Философия китайской культуры

1

«Кто знает, не удастся ли когда-нибудь найти следы предполагаемой нами культуры, общей предкам китайцев и известным нам западным культурам, в горных долинах Кунь-Луня или Тянь-Шаня (может быть, в ископаемом состоянии), т. е. именно в тex районах, где скорее всего можно ожидать нахождение древних третичных остатков человека, во всяком случае, скорее, чем на маленьком западном полуострове большого континента, который именуется Европой».

Так писал Сольмс-Лаубах. Крупный австрийский ученый. Последователь Декандоля.

Он считал возможным, что в Центральной Азии, в китайской провинции Синьцзян — центр происхождения земледельческой культуры, единой для всего Старого Света.

В пустынях Центральной Азии, среди развалин старинных построек, путешественники находили десятки тысяч папирусных свитков. Прекрасно сохранившиеся в сухом климате, они позволили восстановить богатую историю этой страны. Тысячелетиями по горячим пескам Синьцзяна, по «шелковым дорогам» тянулись караваны верблюдов, доставлявшие китайский шелк во дворцы императоров Рима, царей Бактрии и Согдианы. Документы свидетельствовали и о большой древности земледелия в оазисах Центральной Азии.

Лаубах предсказывал, что именно в Синьцзяне удастся найти дикую пшеницу, дикий ячмень и другие дикие родичи основных культур Старого Света и таким образом решить проблему их происхождения.

Еще в Афганистане Вавилов задумал эту экспедицию.

Выявив роль Гиндукуша как географического барьера, ограничивающего центр происхождения ряда важнейших культур и предполагая, что второй барьер — Гималаи, он хотел проверить свое предположение. Может быть, концентрация генов культурных растений продолжается и за высочайшими горными хребтами мира и Сольмс-Лаубах во многом прав?

Считая, что «до конкретного изучения на месте этой проблемы все решение могло быть только приблизительным, гадательным», он писал, вернувшись из Афганистана, что теперь на очереди экспедиция в Центральную Азию и только начавшаяся подготовка к путешествию по странам Средиземноморья откладывает ее.

Наконец в 1929 году настал черед и Синьцзяна.

Как раз в это время было принято решение о создании задуманной В. И Лениным Академии сельскохозяйственных наук. Н. И. Вавилова, только что избранного академиком, решили назначить ее президентом.

Николай Петрович Горбунов предложил в связи с этим отложить экспедицию. Но Вавилов понимал, что к организации институтов академии можно будет приступить не раньше зимы, когда кончится сельскохозяйственный сезон В корректной форме, но с полной определенностью он написал Н. П. Горбунову:

«Я не могу согласиться с Вашим предложением задержать свою поездку на год, ибо прежде всего своей основной работой считаю исследовательскую и, полагаю, что в интересах всего учреждения, чтобы руководитель его был на достаточной высоте, это определяет общий уровень работы учреждения Трагедия многих учреждений заключается в том, что руководящий персонал, погруженный в административную работу, не в состоянии быть на достаточной высоте в смысле научной ориентировки и тем самым понижается уровень работы всего коллектива <…>. Руководить учреждением в тысячу сотрудников и фактически быть руководителем ряда отделов — нагрузка уже, по существу, выше меры. Какова напряженность этой работы, можно судить хотя бы по тому, что руководитель ни разу за все время существования Института не пользовался отпуском, а время его работы укладывается в среднем в 17 рабочих часов ежедневно.

Я не вижу также оснований откладывать свою научную работу [которая имеет, смею думать, государственное значение[78] ] в связи с развертыванием институтов Академии с-х наук. Прежде всего институты будут основывать директора и директораты <…>. Если бы понадобилось действительно совершенно конкретно продумать этот вопрос теперь же, то для этого нужен 1–2 дня, в которые может быть использовано наше мнение, как консультантов.

<… > Я отказался от поездки на Международный съезд ассоциации селекционеров, где я состою членом президиума, отказался от приглашения (платного) по Германии для чтения лекций в июне — июле, отказался от очень привлекательной поездки ради трудного, но, по моему убеждению, более важного дела — исследования важных для нас районов, — того дела, которое выдвинет наше учреждение, как мне думается, на большую высоту. Мною обеспечено руководство и администрирование за мое кратковременное отсутствие, которое, в сущности, укладывается в мой нормальный двухгодичный отпуск, на который я имею право, как всякий служащий.

Вся моя поездка не только обдумана, приготовлена, закончена снаряжением, но часть материала уже отправлена в Ош, и вы поймете, Николай Петрович, что обрывать ее нецелесообразно.

Я надеюсь, Николай Петрович, что Вы учтете психологию научного работника, наша работа и так идет в обстановке исключительно напряженной, на границе норм. Соглашаясь на взятие тяжелых обязанностей администрирования огромным коллективом, я, конечно, имел право рассчитывать на естественное предоставление свободы в моей научной работе, которая тесно связана со всей работой Института. Те препятствия, которые ныне возникают, заставляют меня всерьез передумать правильность моего решения и принять все меры к освобождению, на которые имеет право каждый научный работник. Я никогда не стремился к административным должностям и не стремлюсь к ним и теперь и считаю себя более на месте в лаборатории и на поле в качестве научного руководителя и готов остаться в скромной роли ученого специалиста, самое большое — заведующим отделом полевых культур, но вообще без всяких претензий на какое-либо заведование.

Я очень прошу Вас, Николай Петрович, уделить некоторое внимание подымаемому мной вопросу, который для меня является вопросом исключительной важности. Думаю, что он соответствует и общим директивам всемерной концентрации научного работника именно на научной работе»*.

К счастью, Николай Петрович Горбунов хорошо понимал «психологию научного работника».

2

Из Оша по Алайской долине, той самой, что была закрыта для Вавилова в 1916 году из-за восстания киргизов, вдоль Алайского хребта, «во льдах и снегах», Вавилов и его спутник ботаник М. Г. Попов двинулись к пограничному китайскому посту Иркештам.

Михаила Григорьевича Попова Вавилов знал уже более десяти лет. Еще в Саратове он познакомился с талантливым молодым ботаником, ассистентом заведующего кафедрой ботаники Д Я Янишевского, а в 1927 году пригласил его на работу в ВИР.

До революции, после окончания в 1913 году Петербургского университета, М. Г. Попов вел ботанические работы в Средней Азии. В 1920 году, когда был организован Среднеазиатский университет, Попов вернулся в Ташкент и вскоре выдвинулся в число лучших знатоков растительности Средней Азии. Вавилов не без основания считал его наиболее полезным спутником для путешествия в соседний со Средней Азией Синьцзян.

Путь до границы тянулся семь дней по горным тропам Памира, где «удобств <… > меньше, чем в Афганистане»*. Караван едва тащился. Приходилось подгонять ленивых караванщиков, мерзнуть на высокогорных ночевках, да и спутник оказался «с норовом», как вскользь заметил Вавилов в письме Елене Ивановне. «В общем, конечно, приводить землю в порядок в кабинете по книжкам куда удобнее. Но раз взялись, то сделаем»*, — писал он из Иркештама.

У пограничного пункта — скопление караванов. Они везут шерсть из внутренней Кашгарии. Бросается в глаза разнообразие пород верблюдов — верный признак близости центра их происхождения. Не случайно Н. М. Пржевальский открыл в соседних районах Монголии дикого верблюда.

Покончив на границе с формальностями, наняв проводников, Вавилов и Попов направились в Кашгар. Несмотря на сравнительную проторенность пути, он оказался нелегким. При переправе вброд через Кызыл-Дарью лошадь Вавилова попала в подводную яму и утонула Вавилов едва успел высвободить ноги из стремян и вплавь добрался до мелкого места. Но многие документы намокли, анероид и фотоаппарат пришли в негодность.

Поля Кашгарского оазиса сразу же показали Вавилову, что, несмотря на прогнозы Лаубаха, Синьцзян не причастея к основному очагу земледельческой культуры. Важнейшие полевые растения проникли сюда из Средней Азии и Афганистана. Причем мощный барьер Гималаев преодолело лишь небольшое число форм.

Но жесткая изоляция долины, ограниченной Гималаями, Кунь-Лунем, Тянь-Шанем, пустыней Такла-Макан, привела к обособлению здесь крайних рецессивов. Пусть экспедиционные сборы будут не велики, зато очень интересны.

Посевы льна в Кашгаре Вавилов даже сначала не узнал: принял лен за какое-то неизвестное растение. Мелкие белые цветки, узкие лепестки, белые семена.

Морковь в Кашгаре — светло-желтая и белая. Пшеница, ячмень, рис тоже представлены светлыми формами.

Где густые краски полей Кабульского оазиса?

Посевы здесь как бы выцвели под знойным притуманенным лёссовой пылью солнцем. Даже кустарники верблюжьей колючки — в Средней Азии и Афганистане они окраплены кровавыми капельками цветков — здесь покрыты бледно-желтыми, даже палевыми цветами, теряющимися на фоне окружающего песка.

Горные хребты оказались непреодолимыми не только для доминантных форм растений. За хребтами остались основные болезни азиатских народов. Трахомы, сыпного и возвратного тифа, малярии, рожистого воспаления, холеры, дифтерии — этих болезней, преследующих жителей Юго-Западной Азии, здесь нет. Для болезнетворных микробов горы, оказывается, также неприступны.

3

Но своеобразие Синьцзяна определялось не только тем, что в нем обособились крайние рецессивы растений, ведущих начало из Передней и Юго-Западной Азии. Здесь сказывалось уже влияние древней китайской культуры.

Поразительное соответствие подметил Вавилов. Полеводством в Синьцзяне заняты в основном туркмены, киргизы, кашгарлыки, то есть народности, исторически связанные со Средней Азией. А огородничеством — китайцы. И культуры они выращивают типично китайские!..

Вавилов собрал семена стеблевого китайского салата уйсана; клубни диоскореи, которые при посадке закапывают на метровую глубину; различные формы мелкого лука — выходца из юго-восточного Китая; огурцы; бобовое растение вигну; китайскую капусту, редьку.

Огороды тщательно возделаны, между грядками ровные дорожки — во всем чувствуется высокая тысячелетняя культура.

На базарах Вавилов купил образцы различных сортов китайского чая — душистого, зеленого, черного.

Встретив в Синьцзяне форпосты великой китайской культуры, Вавилов стремился возможно ближе познакомиться с ней.

На задворках китайских улиц он видел лавки гробов. С двадцатилетнего возраста китаец готовится к смерти и прежде всего приобретает прочный гроб из толстых дубовых досок. Художники снаружи и изнутри расписывают его, изображая «всю повесть жизни». «Постепенно подготовив себе вечное упокоение, — отмечает Вавилов, — китаец начинает пребывать в нем известный период, свыкаться».

1

А вот другой обычай: если китаец посылает кому-нибудь подарок, то обязательно завернутым в красную бумагу. Потому что «красный цвет — цвет радости, веселья, почета». И визитные карточки китайских чиновников обычно из красной бумаги.

Любопытно, что визитные карточки, на которых иероглифами написано имя владельца, тем больше, чем больший пост занимает чиновник. У губернатора она достигает размера с лист писчей бумаги.

«В соответствии с этим правилом, — с мягким юмором сообщает Вавилов, — нам пришлось изготовить карточки, хотя и не столь объемистые, но все же превышающие обычные европейские нормы».

В Кашгаре Вавилов решил разделить караван. До Урумчи («длинный пустынный путь <…>. Около 1200 верст»*) путешественники должны были пройти вместе, а дальше — «М. Г. Попов, — писал Вавилов Елене Ивановне, — направляется немного в горы и обратно в Туркестан»*, сам же он «взял путь наитруднейший». Очевидно, речь идет о пути через пустыню Такла-Макан, потому что дальше Вавилов пишет:

«Когда еще доберемся до Китая, пусть будет кончена хотя бы 1/5 часть <…>. Буду надеяться, что в плен меня китайцы не возьмут, и как-нибудь доберусь до Семиречья»*.

Но М. Г. Попов, по-видимому, запротестовал, был брошен жребий, и «наитруднейший» путь достался ему. Ему предстояло в августовский зной одолеть одну из самых горячих пустынь мира. Забегая вперед, скажем, что трудное предприятие закончилось для М. Г. Попова не совсем удачно: он сломал ногу и потом два месяца отлеживался в больнице Алма-Аты…

После Урумчи Попов повернул на восток, а Вавилов двинулся дальше на север, к Тянь-Шаню.

Сюда доходило горячее дыхание пустыни Такла-Макан: склоны Тянь-Шаня безлесные, колодцы нередко пересыхают, и путешественник должен запасаться водой на два-три дня.

…В Учтурфане приезд Вавилова вызвал всеобщее внимание: он был первым советским путешественником, посетившим эти края. В честь него был устроен обед, которого Вавилов поджидал с большим опасением. Он уже знал, что китайский обед — это длинная церемония, которая займет чуть ли не пять часов. В строгом порядке подадут полсотни блюд. А есть будет нечего! Воробьиное крыло, крошечная рыбка, два семени лотоса — вот чем будут потчевать гостя. Поэтому Вавилов счел за благо перед обедом съесть плов, отлично приготовленный проводником.

…Незадолго до Вавилова Учтурфан посетил английский консул. Он подарил губернатору дюжину бутылок коньяка. Приветствуя «второго именитого путешественника», губернатор стал нахваливать «первого», то есть английского консула, который поразил китайцев, осушив в один присест две бутылки.

«Конкурировать с английским консулом было нелегко, — с юмором вспоминал Вавилов, — но надо было как-то поддержать наше реноме».

Соседи усердно подливали коньяк гостю, себе же наливали так, что напиток «покрывал лишь дно стакана». Вавилов запротестовал и потребовал установить «принцип паритета».

«Это оказало незамедлительное действие. Через короткое время судья, худой человек с несколькими длинными волосами в бороде, как-то незаметно скатился под стол. Бригадный генерал неожиданно положил голову на стол. Губернатор стал просить о пощаде, по-видимому, беспокоясь, что дорогой английский подарок чересчур быстро израсходуется. Честь советского путешественника, во всяком случае, была спасена!»

Не желая терять больше времени, Вавилов тут же после обеда с «целой кавалькадой провожающих» двинулся в путь. Английский коньяк все же возымел свое действие. «Пожалуй, только навеселе <…> можно было рискнуть при закате солнца на переправу вброд довольно глубокой реки, растянувшейся с рукавами почти на 2 км», — вспоминал Вавилов.

Несмотря на августовский зной, перевал Бедель, расположенный на четырехкилометровой высоте, и подходы к нему были покрыты глубоким снегом. Теплой одеждой Вавилов не запасся. «Окостенев от холода, стуча зубами», «без дороги, пешком, за лошадьми, пущенными вперед и прокладывавшими путь через сугробы, несколько часов пришлось идти буквально в снежной траншее».

Но вот и высшая точка перевала. Здесь же проходит советско-китайская граница. «Подъехавшие вскоре пограничники с изумлением рассматривали наш караван», — вспоминал Вавилов. Вскоре он был уже в теплой палатке.

4

После голых скал китайского склона Тянь-Шаня, откуда ядовитый язык пустыни Такла-Макан слизнул все живое, Вавилову особенно буйными показались травы альпийских лугов, открывшихся за перевалом. «Здесь можно было бы прокормить огромные стада».

По крутому спуску, «прыгая с камня на камень», караван вышел в долину Иссык-Куля.

На берегу озера на высоком постаменте парил, раскинув крылья, могучий каменный орел. В глубокой задумчивости стоял Вавилов перед изваянием. То был надгробный памятник Н. М. Пржевальскому. Дерзновенный исследователь Центральной Азии, поистине горный орел науки, внезапно скончался здесь во время путешествия и был похоронен на берегу Иссык-Куля.

Преодолев крутые перевалы Заилийского хребта, потеряв при этом двух лошадей, Вавилов вышел к Алма-Ате, а оттуда с профессором Владимиром Андреевичем Дубянским вновь отправился в Китай, в район Кульджи.

Исследования подтвердили вывод о вторичности земледельческой культуры Западного Китая.

Стремясь познакомиться не только с фасадом китайской жизни, Вавилов проник в запретные для европейца опийные трущобы — мрачные улицы в самом центре города, где в сотнях глинобитных домишек лежали на циновках «бледные и расслабленные, в голубоватом сладковатом дыму» курильщики опиума, «жертвы с тусклыми глазами».

Китайские власти давно уже официально объявили, что с курением опиума в стране покончено. Фактически же никакой борьбы с этим злом не велось. Слишком большой доход приносили китайским чиновникам подачки содержателей притонов.

Вавилов купил для музея курительный прибор и образцы опиума, но губернатор послал за путешественником погоню; курительный прибор и половину образцов пришлось вернуть. Впрочем, покидая Китай, Вавилов купил образцы опиума у таможенного чиновника.

5

Покинув Синьцзян, Вавилов отправился на Дальний Восток. Первоначально в его планы входило исследование Монголии, Маньчжурии, основных земледельческих районов Китая и Японии, то есть всей Юго-Восточной Азии. Изменение политической обстановки сделало невозможным новый въезд в Китай.

«Раз выпали Китай, Маньчжурия и Монголия, то, мне кажется, в настоящем году Вам, Николай Иванович, не следует ехать на Дальний Восток и в Японию, а лучше поездку отложить до будущего года, когда будет возможность в целом охватить Дальний Восток, — писала Вавилову одна из его учениц, Панченко. — Но ведь Вы горячка. Ваш девиз: „Жизнь чертовски коротка, надо торопиться жить и работать“. Но, Николай Иванович, ведь уже неполный год остался до следующей Вашей экспедиции. Мой Вам совет — вернуться обратно и весной будущего года, когда все утрясется, двинуться на Восток.

Полагая, что Николай Иванович все же в настоящем году двинется на Д. В., считаю необходимым поделиться с ним тем, что знаю о Д. В., и дать адреса к ряду лиц, знающих край»* (далее подробное описание на сорока с лишним страницах).

Надо ли говорить, что Вавилов не принял, как и предвидела Панченко, ее совета отложить экспедицию?

18 сентября Вавилов писал Елене Ивановне:

«Еду в Семипалатинск. Степь, солонцы. Пыль столбом, проела глаза. Семиречье немного постиг <…>.

Исследовали снова частичку Китая.[79] Сделал это скоропалительно. Но глаз наметался. И за 5 дней, кажется, больше уразумел, чем консульство за несколько лет, о чем оно само повествовало»*.[80]

2 8 сентября.

«Завтра на Амуре. От основной линии на пару дней в Благовещенск. Затем — Хабаровск и Владивосток. Числа 8— 10 надеюсь тронуться в Японию. Штудирую литературу. Из 3 пудов 1 пуд завтра кончу»*.

19 октября он писал уже с острова Хоккайдо: «Забрался на север к границе культуры риса. Здесь самые ранние в мире сорта риса, надо их собрать. Посылки Синской[81] с севера пропали. Как полагается всем переучившимся.

Она леди рассеянная и самое ценное не довезла. Попытаемся дополнить.

Все время двигаюсь. Тут очень много дел <…>. Собираюсь на неделю и в Корею. Там выставка[82] <…>, и нам у них многому надо учиться.

Все же дни мои заканчиваются, и гонка мне даже надоела»*.

Достать раннеспелые сорта риса, которые вызревали не только на Хоккайдо — самом северном острове Японии, но и на Южном Сахалине, оказалось не просто. Японские ученые говорили, что нужно специальное разрешение, и фактически в семенах отказывали. И только в Корее на имперской выставке сумел Вавилов получить образцы раннеспелого риса.

С Хоккайдо он двинулся на юг и объехал все Японские острова. Представление о том, что Япония заимствовала основные культурные растения из Китая и что по ее культурам можно понять «душу» китайского очага, подтвердилось. Китайский стеблевой салат уйсан, крупные огурцы, мелкий лук, различные формы редьки — растения, добытые Вавиловым и в Синьцзяне, с непреложностью подтверждали общность этих земледельческих культур. Разница лишь в том, что Япония теснее связана с основными земледельческими районами Китая, чем отделенный огромной пустыней Синьцзян, да и субтропический климат Японии близок к климату прибрежных районов Китая. Потому и сортовое разнообразие в Японии куда больше, чем в Синьцзяне.

Сохранению большого числа культур способствовали и особенности японского национального характера.

«Японец любит разнообразие», — подмечает Вавилов. И приводит пример:

«В кондитерских магазинах можно видеть бесконечное число сортов пирожных, конфет. Словно кто-то нарочно старается во что бы то ни стало изобрести новые и новые по вкусу и по внешнему виду формы».

Пример далек от агрономии. Но для Вавилова это звено в цепи умозаключений об особенностях земледелия Японии, где на отвоеванных у гор мизерных клочках земли возделывается такая пестрота растений, словно каждая крестьянская семья задалась целью содержать в живом виде сельскохозяйственный музей.

«Обычный обед японца, — пишет Вавилов, — умещается в двух коробках. В одну насыпают горячий рис, в другую укладывают десятки мелких деревянных или фарфоровых чашечек с небольшими кусочками всевозможных яств, служащих приправой к рису. Здесь зеленая, красная и розовая рыбы, кусочки редьки разного вкуса, зеленые японские сливы, „мумэ“ и разные приготовления из сои — „адзуки“».

Как похоже на обеды в Западном Китае!

Не связано ли с этими тысячелетия хранимыми традициями то огромное разнообразие культур, какое возделывается в Китае и Японии?

Но Япония не только очаг первобытного земледелия, где сильно влияние древней китайской культуры. Это страна с быстро развивающейся наукой и селекционной практикой.

Отсюда можно позаимствовать не только исходные, но и лучшие селекционные сорта.

В своеобразном климате Японии и в результате большой селекционной работы многие иноземные растения приобрели совершенно новые качества. Мускусная тыква, завезенная изАмерики, стала мелкой, скорослелой, покрылась характерными бородавками. Баклажан, завезенный из Индии, стал мелкоплодным.

На остров Сахурадзима Вавилов попал в период уборки знаменитой японской редьки и видел, как крестьяне с трудом выкапывали пудовые корнеплоды. На тачке умещалось всего по два, по три экземпляра, и «издали можно было принять эти овощи за крупных поросят».

Впрочем, уровень теоретического изучения культурных растений в Японии не удовлетворил Вавилова. Его особенно заинтересовали ячмени Юго-Восточной Азии. Как давно уже установил Вавилов, центр происхождения ячменей надо искать в Передней Азии и Африке. Но в Юго-Восточной Азии обнаружились новые разновидности, свидетельствовавшие о том, что здесь шел какой-то особый формообразовательный процесс.

«Когда я толковал с Икено и Таказаки, — писал Вавилов Г. Д. Карпеченко, — то оказалось, что эти наивные джентльмены уже покончили генетику ячменя и попросту ячменя они совершенно не знают»*.

В другом письме к Карпеченко он пишет: «Проблема восточноазиатского ячменя остается нетронутой, и кто-то ее должен решить, а решить ее нужно во что бы то ни стало, ибо от ее решения зависит понимание многих сюжетов»*.

6

Из Японии Вавилов едет в ее колонии: в Корею и на Тайвань.

«Покончил с Кореей и дерзнул тронуться на Формозу, — писал Вавилов с борта парохода Елене Ивановне 4 ноября — Там субтропики и тропики. Надо видеть. Теперь уже дело ясное — мир надо весь видеть, во что бы то ни стало. Тем более это быстро — вся Формоза с дорогой 2 недели, а то и меньше. Чай, камфара, бананы, апельсины, сахарный тростник.

Я знаю, что за мной бюджетные комиссии, сессии, но life is short.[83] И для дела надо видеть.

Горизонты во всяком разе стали шире.

Но еще шире и горизонты неизведанного.

Надо браться за Ю.-В. Азию.

Обдумываю 2 изд[ание] Центров. Если бы все бросить и ими одними [заняться], вышло бы большое дело. Попытаемся.

Корею я за 8 дней постиг, даже написал вчерне „Земледельческую Корею“ в поезде. Много собрал. Вообще думаю, что трудно обвинять в путешествии ради путешествия. Собрал за неделю около 700 образцов, литературу, думаю, что другому (напр[имер] Синской[84]) на это потребовалось бы 2 месяца.

Много узнаю нового. По рису <…>, сое, всякой китайской огородине.

Словом, поездка идет продуктивно и полезно, более чем в З[ападный] Китай. Да и путешествовать тут, конечно, очень удобно. Живут они лучше нас. Это факт.

С Формозы в Японию. Буду читать еще пару лекций в Киото. „Genetics and plant-biology in USSR“.[85] М[ожет] б[ыть], „Наука в СССР“ Эмигрантские газеты по моему адресу написали статьи. Большевистский агент. Черт с ними! Мир и себя надо устраивать. И будем»*.

«Тайвань является, конечно, чисто китайским островом, — объяснял Вавилов в „Пяти континентах“ значение этой поездки. — Из 4 миллионов населения 90 % составляют китайцы. Островное положение сохранило здесь в почти нетронутом виде земледельческую культуру Китая, и поэтому посещение острова представляло для нас особенно большой интерес».

На базаре в Тайнане в лекарственном ряду Вавилов закупил образцы сотен неизвестных науке лекарственных растений — «всю китайскую медицину».

Вместе с профессором Тайнаньского университета доктором Танака Вавилов разработал маршрут и отправился вглубь острова. Здесь, в специальных резервациях, сохранились аборигенные малайские племена, за которыми укрепилась зловещая слава «охотников за черепами» Малайцы ютились в шалашах, поднятых на сваях для защиты от зверей и насекомых и прикрытых деревянными зонтиками — от дождя.

Малайцы не знали земледелия; занимались сбором диких плодов, охотой. Их селения расположены в лесах, где в изобилии растут дикие яблони, груши. Особенно Вавилова заинтересовали заросли камфарного дерева: Тайвань — родина камфары. Камфарное дерево нельзя было считать культурным. Его не возделывают, а только эксплуатируют.

Опустившись с гор, путешественники направились в Каги — на опытную тропическую станцию. Здесь ученые пытались ввести в культуру ценные технические растения. Вавилов обследовал плантации каучуконосов, мангового дерева, мангустана. Изучал коллекцию тропических цитрусовых. Плоды их — гиганты, «объемом в человеческую голову». Здесь же велась селекция сладкого картофеля — батата. Горсть семян, привезенных Вавиловым, послужила основой для выведения на Сухумской опытной станции ценных сортов этой редкой культуры, возделываемых в советских субтропиках. Здесь же Вавилов запасся образцами дикого и культурного чая, особенно ценного, идущего по дорогой цене на экспорт в Америку.

Китайские огороды на узкой прибрежной полосе дали около ста пятидесяти неизвестных науке овощных культур.

Обобщая исследования в Синьцзяне, Японии и ее колониях, Вавилов пришел к выводу «о полном своеобразии этой великой культуры, о совершенно уникальном составе культурных растений, об оригинальных агротехнических навыках, о полной самостоятельности древнего восточноазиатского земледельческого очага, построившего свое сельское хозяйство на самостоятельных видах и родах растений <…>.

Для изучающего земледелие, культурную флору, быт, навыки земледельческого населения Восточной Азии <… > нет никаких сомнений в самобытности развития этой великой культуры, в самостоятельном введении в обиход огромного числа растений, в одомашнении здесь свиньи, курицы, шелковичного червя, золотой рыбки, воскового червя».

Свое путешествие на Дальний Восток Вавилов считал лишь первой рекогносцировкой.

Он только прикоснулся к одному из самых важных очагов первобытного земледелия, получил о нем лишь отрывочные представления. Он рассчитывал еще побывать в Японии и, главное, изъездить основные земледельческие районы материкового Китая. Этим планам не суждено было осуществиться…

 

[78]Слова в скобках зачеркнуты Н. И. Вавиловым.

[79]Район Кульджи.

[80]Советские консульства в городах Западного Китая регулярно по просьбе Н. И. Вавилова собирали образцы культурных растении и присылали их в ВИР.

[81]Е. Н. Синская совершила экспедицию в Японию в 1928 году.

[82]Речь идет об имперской японской выставке в Корее.

[83]Жизнь коротка (англ.).

[84]Не понимаю, что она тут делала так долго (Прим. Н. И. Вавилова).

[85]«Генетика и биология растений в СССР».

Оглавление

Обращение к пользователям