Очакова можно в два дня добрым ветром попасть в Дунай, а в три и четыре в Константинополь поспеть, а из Азова нельзя. Поэтому слава и интерес Ее Величе­ства требуют не медлить ни часу, чтоб такое место ут­вердить за собою… В Брянске суда надобно достраи­вать и послать туда искусного и прилежного флагмана и мастеров, взять в службу старых морских офицеров из греков, которым Черное море известно; на порогах при низкой воде осенью большие каменья подорвать, чему я велю сделать пробу. От состояния флотилии и от указа Ее Величества только будет зависеть, и я в буду­щем году пойду прямо в устье Днепра, Дуная и далее в Константинополь».

Все верно излагал Миних и замах сделал завлека­тельный, аж до Царьграда, но только «смотрел на флот, как на перевозочное средство, а не как на само­стоятельную боевую силу». Не хватало широкого кру­гозора, понимания коренных интересов России на Чер­ном море.

Императрица Анна его донесение и в глаза не виде­ла, попало оно первым делом к Остерману. Канцлер с Делал выговор Головину:

—   Прав Миних в одном, ему без помощи на воде не обойтись. Перемени-ка ты Дмитриева-Мамонова.

—   Некем, никого не осталось, — пожал плечами Головин, — один Сенявин при мне, самому потребен.

—   Ну, ну, и пошли Наума, он совладает.

Приехав в Брянск, Наум Сенявин снарядил шлюп­ку и двинулся вниз по Днепру. За ним двинулись во­семьдесят дубель-шлюпок. Через месяц они опоясали другой лиман у крепостных стен Очакова. Поспели как раз вовремя. От Гаджибея показалась турецкая эскад­ра галер. Завидев русскую флотилию, турки останови­лись, а затем скрылись за горизонтом.

Наум Сенявин взялся за перестройку. Верфь в Брянске прикрыл, и суда начали строить ниже поро­гов у Хортицы.

— Не зря здесь запорожцы ладили свои чайки и ха­живали аж до Босфора, — посмеивался Наум Сенявин, посматривая иногда на карте в сторону Азова. «Как-то там у Бредаля?»

* * *

Ласси не напрасно хвалил моряков. Он даже гор­дился, что они с Бредалем понимают друг друга с полу­слова. При Петре I, в прошлом, в то время, когда Ми-них покрикивал на работных людей с лопатами у ла­дожского канала, генерал Ласси с десантом не раз пере­правлялся в Швецию, бил шведов, обращал их в бегст­во и гнал чуть ли не до Стокгольма. В те времена у Грен-гама зародилась у Ласси дружба с Апраксиным, Миха­илом Голицыным, не раз взаимодействовал он и с Бре­далем.

Потому-то и в нынешней кампании армия Ласси без раскачки двинулась на запад. Недавно произведенный в вице-адмиралы, Петр Бредаль, приняв на 320 лодок 14 пехотных полков, направился к реке Кальмиус. Ка­раван из нескольких отрядов растянулся от Азова до устья реки на десятки миль. Всюду не поспеешь, но под рукой у Бредаля появился добрый помощник, капитан 3-го ранга Петр Дефремери. Он сам напросился с Бал­тики в гущу вооруженных схваток на юге России, и Бредаль без раздумий взял его к себе.

Еще одна немаловажная перемена произошла в ок­ружении у командующего Донской флотилией. Бреда-лю положен был по штату адъютант.

В понятии штатских, да и некоторых военных лю­дей такая должность ассоциируется обычно с образом какого-то лица, исполняющего лакейские действия. На самом деле, латинское происхождение этого слова объясняет его основную функцию как помощь.

Действительно, в придворных кругах, где должнос­ти адъютантов весьма часто занимали даже генералы, их обязанности сводились в основном к оказанию раз­личных услуг царственным особам.

Боевым командирам адъютант прежде всего слу­жил не только помощником, но и заместителем. Он должен был знать назубок не только все предстоящие действия в подчиненных его начальнику войсках, но и быть сведущим в замыслах своего командира. В свою очередь, незаурядный начальник всегда посвя­щал адъютанта в свои планы, особенно перед боевыми схватками с неприятелем. В бою всякое может слу­читься, и адъютант в каждый миг должен был быть го­тов заступить на какое-то время на место своего коман­дира.

Далеко не каждому офицеру приходилась по плечу такая должность, да и начальник выбирал себе помощ­ника по нутру.

Прошлую кампанию у Бредаля состоял флигель-адъютантом мичман Спешнев, офицер исправный, но нерасторопный, не всегда и все схватывал налету и не мог быстро и грамотно воплотить в циркуляры и донесения мысли адмирала. А от этого иногда зависе­ли и успехи дела, а зачастую и жизнь людей.

Да и сам Спешнев просился отпустить его на строе­вую должность, на корабли, поближе к матросам.

И тут Бредаль вспомнил своего юного питомца. Встречал как-то мельком зимой в Кронштадте смека­листого мичмана Григория Спиридова. Спросил о нем у Мишукова.

—   Из молодых, да ранний, — усмехнулся Мишуков, — море любит, дело знает, порядок уважает.

—   А как эпистолы маракует?

—   Читывал я его цирульки, слог понятный и крат­кий…

Так совпало, что Григорий Спиридов покидал Крон­штадт вместе с Алексеем Сенявиным. Вместе с братом они получили назначение на Днепровскую флотилию, к Науму Сенявину, своему отцу.

— Батюшка нам холку натрет, — чесал затылок Алексей, прощаясь со Спиридовым, — он родственных уз не признает, а спрашивает по строгости, вдвойне.

Вице-адмирал Бредаль не ошибся в выборе. Ни на один шаг теперь в походе он не отпускал от себя Спи­ридова. Да и тот и сам нутром быстро уловил и общий настрой своего начальника и настырно вникал в спо­собы и методы решения им разнообразных задач в морском деле, успех которого теперь в какой-то ме­ре зависел и от него, Спиридова, способности и добро­совестности.

Почти все приходилось делать на ходу. Флот неот­ступно двигался к Геническу, прикрывая левый фланг армии Ласси со стороны моря.

А турки в этом году подготовились не в пример про­шлой кампании.

Сопровождая флотилию, вдали постоянно маячили один или несколько линкоров в окружении фрегатов и других судов для действий на мелководье. Турки! только и ждали удобного момента, чтобы напасть на от­бившиеся русские суда. Вскоре случай подвернулся.

Флотилию Бредаля на пути к Геническу захватил жестокий шторм. Один из ботов под командой матроса первой статьи Афанасия Патрушева ночью отстал от флотилии и был занесен к неприятельскому Крымско­му берегу.

Когда рассвело, стоявший на носу наблюдателем матрос первым заметил неприятеля.

— По носу, никак, басурманский каюк, — крик­нул он немедля Патрушеву.

В несколько томительных мгновений Афанасий ог­лядел берег:

— Правый борт, все пушки товсь!

Матросы встревоженно смотрели на команди­ра — у турецкого фрегата втрое больше орудий, да и ка­либр в два-три раза превосходит.

Через несколько минут, едва бот развернулся, во­круг него поднялись всплески от ядер первых залпов турецкого корабля; в утренней тишине послышались гортанные голоса возбужденных турок, предвкушав­ших легкую добычу.

— Затаись, залп не давать, пушки все на правый борт. — Патрушев пристально смотрел на приближаю­щийся корабль.

Турки, считая, что дело сделано, прекратили огонь, приближаясь к борту, спустили паруса…

Внезапно вся лодка сверкнула пламенем, окуталась дымом. На палубу фрегата посыпались ядра, там на­чался пожар. Раздались проклятия раненых турок. Тем временем бот Патрушева, сделав еще два метких залпа, быстро на веслах уходил от фрегата.

— Навались, братцы, навались, — Афанасий весе­ло посматривал за корму на удаляющийся фрегат, где кричали турки, поглядывая на обмякшие от безветрия паруса.

Выслушав доклад Патрушева, Бредаль расцеловал его и, подмигнув Спиридову, произнес:

— Сочиняй, мичман, сей же час приказ, надобно

молодцов отблагодарить.

В тот же день вечером на флотских ботах и других судах огласили приказ Бредаля:

«Матроса 1 статьи Патрушева за верныя и ревност-ныя к службе Ея И. В. перед неприятелем, добрые по­ступки и для их и прочих смотря на то приохочиванье пожаловал его Патрушева в комплект в квартирмей­стеры и к награждению Ея И. В. милости не в зачет по окладу против матроса 1 статьи, без вычету за 4 месяца выдать денежного жалованья, а бывшим с ним на лод­ке матросам 2 статьи, каждому за два месяца».

В конце июня пятьсот судов Бредаля вышли в про­лив у Гнилого моря Сиваша. Ласси с Бредалем осмотре­ли на лодке окрестности. Ласси хитро щурился на солнцепеке.

—   Хан ждет меня у Перекопа, а мы его прове­дем, — фельдмаршал вскинул руку вдоль уходящей ко­сы, Арабатской стрелки.

—   Наводи-ка, Петруша, наплавной мост из твоих посудин, — продолжал он, — мои солдатики споро пе­ретащат пушки, и двинемся мы в Крым.

Сказано — сделано. Спустя десять дней армия Лас­си двинулась в Крым, а горизонт закрыло распущенны­ми парусами. Запоздало объявилась турецкая эскадра, линкоры, фрегаты, галеры. Открыли пальбу по судам Бредаля, а те отошли на мелководье, и ядра шлепались в воду, не причиняя вреда. К вечеру разыгрался силь­ный шторм, половину лодок Бредаля выбросило на бе­рег. Адмирал приказал снять пушки, соорудить бата­рею на мысу.

Турки бросились было высаживать десант, но кин­жальный огонь отогнал их от берега, и вскоре турецкая эскадра, убедившись в бесплодности своих усилий, уш­ла в море, турки решили отыграться у Азова.

Ласси, отправляясь на встречу спешившему от Пе­рекопа войску хана Фетка-Гирея, посетовал Бредалю:

— Азов без прикрытия должного остался, надобно оборону тамошнюю подкрепить. Доносят мне, турок на море объявился. Заодно и болезных солдатиков у меня прихватить десятка три-четыре, амуницию лишнюю заберешь.

— Добро, — согласился Бредаль и подозвал Спиридова: — Изготовь сей же час приказ. Мичману Рыкунову на первом мортирном боте следовать к Азову, сопро­вождать дюжину лодок. — Бредаль на минуту замолк, размышляя. Путь дальний, плыть в одиночку. — Стар­шим, укажи, пойдет каптри Дефремери.

Оповестив Дефремери и Рыкунова, Спиридов при­нес приказ на подпись Бредалю.

— Молодцом, ловко ты прописал Дефремери на все случаи. Позови его ко мне, а потом пускай на приказе подпись учинит, от нее не отвертишься.

Выйдя от Бредаля, повеселевший каптри читал приказ в канцелярии:

«Неприятелю, каков бы он силен ни был, отнюдь не отдаваться и в корысть ему ничего не оставлять. Впро­чем, имеете поступать по регламенту и по прилежной своей должности, как честному и неусыпному капита­ну надлежит».

Дефремери лихо расписался и пошел, посвистывая, к пристани. Вечером мортирный бот отошел от прича­ла, на выходе его ожидала дюжина лодок.

— Паруса поднять! — кивнул Дефремери боцман­ мату Рудневу и повернулся к недовольному мичману Рыкунову: — Не горюй, мичман, принимай команду, а на лодки передай — весла на воду, пускай в кильватер пристраиваются.

До Федотовой косы отряд добрался благополучно. Вечерело, ветер стих, оглядывая горизонт, Дефремери заметил на юге одинокий парус.

— Не по душе мне эта холстина, — передавая зри­тельную трубу Рыкунову, промолвил каптри. — Пере­дай на все лодки, уходить по-над камышами на вест и пробираться к Азову по способности. Коротка летняя ночь, к рассвету ветер посвежел, только бы и сниматься с якоря, но не спавший всю ночь Дефремери помрачнел.

— Вишь, обложил нас, как медведя в берлоге.

В предрассветной мгле вдали грозно ощетинился пушками линейный корабль, а в обе стороны от него дугой, веером рассыпались парусники и галеры.

—   Не осилить нам такую громаду, — протяжно вздохнул Рыкунов, но его перебил каптри:

—   Значит, так, шлюпки немедля за борт, на них всех раненых, остальным в воду и на берег, в камыши, уходить подалее. — Дефремери говорил громко, вся ко­манда на верхней палубе замерла. — Кто по доброй во­ле, пускай остается. А сей же час канонирам снарядить мортиры и порох на палубу до крюйт-камеры насыпать.

Не прошло и получаса на воде зашлепали веслами шлюпки, держа над водой ружья, уходили к берегу ма­тросы, оглядываясь на осиротевший первый мортир­ный бот. На его борту замерли на мгновение, как бы прощаясь с товарищами, каптри Дефремери, боцман­мат Руднев и безымянный матрос. А турки тем време­нем подошли к боту на пистолетный выстрел и, увидев, что судно опустело, не стреляли.

И вдруг борт русского судна опоясался огневым зал­пом мортир.

— Алла!!! — завопили турки на всех галерах и с яростью бросились к боту на абордаж.

Замерли на берегу матросы, сдернув мокрые шля­пы. Вначале взметнулось над ботом белое облачко по­рохового дыма, следом сверкнуло яркое пламя, и все враз загрохотало…

«И тогда загорелся весь бот, и видели-де, что он, ка­питан Дефремери, упал на том боту в огне, и конча на том боту он, капитан Дефремери, и боцманмат и матрос сгорели, а бот начало рвать».

Так, не сдаваясь врагу, уходили из этой жизни рус­ские моряки, так смыл своей кровью некогда позорное пятно своего прошлого офицер русского флота, француз от рождения, капитан 3-го ранга Петр Петрович Дефремери.

Помянув погибших, продолжали исполнять свой долг моряки. Для Спиридова боевые будни начинались каждодневным напряжением, неделями без сна и от­дыха. К тому же Бредаль, повидав в деле Спиридова, обрадовался, что не ошибся. Распознав в нем истинно­го моряка, опытный адмирал умело направлял молодо­го мичмана не только выверенными галсами, но и стре­мился, чтобы Спиридов почаще следовал нехожеными фарватерами. Спиридов, в свою очередь, внимательно присматривался к опытному командиру. Бредаль имел в распоряжении только малые суда с небольшой артил­лерией, приспособленные для действий у побережья. Однако против большого корабельного флота ту­рок — линейных кораблей, фрегатов, галер — он ис­кусно использовал маневр и постоянно держал непри­ятеля в напряжении.

* * *

Турция, казалось, уже сожалела, что ввязалась в войну с Россией. На Днепре русские овладели крепо­стями Очаков и Кинбурн. Их суда вышли в Лиман, в Крыму терпел поражение хан Фетки-Гирей. А тут еще по договору с Россией вступила в войну с Турцией и Австрия.

В разгар лета у Миниха появились турецкие парла­ментеры, запросили перемирия. Миних вызвал своего расторопного адъютанта, майора Манштейна:

— Снаряжай нарочных в Петербург и в Крым к Ласси. Мы теперь на коне, турки у нас в ногах.

Смолкли на время пушки, заговорили дипломаты. Остерман отряжал на переговоры с турками Петра Ша-фирова и Ивана Неплюева.

Пятнадцать лет назад вице-президент Коллегии иностранных дел Шафиров тянул из «грязи» Остермана, подталкивал по служебной лестнице. Теперь роли переменились, но Остерман выдерживал почтитель­ный тон.

— Османы тебе, Петр Павлович, ведомы не пона­слышке, — начал степенно Остерман, — но нынче они к нам на поклон пожаловали, в Немирове их депутация ждет тебя.

Остерман протянул Шафирову полномочную гра­моту.

— Надлежит нам спросить у них сполна, тут все указано, и на том тебе стоять твердо.

Остерман не столько излагал теперешние нужды России, сколько заботился о грядущем.

— Надлежит нам переделать все прежние договоры с турками, для спокойствия земли Кубани и Крыма, от Дона до Дуная должны к нам отойти, отныне по Чер­ному морю суда наши свободно плавать будут.

Были и другие претензии, но Остерман, упоенный военными успехами, проглядел коварство турок и их подстрекателей французов и англичан.

Протянув канитель два месяца, турки, собравшись с силами, отогнали австрийцев, прервали переговоры и возобновили военные действия.

Следующая кампания на Днепре началась печаль­но. Разразилась чума, и одной из первых ее жертв ока­зался Наум Сенявин. Моровая язва косила людей на ходу. Из ста тысяч от чумы погибло не менее трети.

Ввиду явного, двойного превосходства турок, Ми-них не форсировал Днепр и отошел к Киеву, флотилию по Днепру повел Мамонов, которого в пути тоже срази­ла чума.

В Азовском море турки намертво блокировали мощ­ной эскадрой и отрезали от моря флотилию Бредаля у Федотовой косы. После долгих раздумий Бредаль приказал снять и перевезти на берег все пушки и при­пасы, а суда в конце концов пришлось взорвать, чтобы они не достались врагу.

Армия Ласси, оставшись без поддержки и питания с моря, покинула Крым и ушла на Украину.

Одержать верх над турками без флота оказалось не­возможным. К тому же Австрия, втайне от союзной России, пошла на мировую с турками, а воевать в оди­ночку было бессмысленно.

Так уж получилось, что полномочным представите­лем России на мировых переговорах с турками в Бел­граде оказался ярый недоброжелатель русских, лов­кий француз маркиз де Вильнев. Он сделал все, чтобы Россия осталась «на бобах», несмотря на жертвы, 100 тысяч россиян, потерянных за время войны.

Посол Франции в Стамбуле Вильнев сверх ожида­ния в Париже добился того, чтобы Россия опять лиша­лась возможности содержать в Черном и Азовском мо­рях военный и торговый флот. Жалкие крохи — Азов со срытыми укреплениями — вот и все, что получила Россия. Мечты Остермана развеялись по ветру…

Смолкли пушки, в Азов степями, по суше тянулись обозы с орудиями, амуницией, больными матросами.

Заканчивая свое пребывание в Азове, захворавший Петр Бредаль диктовал донесение императрице, опи­сывая последние будни Азовской флотилии: «Того же числа в ночь работу нашу окончили, мы в степи обры­лись и сделали кругом себя ретраншемент, а лодки притащили к самому берегу, на мель, так что какое б от их неприятельского флота сильное нападение не было, опасности не признавается.

Июня 19-го числа по ордеру генерал-фельдмаршала Ласси отправился сухим путем в Азов, понеже в здоро­вье весьма слаб нахожусь, тако ж и для исправления В.И.В. дел, а тамо более для меня дел не касалось, ибо лодки притащены к самому берегу и сколько возмож­ности моей было, как В.И.В. всенижайший верный слуга, со усердием, не жалея жизни моей, исполнил и диверсию противу неприятеля учинил, и оный непри­ятель со всем своим противу наших лодок великим флотом, атакировав, стоит и милостью Божию и счас­тием В.И.В., хотя они и сильные нападения чинили, однако никакого вреда они нам сделать не могли. А во отбытие мое команду над всеми морскими служителя­ми и над лодками поручил от флота капитану Толбухи­ну, а над прочими бригадиру Лукину и ему, капитану Толбухину, велел быть под главною командою у него бригадира Лукина.

А сего июля 3-го дня прибыл в Азов и ныне здесь об­ретаюсь».

По условиям Белградского мира к России переходи­ли города Азов и Таганрог, без права иметь здесь укреп­ления. Эта территория «имеет остаться пустая, и меж­ду двумя империями бариером будет». Договор запре­щал России иметь не только военный, но даже торго­вый флот на Азовском и Черном морях: «И чтоб Рос­сийская держава ни на Азовском море, ни на Черном море никакой корабельный флот ниже иных кораблей иметь и построить не могла».

И снова Россия на деле осталась «у разбитого ко­рыта».

* * *

В конце ноября 1741 года гвардия возвела на трон «дщерь Петрову», Елизавету.

Первые распоряжения Елизаветы вроде бы указы­вали на возврат к порядкам, установленным ее родите­лем. Сенату возвращались прежнее значение и власть и повелевалось петровские «все указы и регламенты наикрепчайше содержать и по ним неотложно посту­пать».

Как кратко и верно заметил историк Ф. Веселаго: «Елизавета Петровна не вполне удовлетворила надеж­ды моряков, ожидавших, что при ней флот вновь при­обретет то высокое звание, которое и имел он при своем великом основателе». В самом деле, первые шаги Елизаветы действительно как будто клонились к осуществ­лению подобных ожиданий и указывали на возвраще­ние к порядкам, установленным Петром Великим, но это возвращение, собственно, флоту не принесло пользы. Больше того, на флоте приостановили произ­водить в чины офицеров, казна, по сути, прекратила отпускать деньги на постройку флота. Все доклады Ад-миралтейств-коллегии императрице пять лет остава­лись без ответа. На шестой год адмиралы отправили до­клад канцлеру Бестужеву-Рюмину и просили доло­жить императрице, «что весь флот и Адмиралтейство в такое разорение и упадок приходят, что уже со мно­гим временем поправить оное трудно будет» и что «те­перь уже весьма близкая опасность все те несказанные императора Петра I труды потерянными видеть». При этом указывалось, что по случаю возвращения к старым порядкам производство морских офицеров в чины с 1743 года приостановлено и в настоящее вре­мя осталось на флоте офицеров едва половина против числа требуемого штатами. Что при таком состоянии флота вовсе прекратилось поступление в него иност­ранцев, а также и русских «знатных» фамилий. В за­ключение прибавлялось, что о затруднительном поло­жении флота коллегия с 1744 года делала уже девять представлений, но докладывались ли они императри­це, ей неизвестно».

Ответ морское ведомство получило спустя четыре года…

При таком правлении не могло быть и речи об отста­ивании интересов России на южных морских рубежах. На флот казна не раскошеливалась. Корабли не строи­лись.

Одну страсть безмерно унаследовала Елизаве­та — любовь к увеселительным празднествам — балам, маскарадам, которые сменяли банкеты и куртаги. Князь Михаил Щербатов без прикрас описал нравы дво-ра при Елизавете: «Двор подражал или, лучше сказать, угождал императрице, в златотканые одежды облачал­ся; вельможи изыскивали в одежде все, что есть богатое, в столе — все, что есть драгоценное, в питье — все, что есть реже, в услуге — возобнови древнюю многочислен­ность служителей, приложили к оной пышность в одея­нии их. Экипажи возблистали златом, дорогие лошади, не столь для нужды удобные, как единственно для виду, учинялись нужды для вожения позлащенных карет. До­ма стали украшать позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогими мебелями, зеркалами и други­ми. Все сие составляло удовольствие самим хозяевам; вкус умножался, подражание роскошнейшим нарядам возрастали безмерно и безвкусно, человек делался поч­тителен, по мере великолепности его житья и уборов».

Вступившая на престол Елизавета с юных лет пере­брала немало любовников, но до сих пор была бездет­ной. Потому первым ее делом было позаботиться о сво­ем преемнике. Выписала из Голштинии сына своей се­стры Анны, Карла Петра. Вскоре он принял крещение и был наречен Петром Федоровичем. Спустя год он был обручен с Софьей Ангальт-Цербстской, нареченной Екатериной Алексеевной, будущей императрицей. Венчали их в Казанском соборе. Здесь-то и понадобил­ся Балтийский флот. Корабли ввели в Неву, расстави­ли особым порядком, и пушечные залпы сопровождали свадебный кортеж от Зимнего дворца до собора, где двумя шпалерами построили войска.

Чтила Елизавета и сподвижников своего отца. Осо­бым уважением пользовался генерал Григорий Черны­шев, бывший когда-то денщиком Петра I. Его сыновья, Захар и Петр, верно служили престолу. Первый — на военной стезе, Петр — дипломатом. К нему-то в 1742 году Елизавета определила и третьего младшего брата, Ивана.

Иван Чернышев оказался способным учеником, не праздным юношей. Все свободное время использо­вал для познания разных наук, иноземных языков.

Брат Петр шагал по дипломатической лестнице. Не отставал от него и Иван Григорьевич. Дания, Бер­лин, Лондон. Всюду учится Иван у старшего брата «дипломатическому служению».

В Великобритании увлекается он морским делом.

На Британские острова Иван Чернышев прибыл в то время, когда разгорелось соперничество Англии и Франции на просторах Атлантики. У берегов Север­ной Америки англичане владели широкой полосой вос­точного побережья до Гудзонова пролива. Французы оказались скромнее — Канада, Луизиана, залив Свято­го Лаврентия. Начались схватки за рынки и источники сырья. Борьба шла на суше и на море. С интересом вчи­тывался юный Иван в газетные сообщения о начинаю­щейся борьбе соперников на море и географических от­крытиях британцев. Всерьез занялся наукой о корабле­строении, вникал в английскую систему подготовки моряков, присматривался к деятельности лордов и ад­миралов Адмиралтейства. Романтика моря понемногу завлекает русского вельможу.

Елизавета благоволила вернувшемуся на Родину молодому графу. Почтила в Москве своим присутстви­ем свадьбу Ивана Чернышева, пригласила на обед мо­лодоженов. Вскоре Чернышева пожаловали чином ка­мер-юнкера, а затем камергера.

Между тем не ладились отношения с любвеобиль­ной супругой принцессой Ангальт-Цербстской у на­следника. Только через пять лет, после романа Екате­рины с камер-юнкером, князем Сергеем Салтыковым, появился на свет сын Павел. Елизавета назначила к не­му «приходящим воспитателем» камергера Ивана Чер­нышева.

Младший брат неплохо начал карьеру при дворе, а старший, генерал Захар Чернышев, проявил неза­урядные способности в начавшейся Семилетней войне.

К тому времени война за новые земли для короля Пруссии Фридриха II, авантюрного, смелого и талантливого полководца, стала необходимостью. Пруссия имела 200 тысяч хорошо обученного войска, склады ломились от запасов оружия. Россию король Пруссии считал слабым противником, и для успеха в войне, кроме прочего, он имел скрытые козыри. Наследник русского престола голштинец Петр Федорович прекло­нялся перед ним, с его женой король имел тайную пере­писку, в русской армии у него был платный агент, гене­рал Тотлебен, а одним из полков Фридриха II командо­вал перебежчик Манштейн… Все они сообщали о подо­рванном здоровье Елизаветы, ярой противницы Фрид­риха. И не только сообщали, но и строили планы. Же­на наследника тоже не дремала.

Екатерина Алексеевна знала, как действовать, и от­кровенничала со своим любовником, английским по­слом Чарлзом Вильямсом. «Когда я получу известие о агонии, через верного человека извещу преданных офицеров, и они должны привести 250 солдат. Они бу­дут принимать повеления только от великого князя и от меня, я направлюсь в комнату умирающей и велю присягнуть мне». Сэр Вильяме незамедлил передать Екатерине 10 тысяч фунтов стерлингов, английские купцы выгодно торговали с Россией…

Но и на этот раз в августе 1756 года Елизавета опра­вилась, и вскоре она собрала высших сановников. А Екатерина вылила свою досаду в письме к тому же Вильямсу: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы она скорее!»

В только что отстроенном левом крыле Зимнего дворца состоялось совещание «Конференции высочай­шего двора». Далекая от дел большой политики, Ели-завета, обладая врожденной интуицией, видимо, унас­ледовала толику недюжинного отцовского таланта. По крайней мере, это помогало ей в делах государствен­ных не совершать больших оплошностей. И в то же вре­мя, следуя традициям отца, для решения важнейших проблем Российской империи она созвала в прошлом году «Конференцию», куда вошли оба канцлера, на­следник престола, братья Шуваловы, брат канцлера Михаил Бестужев, фельдмаршал Апраксин, Трубец­кой и Бутурлин.

Заседание «Конференции» открыл первый канцлер Алексей Бестужев:

— Доносят друзья наши из иных стран: король Фридерик, завладев Польшей и Австрией, намерен вы­ступить и наступать в земли российские. Для того в со­юзники взялся с Англией. Однако и наши привержен­цы не слабы, известно нам. Неразумно более ждать, по­ка огонь избы соседней и нашу избу спалит.

Бестужев остановился, глядя на императрицу, та кивнула согласно.

— Высокой конференции предлагается именем го­сударыни нашей повелеть фельдмаршалу Апраксину вступить в Пруссию.

Петр Федорович вскочил с искаженным лицом, но, увидев, как покрасневшая Елизавета властно махнула ему рукой, обмяк и опустился в кресло.

Императрица, обмахнувшись веером, отпила воды из стоявшего перед ней стакана, голубым батистовым платком вытерла полные губы.

—   Дополнительно речи держать, господа конфе­ренция, — Елизавета, глядя на разомлевших от жары сановников, кивнула Петру Шувалову.

—   Немало земель, ваше величество, исконных рус­ских, кои под властью иноземной стоят. Слава Богу, отец наш благодетель не дал Россиюшке забветь. А ны­не лее Пруссия на земли те наши покушается, а сама-то? Немчуры проклятой, — великий князь, смертельно бледный, совершенно сник, но чувствовалось, внутри у него все клокочет, — на тех землях в помине не было, славяне обитали там и далее на запад…

Довольная Елизавета повеселела, остановилась, по­смотрев в упор на Петра Федоровича, обвела всех взглядом и подытожила:

— Стало быть, господа конференция, согласие пол­ное. Ну, а твоя, племянничек, приохотность к Фридерику нам и без того ведома, потому не в зачет.

Одобренный царский манифест гласил:

«…Король прусский приписывал миролюбивые на­ши склонности недостатку у нас в матросах и рекрутах. Вдруг захватил наследные его величества короля поль­ского земли и со всей суровостью войны напал на земли Римской императрицы-королевы.

При таком состоянии дел не токмо целость верных наших союзников, свято от нашего слова, и сопряжен­ные с тем честь и достоинство, но и безопасность собст­венной нашей империи требовала не отлагать действи­тельную нашу против сего нападателя помощь».

Кампания 1757 года началась с неудачи.

У деревни Гросс-Егерсдорф пруссаки неожиданно атаковали армию Апраксина, и, потеряв половину лю­дей, русские полки дрогнули и начали отступать.

Положение спасли резервные полки генерала Петра Румянцева. Румянцев без приказа стремительной штыковой атакой напал на пруссаков из леса, обратил неприятеля в бегство, и русские одержали победу.

Но далее Апраксин повел себя странно: не преследо­вал отступающих немцев, а приказал армии отходить. Как выяснилось, он получил письмо от Бестужева и Ека­терины о том, что императрица вновь слегла и, видимо, не встанет. «На смену ей придет голштинец, жди бе­ды», — размышлял трусливый от природы Апраксин. Но Елизавета оправилась, Апраксина вызвали в столицу, арестовали и предали суду. Его место занял генерал Фер-мор, англичанин, весьма недолюбливающий Румянцева. Фермор так же действовал в духе Апраксина, и после сра­жения у Цорндорфа его заменил энергичный генерал Петр Салтыков. В кампанию 1759 года в сражении у Ку-несдорфа русская армия наголову разгромила пруссаков. И в этой схватке решающую роль сыграл генерал-майор Петр Румянцев, его полки, его личная отвага в бою.

Балтийский флот в первых двух кампаниях войны успешно подпирал фланги русской армии при продви­жении ее в глубь Пруссии, а затем и Померании. Снаб­жение армии шло морским путем, и малейшая задерж­ка приводила к неудаче. В жестокие осенние штормы 1758 года погибло 11 транспортов с вооружением и про­довольствием, и наши войска потому сняли осаду силь­ной крепости Кольберг. В том же году русская эскадра заняла позиции вблизи Копенгагена, чтобы воспрепят­ствовать прорыву в Балтийское море флота Англии, со­юзников Пруссии.

В 1760 году был предпринят дерзкий рейд русской армии под командованием генерала Захара Черныше­ва, который закончился успешным штурмом Берлина.

Взятие Берлина деморализовало Пруссию. В Петер­бурге были бы вполне довольны исходом событий, если бы не странные действия командира одного из штурмо­вых отрядов, генерала Тотлебена. Вначале он, вопреки плану командующего генерала Чернышева, первым во­шел в Берлин, покинутый неприятелем, самовольно принял капитуляцию от магистрата, получив с города мизерную контрибуцию.

А вот в стане Фридриха II, оказывается, этим были не очень огорчены. Король только что дочитал переслан­ное со шпионом очередное донесение Тотлебена и вызвал полковника разведывательной полиции Шица.

— Сегодня же, полковник, отправьте почту наше­му другу Тотлебену. Выскажите ему признательность на действия в Берлине, разумеется, подкрепив ее сум­мой в тысячу талеров, они стоят трех миллионов Уменьшенной контрибуции за Берлин. Шиц внимательно слушал короля.

— Добавьте в конце письма, что я прошу далее про­должить оказывать нам добрые услуги еще одну кампа­нию. А сейчас вызовите ко мне генерала Веделя.

Генералу Веделю король сообщил, что он получил Достоверное известие об осаде Кольберга, и добавил:

— Я не могу терять эту крепость, это будет для ме­ня величайшим несчастьем. Напишите полковнику Гейделю, крепость не сдавать ни при каких обстоятель­ствах. Мы постараемся оказать ему всяческую помощь.

Два года тому назад, после сражения при Цорндор-фе, русские пытались овладеть Кольбергом, но безус­пешно. После двух месяцев пассивных боев русская ар­мия, испытывая недостаток в оружии и продовольст­вии, сняла осаду и ушла на зимние квартиры. Теперь, одновременно с наступлением на Берлин, русские вой­ска предприняли новую попытку взять Кольберг. Су­щественная роль на этот раз отводилась флоту. В сере­дине августа к Кольбергу подошел Балтийский флот — 21 линейный корабль, 3 фрегата, 3 бомбардир­ских корабля: на транспортах находилось 3 тысячи де­сантных войск. Но время было упущено, флот слиш­ком поздно включился в осаду. Флагман, опасливый престарелый адмирал Мишуков, невзирая на предпи­сание Адмиралтейств-коллегий, в море не выходил, уповая, что войска у Кольберга создадут перелом, а флот лишь довершит осаду крепости. Пока начали бомбардировать крепость, с кораблей неспешно выса­живали десант, неспешно вели осаду, на помощь Коль­бергу подошел отряд пруссаков, более 5 тысяч человек. Десантные войска, не зная, сколько в точности прусса­ков, в панике бросились к шлюпкам, забыв о пушках. Мишуков приказал уничтожить артиллерию и припа­сы, но было уже поздно. В плен попало около 600 чело­век, 22 орудия, припасы. Флот вернулся в Кронштадт, не выполнив задачу. Мишукову выразили высочайшее неудовольствие и отстранили от командования, ряд офицеров, руководивших осадой, были отданы под суд.

За минувшую кампанию 1760 года русская армия все туже стягивала узел вокруг прусских войск, проникая все глубже в Восточную Пруссию. Однако Фридрих II еще не терял надежды вывернуться и взять реванш. На деле Австрия и Франция, союзники России, не вступали в сражения с войсками Фридриха II, опасаясь раз­грома. Союзные генералы в то же время с тревогой вос­принимали вести об успехах русских войск. Как бы Россия не возвысилась и, укрепившись в центре Евро­пы, не превратилась в их соперника.

Франция скрытно начала переговоры с Англией, партнером Фридрихом II, о прекращении военных дей­ствий.

В Петербурге неожиданно получили послание коро­ля Франции. Людовик XV обращался к Елизавете с предложением начать мирные переговоры с Фридри­хом П. Мол, Пруссия достаточно ослаблена и не пред­ставляет угрозы.

Весной 1761 года канцлер Михаил Воронцов вызвал Ивана Чернышева:

— Ее величество остановило на тебе свой выбор. Поедешь в Аугсбург. Там собирается конгресс. Авст­рия, Франция, наши друзья ныне и супротивники, Пруссия с Англией. Желают замирение произвести. Ты наш интерес блюсти должен, ни в чем не уступать. Инструкции от меня получишь.

Слушая канцлера, Чернышев невольно перебирал в памяти недавние события. Прежнего канцлера, уму­дренного дипломата Алексея Бестужева, неожиданно отстранили и арестовали, подозревали в сговоре с Ека­териной Алексеевной против императрицы. Судили его к смертной казни, но Елизавета отправила в ссылку. Знал Чернышев, что Бестужев довольно искушен в по­литике, четверть века рулил внешними делами России. Правда, нечист был на руку, брал «пенсион» у всех ев­ропейских держав без стеснения.

Воронцов когда-то был приятелем Бестужева, но с началом войны стал соперником…

В Аугсбурге Чернышев неожиданно оказался в оп­позиции. Ладно, Пруссия и Англия, неприятели, но и посланцы Австрии и Франции, «союзники», встре­чали Каждое предложение Чернышева в штыки. Прусский посланник, почувствовав поддержку, нагло тре­бовал уступок, претендовал на всю Саксонию и другие земли. Споры затянулись. Чернышев перечислил все поражения пруссаков, отвергая с ходу их притязания.

Прошло несколько бесплодных месяцев, и все пере­менилось. Накануне Нового, 1762 года поступило изве­стие, что взят Кольберг. Эту крепость Фридрих II счи­тал ключом к сопротивлению русским. «Это было бы для меня величайшим несчастьем, — говорил король приближенным. — Нельзя терять Кольберг!»

Брат Захар сообщил Чернышеву, что при взятии Кольберга отличились войска Петра Румянцева, кото­рым оказали добрую поддержку моряки Кронштадт­ской эскадры.

Казалось, новые козыри в руках Чернышева. Но прошла неделя-другая, и в Аугсбурге вдруг повесе­лели пруссаки. Пришло известие о кончине императ­рицы Елизаветы Петровны и вступлении на русский престол Петра III, старого поклонника и приятеля ко­роля Фридриха II.

Война сразу прекратилась, русская армия перепод­чинялась прусскому королю. В Аугсбурге еще долго торговались бывшие соперники, но Россия, оставаясь при своих интересах, значительно повысила свой авто­ритет в Европе и упрочила влияние морской державы на Балтике. Как-никак, а британские эскадры не пыта­лись оказать поддержку Пруссии со стороны моря.

Чернышев вернулся в Петербург летом 1762 года. На престоле восседала императрица Екатерина II.

* * *

Новоявленная правительница всея Руси понимала, что ее, пока верная, гвардия, где верховодили братья Орловы, опора надежная. Не зря братья Алексей и Гри­горий Орловы из поручиков в одночасье стали генера­лами. Однако не гвардейцы сражались на поле брани за интересы страны. Гвардия хороша для дворцовых ка­раулов и парадов.

Армейские полки по долгу службы бились на полях сражений с неприятелем насмерть, отстаивая интересы державы. Но не все генералы в армии благоволили пе­ремене владельцев российского трона. Генерал-аншеф Петр Румянцев несколько недель не приводил войска к присяге Екатерине Алексеевне и получил отставку. Генерал Захар Чернышев в политику не вмешивался, вскоре стал вице-президентом Военной коллегии.

Давно присматривалась новая императрица к его младшему брату Ивану. Почти однолеток с ней, он вы­делялся среди придворных изысканностью манер, зна­нием многих языков, обладал незаурядными способно­стями в дипломатии. Слышала Екатерина II и о влече­нии Ивана Григорьевича к морскому делу. Но главное, оба брата Чернышевых были наставниками ее сына, цесаревича Павла, и симпатизировали ему.

Со своим восьмилетним сыном, наследником престо­ла, мать-императрица давно находилась в неприязнен­ных отношениях. Елизавета Петровна опекала Павла, забрав его от матери. Ходили слухи, что она завещала ему престол, а матери отводилась роль регентши. Но Екатерину Алексеевну такая позиция не устраивала. Она знала, что воспитатель сына, граф Никита Панин, внушал ему мысль о праве на российский престол. Оба Чернышевых были в приятельских отношениях с воспи­тателем сына. Следовало каким-то образом направить интересы сына в нужном направлении, воспользовав­шись и его близостью с братьями Чернышевыми…

В день коронации Екатерины II Ивана Чернышева пожаловали в генерал-поручики, а спустя два месяца его брат Павел был произведен в высший флотский чин, генерал-адмирала, и назначен президентом Адми-ралтейств-коллегии. Видимо, Екатерина II, прежде не раз бывавшая в прогулках по морю на царской яхте, Уловила неравнодушие своего сына к морю.

После новогодних праздников в Адмиралтейств-коллегий читали Указ императрицы: «Ревностное и неутомленное попечение императорского величест­ва о пользе государственной и о принадлежащей к ней, между иным, цветущем состоянии флота, ее императорское величество, желая купно, с достойным в том подражанием блаженной и бессмертной памяти деду ее императорского величества, государю-импера­тору Петру Великому, вперить еще при нежных мла­денческих летах во вселюбезнейшего сына и наслед­ника ее императорского величества цесаревича и ве­ликого князя Павла Петровича, всемилостивейше оп­ределяет его императорское величество в генерал-ад­миралы…»

Члены коллегии и флагманы чесали затылки:

— Каким образом восьмилетнему генерал-адмира­лу докладывать о флотских нуждах?

И посмеивались про себя: «С каких пор немецкая принцесса объявилась вдруг внучкой Великого Петра?»

Видимо, Екатерина И, как и все правители, полага­ла, что «ложью свет пройдешь», авось со временем под­данные пообвыкнут. Для присмотра и помощи сыну выбрала Ивана Чернышева. Членом Адмиралтейств-коллегий стал генерал-поручик Иван Чернышев. С той поры и обозначилась его карьера на флоте…

Укрепившись на троне, Екатерина II начала испод­воль поворачиваться к флоту, памятуя завет Петра Ве­ликого о другой руке военной мощи государства.

Осенью 1763 года Ивана Чернышева назначили в учрежденную «Морскую российских флотов комис­сию для приведения оной знатной части флота к оборо­не государства в добрый порядок…»

Очевидно, Екатерина начала понимать суть нелег­кой службы на море и сделала приписку на полях ука­за: «Что флотская служба знатна и хороша, то всем из­вестно, но насупротив того столь же трудна и опасна, почему более монаршию нашу милость и попечение заслуживает». Вскоре моряки представили в Адмирал-тейств-коллегию свои соображения: «Памятовать над­лежит, что сила и знатность флота не в одном великом числе кораблей, матросов и корабельных пушек состо­ит, но что, во-первых, главнейшее потребны к тому ис­кусные флагманы и офицеры…»

Ознакомившись с выводами комиссии, императри­ца стала проникаться заботами моряков, мысленно окидывая взором моря ближние и дальние. Как раз по­доспел доклад Сибирского губернатора Чичерина. Его предшественник, опытный гидрограф, ныне сенатор и генерал Федор Саймонов, знатный в прошлом моряк, не раз толковал ему о мореходах Великого океана.

На Пасху перед императрицей склонился престаре­лый адмирал Талызин, старший в Адмиралтейств-кол­легий…

В начале мая поступил Высочайший указ коллегии, а на следующий день она заседала. Адмирал Иван Та­лызин, откашлявшись, приподнялся и хриплым стар­ческим голосом объявил:

— Состоялся указ ее величества. Монотонным голосом он зачитал указ Екатерины:

сообщая «О преполезном открытии доныне неизвест­ных разных островов», императрица повелела «нашей Адмиралтейств-коллегий, по представлении губерна­тора Чичерина, исполнить, отправя немедленно туда по своему рассуждению, сколько надобно афицеров и штурманов, поруча над оными команду старшему, которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было».

Вице-адмирал Нагаев тут же предложил:

— Могу рекомендовать капитан-лейтенанта Креницына, как весьма знающего в науках. Был под моим начальством при описи Балтийского моря… Вице-адмирал Спиридов сразу поддержал:

— Искусный и храбрый офицер, отличился под Кольбергом, а ныне в моей эскадре на виду…

Остальным членам коллегии оставалось только ут­вердить предложенную кандидатуру и Протоколом оп­ределить «производить сие предприятие секретным об­разом, не объявляя до времени его указу и Сенату, вве­ряя для производства токмо обер-секретарю и одному из людей, который бы переписывать мог.

Адмиралтейская коллегия, прочтя оной высочайшей ее и. в. указ, объявила его обер-секретарю с таким креп­ким подтверждением, дабы как сей высочайшей указ, так и последуемое во исполнение ево производство, ка­кого бы оное содержания ни было, имел в наивящем се­крете и для переписки выбрал бы достойного человека и, объявя ему такое же подтверждение и взяв прежде оное под присягою на письме, к делу ево употребить.

Потом разсматривали довольно морским афицерам список и за способного изобрели в помянутую экспеди­цию старшим послать капитан-лейтенанта Петра Кре-ницына, да к нему еще одного афицера, которые имеют быть каждой на особом судне».

Екатерина II, вспомнив недавний визит Талызина, задумалась и неожиданно назначила вместо него гене­рал-поручика Ивана Чернышева «докладчиком при особе императрицы по морским делам». Отныне все флотские вопросы Адмиралтейств-коллегия представ­ляла на рассмотрение Екатерине II только через Чер­нышева.

Поневоле он становился верховодом над адмира­лом Мордвиновым, вице-адмиралами Нагаевым и Спиридовым…

В свой первый же день Чернышев предложил импе­ратрице давно задуманное…

В прошлом, во время пребывания в Англии, увлека­ясь морской стезей, Чернышев с волнением следил по газетным сообщениям о дальних кругосветных плава­ниях Джорджа Ансона и Джона Байрона. Недавно он вместе с цесаревичем Павлом вчитывался в строки до­клада Михаила Ломоносова.

Начальник Географического департамента академик Ломоносов представил малолетнему генерал-адмиралу Павлу обширную записку о «Возможном походе Сибир­ским океаном в Восточную Индию». Подробно, в 120 па­раграфах, учитывая мировой опыт мореплавания, на строго научной основе, академик подробно обосновал необходимость обследования морского пути на Восток, значимость его для державы. «Когда по щедрому Божес­кому Промыслу и по счастию всемилостивейшей само­держицы нашей, — предсказывал корифей науки, — же­лаемы пути по Северному океану на Восток откроются, тогда свободно будет укрепить и распространить россий­ское могущество на востоке, совокупляя с морским хо­дом сухой путь по Сибири на берега Тихого океана».

Вместе с наследником тщательно штудировал Чер­нышев записку Ломоносова и восхищался обширнос­тью знаний русского самородка в области мореплава­ния, высокой оценкой нелегкого труда русских моря­ков. Ломоносов обосновал свой проект исходя из пред­положения, что летом между Новой Землей и Шпиц­бергеном океан очищается ото льда и в широте 80 оке­ан открыт для плавания на восток. Замыслами Ломо­носова проникся и Чернышев, решив доложить свое мнение императрице.

— Ваше величество, дозвольте купно с экспедициею на океан Тихий направить вояж в Ледовитый океан по замыслам академика Михаила Ломоносова?

Чернышев обстоятельно изложил Екатерине запис­ки Ломоносова.

Внимательно выслушав, императрица одобрила предложение Чернышева.

—   Читала я эту записку Михаила Ломоносова. Она мне по душе пришлась. Кого надумал послать?

—   Наилучше капитана Василья Чичагова, по хода­тайству флагмана эскадры Спиридова. Задумку имеем. Ежели проход водой вкруг Сибири откроется, соеди­нить обе экспедиции у Великого океана.

Екатерина имела смутное представление о геогра­фии, но уловила значимость затеваемого предприятия,

— Пусть будет по-твоему, но для пользы сих экспе­диций инструкции строгие, по всей науке, сочините Для исполнения.

«Вверя вам, флота капитану 2-го ранга столь знат­ную, сколь важную для славы ея величества и полез­ную для отечества комиссию, — гласила инструкция Креницыну, — Адмиралтейская коллегия ожидает, что вы уже известную вашу ревность и усердие к служ­бе и в сем случае оказать не преминете, к поощрению которой (буде бы чем-нибудь оное возбудить было на­добно), коллегия имеет высочайшее ея и.в. повеление вас и всю команду вашу обнадежить высочайшею ея ве­личества милостью, чему первым знаком служить должно всемилостивейшее пожалование вас, капита­на-поручика Креницына, капитаном 2-го ранга и всех команды вашей по одному чину…»

Составление инструкций для обеих экспедиций по­ручили Алексею Нагаеву. Содержание их несколько раз обсуждали адмиралтейцы.

На полудюжине страниц детально излагались зада­чи и цели вояжа к берегам Америки. «В протчем, — на­ставляли мореходов, — во всем следует поступать как верному, доброму и искусному морскому офицеру». Кроме инструкции составили и «секретное прибавле­ние». В нем определили действия и сигналы при воз­можной встрече с кораблями В. Чичагова в северной части Тихого океана.

Инструкцию и «секретное прибавление» Креницын получил в запечатанных пакетах, которые должен был вскрыть в Тобольске и Охотске.

Меры предосторожности были нелишними. После Великой Северной экспедиции и открытия берегов Америки в Европе начали проявлять повышенный ин­терес к успехам русских мореходов. Петру Креницыну вменялось по возможности следить, не объявится ли в Великом океане экспедиция Василия Чичагова из Се­верного океана.

Вскоре по представлении Адмиралтейств-колле­гий, полностью одобрившей идею Ломоносова, Екате­рина подписала секретный указ: «Для пользы морепла­вания и купечества на восток наших верных поддан­ных за благо избрали мы учинить поиск морскому про­ходу Северным океаном и далее…»

Вызванному в Петербург Чичагову Чернышев объя­вил высочайший указ о присвоении звания капитан-бригадирского ранга, или, по-флотски, капитан-ко­мандора.

— Екатерина жалует тебя в кредит, — пошутил граф, поздравляя Чичагова, — садись читай покуда се­кретную инструкцию.

Непривычно чувствовал себя Чичагов. Вокруг сиде­ли умудренные адмиралы — Толызин, Спиридов, На­гаев, граф Чернышев, но не привык Василий к подобо­страстию, вида не подавал. Он понял, что согласно ин­струкции в Архангельске уже строились три судна для похода на Север. Оттуда же отправлены на Шпицберген материалы и припасы для базирования отряда. Следу­ющей весной надлежало выйти на поиски прохода на восток Ледовитым океаном.

— Ежели не все уловил, копию тебе вручим, сбере­гай ее надежно, — предупредил Чернышев. — Без про­медления отъезжай в Архангельск. Там ждут тебя кумандиры Бабаев да Панов. Ежели какая заминка, сно­ситься будешь только со мной.

В Архангельске на стапелях Соломбальской верфи уже высились корпуса трех судов, построенных для плавания во льдах.

Обе экспедиции выполнили поставленные задачи. Креницын и Левашов в конце августа 1768 года первы­ми из европейцев достигли берегов Аляски. Увы, в кон-Це вояжа, при переправе в челне через реку Камчатку погиб Креницын.

Василий Чичагов дважды покушался пробиться че­рез арктические льды, но вынужден был отступить пе­ред непроходимыми торосами.

Получив донесение Чичагова о первом плавании, адмиралтейцы остались недовольными. «Коллегия не согласна с мнением начальника экспедиции о невоз­можности открытий у полюса новых земель… все пору­чается благоразсуждению капитана Чичагова, и не только опыт, но одно намерение и плавание экспеди­ции близь полюса доставляет уже славу России и целой Европе и безсмертит его имя, так как до сих пор уве­рить свет, что достигнуть желаемой цели положитель­но и совершенно невозможно».

Однако и второй поход на Север показал непреодо­лимость сплошного полярного льда на деревянных па­русных кораблях. Во время экспедиции часть экипа­жей зимовала на Шпицбергене. От болезней, холода и голода скончались более 10 матросов.

Чичагов доносил графу Чернышеву: «Имею честь вашему сиятельству донести об обстоятельствах моего плавания, а из приложенных при сем примерных карт усмотреть соизволите, каким опасностям мы были под­вержены, особенно при туманах, будучи всегда во льдах… прошли на виду льда до самой невозможности, но не оставляя ни одной бухты или залива, которые бы ни были нами осмотрены. Напоследок убедились, что положение льда простирается с севера на восток и, обойдя северо-западный конец Шпицбергена, соединя­ется с землею. С вероятностью заключить можно, что северный проход невозможен».

Все же Екатерина II воздала должное мужеству и стойкости полярных моряков, поощрила их, но в ду­ше, как и Чернышев, «слишком уверованная в возмож­ности прославления ея царствования новыми открыти­ями, была поражена безрезультатностью плавания…»

Новый докладчик по морским вопросам особенно расположил к себе императрицу. В то же время у нее появилось осознание необходимости дальних морских вояжей в интересах становления и укрепления держа­вы. Устные доклады Чернышева, различные докумен­ты по морскому ведомству все больше убеждали Екате­рину II, что морское дело — особая статья бытия чело­веческого. Прежние впечатления от кратковременных прогулок на императорских яхтах не оставляли каких-либо существенных следов в ее сознании о морской службе.

Неожиданно к императрице осмелился обратиться тульский купец Владимиров. Прослышал предприим­чивый делец, что выгода есть продавать свои товары в заморские страны. Но как в те земли отвезти свой то­вар? Нужно судно, а стоит оно дорого. Вот и просил ку­пец снарядить военное судно, казенное. Для торговли с иноземцами создал акционерную компанию с капита­лом 90 тысяч рублей, задумал везти российские изде­лия в Средиземное море.

— Надобно сему купцу помочь, дельное предприя­тие он задумал, — высказалась императрица Черны­шеву. — Снаряди-ка добротный фрегат для начала, на­добно поощрить такое дело. Я сама приобрела в той компании облигаций на десять тыщ. Командира и офи­церов подбери знатных, в Ливорну отправим сей ко­рабль.

В указе Екатерина II предписала: «Наиусерднейше постараться, дабы сие дело не остановилось какой-либо невозможностью, но все бы способы придуманы были к отвращению затруднений».

Осенью 34-пушечный фрегат «Надежда благополу­чия» под купеческим флагом, нагруженный железом, полотном, канатами, юфтью и прочими изделиями, по­кинул устье Невы.

…В разгар лета императрица вызвала Чернышева.

— Ныне предстоит мне поездка в Ревель, Иван Гри­горьевич, решилась я совершить ее по морю. Снаряди­ ка корабль, какой получше, и дай мне знать.

Первым походом императрица осталась довольна. Умеренно южный ветер разводил небольшую волну, корабль шел ходко, без особой качки; экипаж показал добрую сноровку при работе с парусами. Вероятно, в этом походе надумала она определить Чернышеву ка­кую-либо солидную должность на флоте.

Вскоре состоялся указ о назначении Чернышева ко­мандиром Галерного флота на Балтике. Отныне он становился одним из флагманов, и его верховенство среди членов Адмиралтейств-коллегий получило прочную основу.

Весной 1765 года Екатерина II, выслушав доклад Чернышева о предстоящей кампании, решила посмот­реть, чему обучены военные моряки.

— Нынче летом, Иван Григорьевич, поглядим эс­кадру Кронштадтскую, на что она способна. Распоря­дись адмиралам о сем.

Едва Финский залив очистился ото льда, как обыч­но, готовил вице-адмирал Спиридов эскадру к выходу на рейд. Как и в прошлую кампанию на кораблях не хватало матросов, треть командиров «списалась» на бе­рег, многие из них ушли в армейские полки, кому-то посчастливилось определиться чинами поменьше в гвардию. Корабли кое-как снаряжали из цейхгаузов пушечными припасами, рассчитывали, авось только салютовать придется, латали изношенные паруса, гру­зили недостающие якоря. Частенько приходилось в штормовую погоду срочно рубить якорные канаты и оставлять на дне якоря. А без них в море идти нельзя.

В мае месяце корабли начали буксировать на рейд, а к Спиридову внезапно наведался адмирал Мордвинов.

— Позавчера граф Чернышев объявил коллегии, что государыня соизволила пожелать полюбоваться на­шим искусством, — огорошил он неожиданно Спиридова. — Летом наведается на эскадру. Надобно пока­зать ей маневры и выучку наших пушкарей. Видимо, граф Чернышев ее сопровождать будет.

Спиридов грустно усмехнулся, покачал головой:

— Доношу вам, Семен Иванович, на корабликах офицеров пятьдесят восемь, матросов три сотни с поло­виной нехватка. Половина канониров, почитай, ни од­ного разу ядрами не стреляло, только холосты­ми, — Спиридов приложил руку к шляпе. — А так, ва­ше превосходительство, долг свой исполним, как требу­ет устав, а что получится на деле, одному Богу известно. Мордвинов недовольно поморщился:

—   Палить будем по берегу, где-нибудь у Красной Горки и потешную крепость соорудим. Я сам буду пред­ставлять сию экзерцицию.

—   Поднатужимся, ваше превосходительство, чаю, не позабыли пушкари, как у Кольберга пруссаков от­читали.

На поверку вышло несколько иначе.

В разгар кампании под Красной Горкой у Гаривал-дая маневрировали и стреляли корабли эскадры по фальшивому городку на берегу под командой Мордви­нова. Стрельба получилась неудачная — почти все бом­бы летели мимо цели, ложились то направо, то налево от нее. Это было и немудрено. Мордвинов рассчитывал ограничиться показной стороной, а Екатерина упрямо желала увидеть попадание в цель прямо на берегу. От­куда было ей знать, что для правильной стрельбы ко­раблям необходимо занять устойчивое положение, стать на шпринг, то бишь на два якорных каната, с но­са и кормы, а для этого требуются большие усилия и многочасовая работа экипажа и гребных судов. А так корабли стояли просто на якорях, их то и дело под дей­ствием ветра и волн крутило из стороны в сторону, где Уж здесь попасть в цель.

Как на грех, прямо по курсу императорской яхты Два фрегата из-за резкой перемены ветра сцепились бу­шпритами и долго не могли разойтись.

Раздраженно помахав веером, Екатерина поверну­лась к Чернышеву:

— Однако, граф, похоже, у вас в излишестве кораб­лей и людей, но нет ни флота, ни моряков…

Сказано это было по-русски и довольно громко. Ека­терина явно хотела, чтобы ее услышали Мордвинов, Спиридов и другие моряки.

— Ваше величество, вы, как всегда, верно оценива­ете ситуацию, — ответил Чернышев, по привычке склонившись в поклоне.

В последнее время императрица проявляла к покла­дистому наставнику Павла все большее уважение, но не могла добиться от него сокровенных сведений о настрое сына…

Сейчас Екатерина явно расположилась продолжать начатый разговор с моряками.

— Все же господа адмиралы прояснят, быть может, для несведущей дамы сии экзерциции. — И она повела веером в сторону фрегатов, которые в трех кабельтовых от яхты никак не могли разойтись.

Мордвинов, покраснев, беспомощно улыбнулся. Спиридов с подзорной трубой в руках повернулся к им­ператрице, почтительно проговорил:

— Ваше величество… Екатерина разрешающе кивнула.

— Сии экзерциции не диковинка нынче на флоте. Не потрудитесь ли взглянуть на корабли, ваше величе­ство? — Спиридов протянул Екатерине зрительную трубу. — На верхней палубе служители управляются со снастями, их вчетверо меньше положенного, а резво­сти не видать от худого их корма. Канониры не обуче­ны, накануне из солдат взяты, своих нехватка…

Екатерина внимательно рассматривала фрегаты.

…Командир фрегата «Ульрика», стоя на палубе, чертыхался, да еще каким слогом! Надо же оконфу­зиться, перед самым носом императорской яхты сце­пился бушпритами с «Натальей»! Оттуда тоже неслись непечатные громкие излияния его друга, командира Василия Лупандина. А все нехватка служителей. Добро, в помощь он недавно принял команду гардемарин, но это еще зелень. И ветер, как назло, враз переменил­ся… Правда, вон на утлегаре10 ловко орудуют двое с то­порами, особенно сноровист тот белобрысый, рослый капрал, Ушаков, кажется… Командир не выдержал, поднял рупор:

— Ушаков, штаги руби! Бом-штаги! — крикнул он белобрысому.

Тот, не оборачиваясь, кивнул головой. Затрещал сломанный бом-утлегарь. Белобрысый капрал встрево-женно обернулся, стоя на нижнем штаге, обхватив од­ной рукой утлегарь, его друг и однокашник Пустош-кин рубил отломленный брус.

— Пашка, держись! — успел крикнуть Ушаков.

Трехметровый утлегарь, освобожденный от снас­тей, полетел в воду. «Ульрика» нехотя отошла от «На­тальи», уваливаясь под ветер.

—   Молодцом Ушаков, — проговорил Лупандин стоявшему рядом мичману.

—   Добрый моряк, — отозвался, ухмыльнувшись, мичман, — матросы у него стараются не подкачать. По­мню Федора по корпусу. Одно не возьму в толк, с при­чудами он. На берег, что в корпусе, что нынче, не схо­дит. Девок чурается. А на баке, после ужина, вечерами тешит матросов, играючи на флейте. Он в корпусе в ор­кестре к сему пристрастился.

Лупандин, подняв брови, развел руками.

— Каждому свое…

Спиридов облегченно вздохнул: «Слава Богу, обо­шлось одним бревнышком».

«Однако этот Спиридов храбрец не только в атаке. Он в самом деле не робок», — тем временем размышля­ла Екатерина. Помнила его отвагу при взятии Кольберга. Тогда же она одним из первых своих указов в заслу­ги отца произвела малолетних сыновей Спиридова в мичманы. Императрица перевела взгляд и вопроси­тельно посмотрела на Мордвинова.

—    Ежели вашему величеству угодно, вице-адми­рал Спиридов повторяет наши мысли, изложенные Адмиралтейств-коллегией тому два года…

—    И какие же те мысли?

—    Имея о высших и нижних офицерах попечение, ваше величество, справедливо распространить оное и на матросов.

Екатерина сдвинула брови, но Мордвинов, будто не замечая, продолжал:

— Не теряются ли люди от излишнего изнурения или по другим причинам? Принять бы противу того на­ дежные меры, чтобы матросы, да и все нижние служи­тели, каждый в своем деле сведущи были…

Екатерина резко выпрямилась, сложив веер, повер­нулась к Чернышеву:

— Надобно, граф, то перепроверить. Не лишнее ли наговорили моряки. На том закончим, пора возвра­щаться…

В сопровождении Чернышева и Григория Орлова она прошла мимо склонившихся в поклоне адмиралов.

—    Ну, заварили мы кашу, — поежился Мордви­нов, вытирая пот с лица. — Разгневается государыня. Так и в немилость попасть недолго.

—    Семь бед, один ответ, Семен Иванович. Пришла пора кончать с лиходейством, — твердо ответил Спири­дов. — Не для потехи придворных эти зрелища учиня­ем. Отечество не простит, ежели смолчим.

Екатерина все же осталась недовольна увиденным и излила свою досаду Чернышеву, когда император­ская яхта отошла от борта флагмана.

— Все выставленное на смотре, Иван Григорьевич, из рук вон плохо. Надобно сознаться, что корабли похо­дят на флот, выходящий каждый год из Голландии для ловли сельдей, а не на военный…

Не боясь гнева и немилости императрицы, Григо­рий Спиридов высказал то, что десятилетиями копи­лось в сознании моряков-патриотов. И Екатерина нутром поняла правоту моряков, стоявших грудью за честь флота. Перемены к лучшему, хотя и медленно, но верно стали входить в жизнь флота.

Спиридов вскоре получил повышение, был награж­ден орденом «Святой Анны», а в следующую кампанию 1767 года держал флаг на «Святом Евстафии», коман­дуя флотом на Балтийском море.

Спиридов, направляясь к новому месту службы, сдавал свою прежнюю должность давнему приятелю и сослуживцу, капитану 1-го ранга Алексею Сенявину. Сын прославленного адмирала петровских времен, На­ума Сенявина, после контузии под Кольбергом долго хворал, а нынче не выдержал, опять запросился на флот, на корабли.

— Гляди, Алексей Наумыч, держи ухо вос­тро, — шутил Спиридов, прощаясь, — ныне государы­ня вникает в наши дела не в пример прочим своим предшественникам.

Отвечая приятелю, Сенявин улыбнулся:

— Мы с тобой, Григорий Андреич, воробьи стре­лянные, нас на мякине не проведешь.

Соскучившись по морю, как всякий истинный мо­ряк, Сенявин с огоньком окунулся в работу. Но импе­ратрица в эту кампанию на эскадре так и не появилась. Отправилась путешествовать по матушке-Волге. В этой прогулке она присматривалась к речным судам, соот­нося их с морскими. Наблюдая под Нижним Новгоро­дом постройку речных парусных стругов, сравнивала их ходкость с галерами на Неве, делилась своими мне­ниями с Чернышевым…

Следующая, 1768 года кампания на Балтике нача­лась издавна заведенным порядком, вооружением ко­раблей и фрегатов Кронштадтской и Ревельской эс­кадр, снаряжением Галерного флота в Петербурге. Лед в Финском заливе еще не сошел, а в Кронштадтских га­ванях кипела работа. Наращивали мачты, поднимая стеньги, тянули через блоки реи и крепили их к мачтам, все это обтягивали бегучим такелажем, вантами, брассами и прочим вервьем… Из береговых хранилищ извлекали паруса, проветривали их и сушили на весен­нем солнцепеке, растянув на палубах.

Каждый день обхаживал подопечные корабли и фрегаты недавно произведенный в контр-адмиралы Алексей Сенявин. Наметанным взглядом подмечал ма­лейшие недочеты на кораблях, то ли в парусах и таке­лаже, то ли в крюйт-камерах, куда загружали порохо­вые припасы для пушек, то ли в орудийных станках.

В первое плавание эскадра отправилась к Готланду, а когда возвратилась на Кронштадтский рейд, прошел слух, что запахло порохом на юге, у Черного моря. Из Стамбула в сторону Петербурга раздавались угрозы.

* * *

Давно сгустились тучи над югом России. Три года тому назад Турция, явно и тайно подстрекаемая фран-, цузским двором, недовольная политикой Екатерины в отношении Крыма, исподволь начала готовиться к войне. Правда, Франция интриговала против Екате­рины не только в Стамбуле, где сидел ее агент «секрет­ной политики» граф де Верженн. Еще в 1762 году в Вар­шаву назначили резидентом ловкача и проныру Энен-на, который в конце концов инспирировал выступление против России польских конфедератов и ворошил эту зловонную кучу. В Швецию был отправлен граф де Бре­тель. .. Все они согласованно дирижировались из Пари­жа: снабжали деньгами и оружием поляков, подкупали турецких сановников, натравливали против России ко­роля Швеции. Уж очень не хотелось терять Франции выгоднейший турецкий рынок и допускать Россию в Средиземное море к странам Леванта11 .

А прямой угрозой к этому было стремление России выйти к берегам Черного моря, так и не осуществлен­ное еще со времен Петра Великого…

Еще в те времена в Париже ясно понимали: кто вла­деет Крымом, тот хозяин Черного моря.

В 1762 году герцог Шуазель встал у кормила иност­ранных дел Франции. Одним из первых он вызвал к се­бе венгра от роду, французского дипломата Тотта, спо­собности которого Шуазель знал давно и ценил.

— Вы поедете резидентом к крымскому хану в Бах­чисарай.

Барон обиделся, хотел отказаться, место в Бахчиса­рае было не в почете у дипломатов.

Но Шуазель был непреклонен, кроме Тотта никто не исполнит его замыслов.

— Ваша цель в Крыму, — уговаривал он баро­на, — помочь крымцам в союзе с турками и конфедера­тами Польши выступить дружно и навсегда отбросить Россию от Черного моря.

Глаза барона заискрились. За долгие годы пребы­вания в Константинополе он мастерски стряпал, под руководством посла Верженна, дипломатические интриги.

— Франция не может допустить выхода России на берега Черного моря, — мерно роняя слова, говорил ему Шуазель на прощание. — Это нанесет неисправи­мый ущерб нашим торговым интересам в Леванте.

В Бахчисарае барон Тотт чувствовал себя вольготно, тогда здесь не было русского консула. Стараниями по­сланника Обрескова в Стамбуле вскоре Россия заимела здесь консула, но на беду на этом месте оказался при­сланный из Киева туповатый и тщеславный капитан Никофоров. Он-то и завербовал на службу России пере­водчика хана Якуба, ставил это себе в заслугу и полу­чил повышение в Киеве. Знать бы ему, что Якуб слу­жит барону Тотту, который не скупился на подачки. Именно фальсификации Якуба в донесениях Порте сы­грали главную роль в объявлении Турцией войны Рос­сии. Об этом успели узнать и в Киеве, перехватив хва­лебные депеши Тотта в Париж.

Перевод этих донесений и лежал в сумке Алексея Обрескова — посланника III класса в Константинопо­ле. Он хотел огласить их на последнем докладе в Дива­не. Но он не успел раскрыть визирю тайные замыслы французов, о чем сожалел, размышляя в подземельях Семибашенного замка…

В конце сентября 1768 года Обрескову неожиданно назначил аудиенцию великий визирь, Хамза-паша. На душе у посланника было неспокойно. « Почему в Ди­ване, а не в Порте? Посланника обычно всегда прини­мали в Порте, дворце султана».

Два дня назад из Петербурга прислали перевод под­стрекательных писем французов при крымском хане, где говорилось о необходимости провоцировать беспо­рядки на границах Турции с Россией…

Тревога посланника оказалась не напрасной. Пре­рвав приветственную речь Обрескова на полуслове, ве­ликий визирь взмахнул руками. Крыльями вспорхну­ли широкие обшлага халата.

— Довольно, достаточно мы слышали от тебя лжи­вых речей. — Великий визирь предъявил ультима­тум; — Россия немедленно отводит свои войска из Польши. — Это был только предлог.

Обресков наизусть помнил последний рескрипт Коллегии иностранных дел: «В польских делах ни мысли, ни слова, ни имя Ея Императорского Величест­ва не могут сносить ни малейшей уступки». Так и отве­тил визирю.

Хамза-паша произнес слово «война».

— Россия не хочет войны, — с достоинством отве­тил Обресков, — но она всеми силами ответит на войну, которую ей только что объявили.

Из Дивана Обрескова повезли под конвоем в Едику-ле, Семибашенный замок, турецкую Бастилию…

1

Глава III

Оглавление