ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Подполковник Занадворов сам мог бы и без пищи обходиться достаточно длительное время, и без привала мог бы идти и идти, и знал отлично, что все бойцы его группы в состоянии точно так же переносить трудности маршрута. Тем не менее когда не знаешь, что ждет тебя впереди и с какими неожиданностями еще можешь встретиться, лучше все же сохранять на будущее по возможности больше сил. Тем более что великой срочности в высокой скорости не было, и скорость передвижения обуславливалась только привычкой передвигаться именно так.

И потому подполковник, когда быстро наступила вечерняя темнота и стало плохо видно тропу, решил дать группе время на отдых и ужин, совмещенный с обедом. А поскольку близко к границе они еще не подошли, разрешил даже костер развести, чтобы можно было подогреть то, что в сухом пайке требовалось подогревать, – банки с тушеной свининой. Капитан Джабраил Дидигов от такого удовольствия категорично и с отвращением отказался, решив питаться всухомятку, и никто не стал настаивать, понимая, что в нынешние времена даже офицер ФСБ имеет право быть верующим мусульманином.

Трапеза надолго не затянулась. Спецназ привык уделять еде минимум времени, чтобы успеть за отведенный на привал час еще и вздремнуть. Майор Тихомиров выставил посты, а остальные устроились покемарить.

Отдохнуть удалось всем, кроме командира, который, казалось, только-только погрузился в настороженный сон, как в нагрудном кармане завибрировала трубка спутникового телефона. Сначала позвонил начальник штаба бригады подполковник Строев.

– Приветствую тебя, Сергей Палыч.

– Здравия желаю, товарищ подполковник!

Спросонья соблюдать уставные выражения почему-то особенно хотелось. Видимо, так проявлялось недовольство.

– Оторвал от дел?

– Нет. Я привал объявил. Хотел слегка вздремнуть…

– Понял. Я ненадолго. Командир бригады интересуется твоими делами. Я доложил, что ты такую кучу бандитов положил, что следственный комитет возмущается своей нагрузкой. Командир приказал готовить наградные листы на тебя и на группу. Выдели человека три…

– Прямо сейчас?

– Думаю, можно по возвращении.

– Тогда не буду загадывать. Примета нехорошая.

– Договорились. Как пленный себя ведет?

– В рамках приличий, если не считать того, что большой любитель похныкать.

– А помощник как?

– Капитан?

– Да, из ФСБ.

– У меня он вызывает уважение. Кажется, мы сработаемся…

– Значит, все прекрасно. Твоя совместная с полковником Самокатовым просьба удовлетворена. Ваши трубки на контроле.

– Спасибо. Я еще не знаю его номера.

– Сообщить? Я записал где-то…

– Не нужно. Он все равно позвонит.

– Он сейчас вылетел в погранотряд.

– Ночью? А жаловался, что вертолетчики по ночам летать не хотят!

– На «Ночном охотнике»[20] вылетел. Мы просили разрешения держать на всякий случай под рукой «Ночной охотник» из Буденновска. Если тебе поддержка понадобится…

– Поддержка на той стороне? – удивился Занадворов.

– Парламент принял соответствующие документы. В крайних случаях мы имеем право применять силу для обеспечения собственной безопасности. Понимаешь теперь, какое важное значение придается твоему успеху?

Последняя фраза Занадворова не проняла, хотя, видимо, должна была бы.

– И что?

– Пока ответа нет. И не отказали, и согласия не дали. А «Ночной охотник» с одного захода разнес бы эту лабораторию в щепки.[21]

– Да… И не нужно было бы мне туда ходить, – словно бы мимоходом, размечтавшись, заметил Занадворов.

А подполковник Строев старательно не заметил того, что было сказано мимоходом.

– Если будет разрешение, Самокатов сообщит тебе, и по твоему вызову вертолет вылетит. Но до особого распоряжения он будет базироваться на территории погранотряда.

– Ладно, товарищ подполковник. Будем надеяться, что разрешение дадут…

– Будем надеяться. До связи, Сергей Палыч!

Убрав трубку, подполковник Занадворов снова устроился спать, хотя понимал, что полковник Самокатов может скоро позвонить, потому что «Ночной охотник» – вертолет скоростной, а до погранотряда и на обычном тихоходном вертолете лететь недолго. Хотелось бы, чтобы полковник ФСБ позвонил скорее и не прерывал сон. Когда спишь, пусть недолго, но без перерывов, лучше высыпаешься, нежели в случаях, когда тебя несколько раз будят. Но Самокатов оказался человеком глухим к чужим мыслям и позвонил тогда, когда Занадворов опять только-только заснул.

Определитель высветил незнакомый номер. Догадаться, кто звонит, было несложно. Но Занадворов на всякий случай все же спросил:

– Георгий Игоревич?

– Да, Сергей Палыч, я.

– У нас как раз привал. Выспаться пытался… – сказал Занадворов, надеясь, что полковник скоро закруглится. Тот негласные условия принял.

– Я коротко… Нам выделили вертолет!

– Я в курсе. Разрешение на поддержку дали?

– Нет. Не разрешили использовать по ту сторону. Только если вас будут преследовать на нашей стороне. В крайнем случае, во время переправы через реку…

– Пусть так. Это вызовет меньше шума. Хотя полностью его избежать будет невозможно. Все же лаборатория принадлежит американцам.

– Официально они не имеют на территории Грузии своих объектов. Только обучающие кадры, и ничего больше. Американцы от лаборатории откажутся. Спишут или на чеченцев с той или с этой стороны, или на грузин, не поддерживающих нынешний правящий режим. Саакашвили постарается этим воспользоваться и обвинит оппозицию. Мы в любом случае останемся в стороне. Сделать все необходимо будет так, чтобы нечего было нам предъявить…

– Тогда почему же не задействовать вертолет?

– Радары зафиксируют нарушение границы.

– Не понял… А мы ее, получается, не нарушим?

– Нет. По крайней мере, наше Министерство иностранных дел официально заявит, что никакие вооруженные формирования Российской армии границу не нарушали, и вообще поблизости нет ни одной российской воинской части, кроме пограничников. Так всегда бывает… И так должно быть. Дипломатия перестанет быть дипломатией, если станет честной.

– Пусть будет так. Мы тоже постараемся не наследить.

– Буду ждать вашего сообщения.

– Еще есть новости. В Москве, по наводке Элизабара Мелашвили, задержан «вор в законе» Акаки Эфтемишвили по кличке Цепной. При обыске у него в подмосковном особняке найден груз фенциклидина, упакованный под лекарство от простуды. Можете выразить благодарность грузинскому подполковнику.

– А вот этого пока не нужно. По моему мнению, он имеет склонность задирать нос и требовать себе поблажек взамен своих услуг. Переживет без благодарности. У вас все?

– Все. До связи, Сергей Палыч!

– До связи, Георгий Игоревич!

Подполковник Занадворов убрал трубку и только потом хватился, что не посмотрел время. Пришлось вытащить фонарик и посветить на циферблат часов. Часы у него были простенькие, старенькие, без светящегося циферблата и потому в ночное время требовали дополнительного освещения. Но Сергей Палыч к этим часам привык давно и менять их на современные не желал, тем более что шли они отменно и ни разу не ремонтировались.

До общего подъема оставалось четыре минуты. Ложиться уже не было смысла. Сергей Палыч встал и пошел проверить посты.

* * *

В ночном марше скорость, конечно, снизилась на треть, хотя ночь была достаточно светлой – лунной и звездной. Но тропа шла через такой густой ельник, который пропускал только незначительную частичку небесного естественного света, и постоянно присутствовала угроза зацепиться ногой за корень или за камень. А когда тропа поднялась выше, где растительности было меньше и сама почва для елей оказалась неподходящей из-за сильной каменистости, то уже и небо слегка затянуло облаками; приближалось утреннее время, а утром звезды всегда видно хуже. Это тоже не добавило скорости.

Памятуя о малолюдности этих мест, подполковник Занадворов разрешил ведущим пользоваться фонарями в пульсовом режиме. Короткая вспышка освещала тропу вперед шагов на десять, и эти десять шагов совершались в темноте до следующей вспышки. Пульсирующий свет, конечно, способен привлечь большее внимание постороннего наблюдателя, чем прямой луч, но последний луч давал возможность вычислить местонахождение обладателя фонаря и произвести прицельный выстрел. Пульсирующий фонарь, учитывая бессистемную извилистость тропы, такую возможность сводил к минимуму.

Разрешая рискованные действия, подполковник Занадворов исходил из того, что в течение ближайших суток на этом участке выхода за границу было уничтожено слишком много боевиков, чтобы считать реальным появление еще одной банды. Кроме того, бандиты в темноте не могут разобрать, кто идет по тропе, и не пожелают стрелять, может быть, в своих союзников. А союзники, как уже многократно слышал Занадворов, при переходе границы очень нужны, потому что бандиты часто переходят границу и при деньгах, и при награбленном, и малые группы часто становятся добычей чеченцев, живущих по ту сторону границы. Грузинские чеченцы считали это дело своим законным промыслом. Когда-то, когда боевики располагали большими силами и в памяти еще были свежи результаты первой чеченской войны, грузинские чеченцы помогали переходить границу. Позже, когда силы бандитов были уже сведены к минимуму, их при переходе границы попросту грабили, а нередко и убивали. Кажется, именно на этой почве у Амади Дидигова произошел конфликт с грузинскими чеченцами. Амади был предупрежден и уничтожил отряд, вышедший на перехват его группы. И за это приобрел несколько сильных «кровников» по другую сторону границы. И теперь уже не уходит в Грузию, предпочитая зимовать в каком-то из горных сел, где его знают и уважают.

Таким образом, подполковник Занадворов считал, что до границы он может идти спокойно, почти без риска встретить какую-то вооруженную группу. Тем не менее это вовсе не означало, что Сергей Палыч готов был позволить себе или кому-то из своих офицеров расслабление и пренебрежение мерами предосторожности. Пульсирующее включение фонарей ведущими было самым крупным нарушением, притом что мелких не было вообще. Точно так же, как раньше, шло охранение впереди и позади группы. Точно так же, как раньше, снайпер, старший лейтенант Шумаков, временами останавливался на два десятка секунд, чтобы в прицел с тепловизором бегло осмотреть склоны гор. Точно так же, как раньше, каждый из офицеров был готов залечь и поднять оружие в любую секунду.

Так перед высоким перевалом и вошли в серый рассвет, который уже через полчаса, когда миновали перевал, превратился в яркий и слегка суровый, не слишком красочный восход. Солнце выкатилось из-за вершин яркое и красочное, но горы, которые оно осветило, в ожидании снега уже посуровели и помрачнели. И тем не менее от вида этих гор дух захватывало, хотелось раскинуть руки, чтобы дышалось легче. Но чувств своих никто не проявлял. Шли, как и прежде, соблюдая походный строй и дистанцию. Только старший лейтенант Шумаков прильнул к прицелу, чтобы сверху посмотреть вдаль, уже без включенного тепловизора. Что он там высматривал, Занадворову было непонятно; внешне снайпер выполнял свою обычную работу, и этого было достаточно. Но подполковник и сам бы, будь у него такой мощный прицел, полюбовался бы окрестными горами. Бинокль подобного ощущения не дает…

* * *

День прошел в маршруте, когда пейзаж сменяется пейзажем, и множество красивых картин сливается в одну, которая кажется уже не сильно впечатляющей. В середине дня останавливались на привал, во время которого пообедали и наложили на ногу подполковнику грузинской разведки свежую повязку. Старые окровавленные бинты, не желая оставлять следов, закопали среди камней. Рана успешно заживала, несмотря на то что ноге пришлось поработать, но швы санинструктором «краповых» были наложены профессионально, да и повязка делалась спецназовцами ГРУ, знающими толк в ранениях. А мягкие мышечные ткани при ранении навылет заживают достаточно быстро. И нагрузка при таких ранениях, как считали сами спецназовцы, вопреки мнению врачей, сказывалась только благоприятно, оживляя поврежденные мышцы усиленным кровопотоком и кровообменом. Сам Элизабар Мелашвили был бы рад не прислушиваться к рекомендациям спецназовцев, тем не менее вынужден был бороться с собственным нежеланием идти и подчиняться общей необходимости. Уколы промедола притупляли боль, и к обеду Мелашвили уже полностью втянулся в темп движения.

Совершенно не выказывал своих эмоций и усталости капитан Джабраил Дидигов. Лицо его всегда было скрыто одной и той же маской невозмутимости, присущей почти всем сильным мужчинам его народа, а что было внутри, этого не знал никто. Джабраил не отставал, но и никого не подгонял; не дышал тяжело, но и не показывал, что имеет еще достаточный запас сил. Просто вел себя, как равный с равными, хотя иногда ловил на себе испытующие взгляды офицеров военной разведки, привычных к тому, что оперативные работники ФСБ не могут тягаться с ними в физической подготовке. Но Джабраил то ли имел за плечами хорошую «физику», то ли умел скрывать свою усталость, как это умеют делать чеченцы, и шел, что называется, на характере. Такая способность вызывает еще большее уважение, чем физическая подготовка, поскольку сами спецназовцы всегда больше ценили умение терпеть, чем простую силу. Но одно без другого, естественно, в боевой обстановке стоило мало.

После привала в марш все вступили ровно, и Элизабар даже не попросил майора Тихомирова выделить ему очередной тюбик, чем сильно того обрадовал, поскольку запас промедола в группе, во-первых, был не бесконечным, а во-вторых, этот препарат вызывает привыкание, а Тихомиров не стремился сделать из грузинского подполковника наркомана, как сам подполковник недавно еще мечтал сделать наркоманами многих молодых парней в России. Используя момент, спецназовец слегка приотстал от своего подопечного и включил микрофон «подснежника».

– Я – Тихий, вызываю Дворового.

– Я – Дворовой, слушаю тебя, Тихий, – отозвался подполковник Занадворов.

– Мой клиент созрел для хорошей ходьбы. Имеем возможность повысить темп.

– Как второй? – спросил Занадворов.

Тихомиров покосился на идущего недалеко капитана Дидигова.

– Дышит свежестью, только что не пахнет…

– Ведущий! – позвал командир.

– Я – Сказочник, слышал… – отозвался старший лейтенант Лукоморьев, не дожидаясь приказа и уже сообразив, что от него требуется. – Слегка добавляю обороты.

– Чуть больше, чем слегка. Ко всем относится! До следующего привала должны все перевалы миновать и снова спуститься в леса – там ночевать теплее.

Ночевать на высоких перевалах, не выставляя палаток, которые спецназ ГРУ с собой не носит, не особенно приятно. По времени давно пора было бы лечь на эти горы снегу, но его все не было, а это значило, что давление высокое, что обещает ясную и прохладную погоду. Высоко в горах погода гораздо более, чем просто прохладная. Следовательно, нужно было миновать высокие места и успеть за последний переход спуститься до лесистых гор.

* * *

Уже вскоре Элизабар Мелашвили обратил внимание на то, что ноги его передвигаются намного быстрее, чем недавно. Он сначала даже подумал, что это он один так зашустрил, тем самым подогнав других, и более пяти минут продолжал идти все так же, ожидая окрика в свой адрес со стороны не слишком вежливого майора Тихомирова. Но тот почему-то молчал, думая о чем-то своем. Элизабар попытался незаметно снизить темп, надеясь, что и другие последуют его примеру. Никто, однако, скорость не сбросил, а самому Элизабару чуть не наступили на пятку. Да к тому же на пятку раненой ноги. Это было бы совсем уж неприятно. И потому Элизабар, в душе теряясь от собственной неумелости, заставившей его идти быстрее, стал придерживаться нового темпа.

Уж кто ничего не заметил, так это капитан Джабраил Дидигов. Этот смотрел себе под ноги, хмуря брови, и думал о чем-то своем, непонятном для остальных, и мысли его по выражению лица прочитать было невозможно. И даже направление мыслей угадать было трудно, потому что брови капитан держал насупленными всегда, кроме, наверное, случаев, когда улыбался, а в группе его улыбку еще никто не видел.

Так, придерживаясь повышенного темпа движения, прошли еще два следующих один за другим перевала, между которыми находился лишь узкий, не спускающийся низко переход, похожий на траверс, и только после этого Элизабар почувствовал, что начинает уставать. Но вокруг него никто не жаловался, никто не хватался за бок, и подполковнику грузинской разведки было просто стыдно показать себя слабаком. Еще можно было посетовать на ногу – все-таки о ранении знали все. Но все, наверное, видели, как хорошо затягивается рана. Один из старших лейтенантов – кажется, Рататуев его фамилия – сказал, что у подполковника хорошая свертываемость крови и потому он уже завтра плясать будет. Сам Рататуев дважды получал точно такое ранение в одно и то же бедро с перерывом в год и уже через неделю полностью забывал о всех неприятностях. А у него самого сворачиваемость крови не ахти какая. До грузинского подполковника российскому старшему лейтенанту далеко, потому что он фруктов мало ест. Такие слова сильно подбодрили Элизабара. И он в самом деле в начале марша после перевязки чувствовал себя вполне сносно.

Но на третьем перевале, после крутого подъема, у Элизабара рот кривиться стал, боль в боку стала почти нестерпимой. Но впереди был спуск, и Элизабар не стал жаловаться. Он решил терпеть – уж если терпел капитан Дидигов, тоже не спецназовец и не имеющий такой тренированности… Спуск был продолжительным, и подполковник грузинской разведки успел отдохнуть. Дыхание не было уже таким прерывистым, хрипа в горле не возникало. А внизу майор Тихомиров протянул Элизабару флягу:

– Глотни… Только один глоток, не больше!

– Спирт? – спросил Элизабар, словно бы ощутив, как ему обжигает горло.

– Вода.

– А почему только глоток?

– Больше выпьешь – еще захочется. Потом еще и еще – и вообще в гору не попрешь…

Элизабар послушался. Вода была чистая и холодная, горло обожгла не хуже спирта, но он, памятуя свои детские спортивные годы, пить сразу не стал, а сначала прополоскал горло и только после этого проглотил. Вода показалась необыкновенно вкусной, во рту появилось ощущение свежести. Но впереди был долгий подъем, и это слегка пугало.

Однако подъем дался Элизабару на удивление легко. Он даже забыл про недавнюю усталость. Открылось, похоже, то, что обычно называют вторым дыханием. Единственное, стала возвращаться боль в раненую ногу; это слегка беспокоило, но все же воспринималось естественным явлением, и потому Мелашвили шел без остановки, как и другие.

2

Звонок начальника штаба бригады подполковника Строева застал подполковника Занадворова прямо перед последним подъемом на высшую точку последнего на сегодняшний световой день перевала. После этого планировалось спуститься до леса, который был обозначен на карте, и там устроить привал с ужином и часовым отдыхом.

– Сергей Палыч, надеюсь, сейчас не разбудил?

– Слушаю вас, Валентин Викторович. Мы еще не добрались до места привала.

– Есть новости. Наша служба при поддержке управления погранвойск и ФСБ смогла перебросить в означенный район на грузовых вертолетах два мобильных радиопеленгаторных узла. Сумели перехватить несколько интересных для анализа разговоров, и сейчас ими занимаются одновременно и наши спецы, и спецы ФСБ. Ты можешь поинтересоваться у своего пленника, кто такой подполковник Джефф Спрингфилд? Вопрос очень важный, и ответ требуется немедленно. Спроси! Вдруг да знает?

– Минутку. Он вот-вот поднимется до моего уровня. А чем вызван интерес? К нашим делам это касательство имеет?

– Дело в том, что через месяц в Санкт-Петербурге будет проходить международная химическая олимпиада среди студентов младших курсов и выпускников старших классов. Председателем комиссии там будет некий профессор Джефферсон Спрингфилд, крупный специалист по токсикологической химии. Нам бы хотелось знать: профессор и подполковник ЦРУ – это одно и то же лицо, или просто тезки и однофамильцы? А тебя это может касаться напрямую, потому что подполковник Спрингфилд докладывал полковнику Лоренцу о том, что им получен положительный результат в разработке кухонной технологии. Мы можем только догадываться, что это за технология и что с ее помощью можно производить на кухне… А тебе предстоит уничтожить результаты опытов – вместе с означенными персонами, если получится. Спрингфилд сейчас в лаборатории, а Лоренц в Тбилиси, но обещает завтра утром приехать на весь день. Лучше всего уничтожить их обоих. Так что времени у тебя в обрез. Рассчитывай на завтра. Успеешь?

– Не успею. Но полковник, насколько мне известно, приезжает в лабораторию практически через день. Время есть.

– И то хорошо! Жалко, что вертолетную атаку нам запретили…

– Вот, подполковник Мелашвили поднялся. Элизабар! Вопрос есть…

Сергей Палыч убрал ото рта трубку, чтобы поговорить с грузинским разведчиком, и подполковник Строев не слышал, каким тоном ведется разговор. Через минуту Занадворов снова вышел на связь со своим начальником штаба.

– Валентин Викторович, наши спецы попали в точку!

– Ты про Спрингфилда?

– Да. Подполковник Спрингфилд – кстати, Элизабар утверждает, что он потомственный разведчик, является внуком контр-адмирала Роскоу Хилленкоттера,[22] и потому сам полковник Лоренц с ним основательно считается, – так вот он является заместителем Лоренца по научной работе; и он же профессор токсикологической химии и возглавляет все научные изыскания лаборатории. А эти, якобы научные, изыскания в действительности сводятся к тому, чтобы выработать простейшую технологию получения фенциклидина в кухонных условиях. Этот самый профессор одновременно планирует распространение этой технологии среди российских студентов, с которыми ему предстоит контачить. По замыслам Лоренца и Спрингфилда, для студентов это будет возможность немного подработать. А на самом деле – начало всеобщей и простой выработки наркотика в домашних условиях. Технология, как предполагается, будет расходиться, как ядерная цепная реакция. И именно потому вся операция, начатая лабораторией Лоренца, носит условное название «Хиросима». Так что каждый из шести убитых вчера бандитов нес в рюкзаке, можно сказать, по «атомной бомбе» замедленного действия. И вовремя же мы их остановили!

– Вовремя, – согласился подполковник Строев. – Но и вовремя получили данные… А я поспешу передать их по инстанции. Если твой Элизабар Мелашвили что-то еще вспомнит, пусть немедленно сообщает. Звони, невзирая на время!

– Понял, Валентин Викторович. Полковник Самокатов в курсе событий?

– Мы с ним перезваниваемся, я сообщу ему. Ты когда отдыхать будешь?

– Часа через полтора. Может быть, через два. Хорошо бы в это время…

– Понял. Звонить не будем. И Самокатова поставлю перед фактом. До связи!

* * *

Наконец-то подполковник Занадворов реально увидел и понял цель своей операции. До этого ему казалось, что его отдельная мобильная офицерская группа должна просто уничтожить очередное гнездо распространителей наркотиков. За время участия в северокавказских конфликтах последних лет такие гнезда удавалось уничтожить уже несколько раз, но всегда на территории России. И выход за пределы государственных границ казался подполковнику чрезмерной мерой, хотя откровенно возразить он, как человек, привыкший выполнять приказы командования, не мог. К тому же и не хотел возражать, поскольку лаборатория была американской, а присутствие штатовских разведчиков возле самых российских границ было для Занадворова тем же, что и красный плащ матадора – для быка. Американцев хотелось поставить на место. Еще отец Сергея Палыча, ныне престарелый полковник спецназа ГРУ в отставке, рассказывал порой сыну о том, как когда-то, в конце шестидесятых и начале семидесятых годов прошлого века, выясняли отношения с теми же хвалеными американцами во Вьетнаме, и выясняли довольно успешно. Но сейчас, в сравнении с теми годами, ситуация изменилась кардинально, и уже не в далеком Индокитае происходит столкновение двух противостоящих сил, а у самых границ России. Американцы тоже чувствовали себя неуютно, когда советские ракеты стояли на Кубе, и никакие противоракетные системы не успели бы защитить США от их удара, если бы таковой потребовалось нанести. Но предательство правителей, как считал подполковник Занадворов и как считали почти все в армии, развязало американцам руки и добавило наглости. И они теперь тянутся к российским границам, уверенные в своей безнаказанности. А как их можно наказать за ту же операцию «Хиросима»? Только лишь уничтожением лаборатории не только со всем оборудованием, но и со всеми специалистами, чтобы не было возможности восстановления или скорой постройки такой же лаборатории где-то в глубине грузинской территории, где спецназ ГРУ уже не сможет до нее дотянуться. Хотя, по большому счету, если захотеть, то такую лабораторию можно уничтожить и в глубине американской территории – был бы приказ. Невозможных вещей на войне не бывает, а строительство у российских границ лаборатории, поставляющей наркотики в Россию, – это настоящая война, пусть и не объявленная официально. И пусть на себя пеняют организаторы этой операции, если забыли, что война может быть очень жестокой…

И тем не менее в голове подполковника Занадворова, как заноза, сидела и другая мысль. Хорошо воевать с американцами, даже приятно! Тем не менее еще лучше будет, если они не узнают, кто против них воюет. Следовало искать какой-то ход, способный сбить с толку самых дотошных поисковиков, а такие несомненно прибудут на место.

Впрочем, такой ход просматривался сам собой, но его следовало хорошенько проанализировать, просчитать все «за» и «против» и только после этого задействовать в операции. К сожалению, все приходилось решать на бегу, и не было времени на качественный анализ. По большому счету, этот ход должны были продумать и просчитать силы, организующие операцию, – в данном случае аналитики ФСБ. Но информация приходила внезапно, и пришлось задействовать те силы, которые оказались под рукой. Счастье полковника Самокатова, что это оказался спецназ ГРУ! Окажись на его месте «краповые», они могли бы и не справиться с операцией. «Краповые» – хорошие бойцы, но не в таком месте. Они прекрасно себя чувствуют, если следует блокировать и нейтрализовать банду; они лучше, чем спецназ ГРУ, могут работать с недовольным мирным населением. Но они отнюдь не военные разведчики и совсем уж не диверсанты. А военный разведчик и диверсант – это понятия аналогичные.

Предстоящая операция – это есть не что иное, как крупная и серьезная диверсия. Не террористический акт, а именно диверсия, которая должна быть выполнена профессионально. И, кроме профессиональных диверсантов, никто не в состоянии эту диверсию провести. Но и спецназ ГРУ привык больше работать не исходя из обстановки – хотя и так работать приходится частенько, – а по тщательно продуманным и хорошо сбалансированным планам, чтобы не случилось какого-то существенного прокола. Все предусмотреть, естественно, ни один план не может; тем не менее проработать основные направления бывает необходимо. И сейчас этим приходилось заниматься не офицерам оперативного отдела бригады, а командиру отдельной мобильной офицерской группы, что вовсе не входит в его непосредственные обязанности.

Да и приданный группе капитан ФСБ Джабраил Дидигов тоже включен в состав, можно сказать, спонтанно, без основательной проработки. Конечно, он о лаборатории – вернее, о плодах ее деятельности – знает больше, нежели подполковник Занадворов, поскольку уже не первый день занят этим вопросом. Но поможет ли это ему в выполнении задачи – вопрос остается открытым. И Занадворову как командиру группы, то есть наиболее ответственному лицу во всей операции, следует продумать и предусмотреть варианты, при которых Дидигов будет наиболее эффективно задействован. И пусть сам Джабраил человек, грубо говоря, по нраву своему закрытый и избегающий откровений, но Занадворову Дидигов интересен только как оперативный работник, специалист, которого он вынужден задействовать, поскольку у самого Занадворова в группе нет ни одного чеченца. Когда-то, как рассказывал Сергею Палычу отец, чеченцы любили служить в спецназе ГРУ как раз в силу своего характера. Правда, этот же характер многих от такой службы отталкивал. Сергей Палыч прекрасно знал чеченцев. Это смелый, хладнокровный, уверенный в себе и в своих силах народ, народ воинов по крови и по духу. Но вместе с тем все чеченцы любят власть, звания и высокие должности. И та служба, где невозможно дослужиться до генерала – а в спецназе ГРУ даже командующий занимает полковничью должность, – многих не устраивала. Тем не менее и в спецназе ГРУ служили многие чеченцы и прекрасно себя зарекомендовали в том же Афгане. Сейчас же ситуация иная. Сейчас есть два отдельных батальона – «Восток» и «Запад», – состоящие полностью из чеченцев, но они, хотя официально и относятся к спецназу ГРУ, никакого, по сути дела, отношения к нему не имеют, состоят из бывших боевиков и вообще непонятно кому подчиняются.

А для проведения задуманного подполковником Занадворовым и полковником Самокатовым группе нужен был настоящий, полноценный чеченец. Мысль эту Занадворов высказал после первого же разговора с подполковником Элизабаром Мелашвили. Георгий Игоревич за мысль сразу ухватился и сказал, что у него есть подходящий человек в числе прямых подчиненных. И сразу вызвал капитана Джабраила Дидигова. Подробности его предстоящей работы кратко обсудили там же, не имея времени на полное продумывание. Таким образом, и Дидигову предстояло работать, как говорится, «с колес». Сейчас предстоящая работа капитана начала обрастать в голове Занадворова более точными контурами; появлялись подробности, способные направить дело в более конкретное русло. Но все это следовало обсудить с самим капитаном. Лучше всего на привале. Но подполковник и на прошлом привале почти не спал, а голову предпочитал иметь свежую. Следовательно, ему следовало основательно и по полной программе отдохнуть…

* * *

Прохождение маршрута шло своим чередом. Без происшествий и приключений спустились с перевала и уже на половине спуска углубились в лесную чащу. Правда, лес здесь был не настолько густым, чтобы скрыть от посторонних глаз, к примеру, разгоревшийся костер. И маршрут, вопреки первоначальному плану, продолжился почти до конечной точки спуска с перевала, то есть до места, где ельник стал таким густым, что прятал огонь от любого издали брошенного взгляда. А на близкий взгляд к группе не подпустили бы никого часовые.

– Привал! – скомандовал подполковник.

– То-то мне есть захотелось… Мысли, командир, читаешь, – заметил майор Тихомиров. – Садись, Элизабар! Пока нам что-то приготовят, я тебе перевязку сделаю…

Сергей Палыч тем временем отключил телефонный режим «подснежника», оставив радиостанцию включенной в режиме приема, и подошел к капитану Дидигову.

– У меня тут, Джабраил, появились мысли относительно твоего рейда. После привала на марше расскажу. А ты пока сам подумай, кому из чеченских наркодельцов, из серьезных людей, могут помешать американские поставки. Наверняка ведь есть такие. Кто-то только героином балуется. Цена установилась – а тут вмешиваются новые лица и гонят дешевый фенциклидин… Конкуренты, причем с демпинговыми замашками! Против таких не грех и серьезные меры принять. Очень даже кардинальные меры!

– Подумать необходимо. Имена есть, которыми прикрыться можно. Но здесь следует подобрать таких, чтобы были известными. Хотя бы Интерполу. Американцы могут проверить…

– А есть такие, что из Грузии товар берут?

– Есть. Иранский героин и колумбийский кокаин.

– Это был бы лучший вариант. Подумай, подбери имена. Если есть необходимость позвонить и что-то уточнить, моя трубка к твоим услугам.

– У меня своя есть…

– Спутниковая?

– Спутниковая.

– Сотовая связь здесь не берет, а спутниковая запрещена, поскольку может прослушиваться с той стороны границы. Моя трубка и трубка полковника Самокатова на контроле управления космической разведки ГРУ, в случае прослушивания пойдут сигналы глушения. Так что свою можешь выключить, чтобы аккумулятор не сажать…

– Понял, выключу. Если трубка понадобится…

– После привала. Звонить будешь прямо с марша. Спросишь, я выделю.

* * *

Сергей Палыч не зря откладывал все деловые разговоры на маршевое время. Он и в самом деле чувствовал усталость. Не физическую, а умственную, которая приходит после длительной невозможности выспаться. Правда, практика говорила, что через какое-то время усталость эта не проходит полностью, а переходит в иное качество, когда сменяется уже привычной бессонницей. И даже если вдруг предоставляется возможность, и в удобстве ложишься спать, уснуть все равно не можешь, а если и получится, то всего на несколько минут, и большего нервная система не в состоянии воспринять. Но вместе с такой бессонницей наступает и усталость психическая, мешающая в необходимый момент сосредоточиться и принять быстро правильное решение. Обычно это состояние посещает спецназовцев в конце полугодовой командировки. В последний месяц нервы у всех бывают взвинченными, и нормальная обстановка в группе поддерживается только привычной внутренней сдержанностью, которая воспитывается многими годами. Чем старше звание, чем дольше служишь в спецназе, тем она устойчивей. По окончании командировки требуется еще пара недель, чтобы отдохнуть и войти в нормальный жизненный ритм. Но хорошо еще то, что полугодовая командировка не состоит из сплошного марша по горам и лесам, и выпадают, бывает, целые недели, когда спецназовцы отдыхают на базе, совмещая расслабление с тренировками. Полугодовой сплошной маршрут выдержать не сможет никто. Нынешний полевой режим длился четвертую неделю, и усталость уже начала накапливаться, хотя никого еще не успела измотать. Сергей Палыч хотел было даже выключить трубку, чтобы его не побеспокоили. Но потом справедливо решил, что любой звонок может носить и оперативный характер, а спутниковая трубка у группы – единственный вид оперативной связи, и, отключая эту связь, подполковник может поставить всю группу под удар.

Подполковник не просто сразу уснул, едва успев прилечь, он провалился в сон еще до того, как голова привычно легла на подставленный локоть. Может быть, за отведенный на отдых час и видел какие-то сны, но ничего вспомнить не смог, когда его плеча коснулась рука часового, капитана Ёлкина:

– Товарищ подполковник… Время!

Командира всегда поднимают первым – это закон. И только он дает команду к общему подъему. В этом есть своя правда, согласно которой группа не должна видеть командира сонным. Кроме того, каждый часовой в глубине души надеется, что командир настолько не выспался, что разрешит, предположим, еще час сна. И тогда часового сменят, и он тоже успеет какое-то время вздремнуть. Но в этот раз подполковник Занадворов излишней доброты не проявил, включил «подснежник», встал и дал негромкую будничную команду:

– Подъем! Готовимся к маршу.

Дольше всех расталкивали, как обычно, подполковника грузинской разведки. Если в марш, даже при увеличении темпа движения, он уже научился включаться и даже «второе дыхание» научился обретать, то бороться со сном Элизабару было трудно. Тем не менее Мелашвили встал, едва услышал тяжелые шаги приближающегося майора Тихомирова. Капитана Джабраила Дидигова вообще никто не будил, и команду он не слышал, поскольку не имел «подснежника», но встал сам – почувствовав вокруг себя движение, сразу понял, что пора собираться, и сунул руки в лямки своего рюкзака.

Ночной марш по извилистой и не слишком светлой лесной тропе, изобилующей выступающими над поверхностью корнями деревьев, был уже не таким быстрым, как по высокогорью, где кислорода меньше, но где видишь, куда ступаешь. Приходилось соблюдать осторожность, и подполковник Занадворов снова разрешил пользоваться фонарями, как и раньше, в пульсирующем режиме. Впрочем, фонарь включал не каждый. Поскольку шли практически одной колонной – глаза в спину идущему впереди, – то хватало, чтобы фонарь время от времени вспыхивал в руках того, кто двигался на три-четыре человека впереди. Этого света хватало, чтобы увидеть впереди очередные препятствия и запомнить их.

Теперь тропа тянулась по дну ущелья, большей частью лесистого, но местами лес прерывался скалистыми породами, и тогда идти приходилось среди широких трещин, словно бы угрожающих закрыться. Впрочем, все хорошо знали, что произойти это может только при сильном землетрясении, которого сейсмологи не обещали. И вообще сильные землетрясения на Северном Кавказе – редкость, хотя небольшие порой и случаются. Но в скалах не задерживались не из страха, что трещины закроются, а потому, что темп марша здесь, где тропа была утоптана за много лет и где не было корней, о которые легко было споткнуться, повышался. Фонарями, правда, пользоваться не перестали, несмотря на то что камней на тропе не встречалось. Но свет ночного неба в трещины проникал плохо, и видимость была скверной. Потом опять выходили на лесистые участки. И так несколько раз, пока не начался новый подъем на перевал.

 

[20]«Ночной охотник» – вертолет «МИ-28Н».

[21]Вертолет «Ночной охотник» несет на своем борту 15 уп-равляемых ракет «Атака» и по мощности обстрела в несколько раз превышает залп артиллерийской батареи среднего калибра.

[22]Контр-адмирал Роскоу Хилленкоттер возглавлял созданную в 1946 году Центральную разведывательную группу, преобразованную в 1947 году в Центральное разведывательное управление США, и был первым директором ЦРУ.

Оглавление