Первые признаки человека

За поляной снова начался лес, в котором опять шли по звериной тропе, пустив собак вперед.

Среди леса вдруг послышался отчаянный лай последних. Приблизившись с ружьями наготове, путешественники увидели, что собаки остановили целый табун лошадей, бежавших, очевидно, к озеру на водопой. Собаки, поджав хвосты, лаяли и визжали, а лошади смотрели с изумлением на этих храбрых карликов, осмелившихся загородить им дорогу.

Они били копытами землю, храпели, но не решались двинуться вперед.

– Ну что нам делать? – недоумевал Костяков. – Путь загорожен.

– Придется стрелять, – предложил Горохов.

– Но только не пулей! – заявил Горюнов. – Мяса у нас достаточно. Стоят они неудобно, и раненый вожак бросится на нас, а за ним весь табун. Стреляйте утиной дробью – она щелкнет по всем ближайшим и испугает их.

Гром выстрела, прокатившийся по узкому зеленому коридору тропы, и мелкая дробь, осыпавшая передних лошадей, произвели удивительный переполох.

Дикое ржание огласило воздух, лошади взвивались на дыбы, поворачиваясь в тесноте, опрокидывая друг друга и ломая кусты и молодые деревья по бокам тропинки. Сплоченной массой табун наконец повернул и помчался обратно.

– Теперь можно идти спокойно – никого не встретим в лесу, – сказал Ордин.

Дикая скачка табуна действительно распугала не только животных, но и птиц, которые на некоторое время замолкли. Беспрепятственно дошли до следующей поляны, на которой внимание немедленно привлек к себе снежно-белый холм, возвышавшийся в центре и резко выделявшийся на зеленом фоне луга и леса.

– Вот те раз, какой большой сугроб! – воскликнул Горохов.

– Скорее наледь, не успевшая растаять, – поправил Горюнов.

– Разве тарыны бывают такие высокие? – спросил Костяков.

– Нет, не бывают. Разве что это наледь очень сильного источника, образовавшегося вокруг его устья.

– Тогда что же это такое?

Миновав луг, путешественники убедились, что холм возвышается среди небольшого озера, так что предположение, что это наледь или сугроб, отпадало. Вблизи холм представлялся в виде поднимавшихся друг над другом уступов, и в бинокль можно было рассмотреть, что по ним струйками стекает вода.

С недоумением все рассматривали это странное возвышение, как вдруг из его вершины со свистом и шипением вырвался фонтан, сопровождаемый клубами пара; он поднялся метров на десять и рассыпался дождем по уступам. Интересное явление продолжалось не более одной минуты, по истечении которой холм принял прежний вид и только слегка дымился.

– Теперь все понятно! Это гейзер – горячий периодический источник, какие часто бывают в вулканических областях Земли, – сказал Ордин.

– Вы правы, а холм – отложение кремнистого туфа, осаждающегося из выбрасываемой воды, пока она стекает по уступам.

Смерили температуру воды в озере – она оказалась 35 градусов по Цельсию и опущенной руке казалась горячей.

– Вот почему на озере не видно птицы, – сказал Костяков.

– Вероятно, нет и рыбы: всплесков нигде не видно, – прибавил Ордин.

Но озеро не было совершенно безжизненным. На дне его были видны странные красноватые водоросли, между которыми сновали массами мелкие ракообразные, очевидно, чувствовавшие себя прекрасно в теплой воде. Но высшим животным она была не по вкусу – несколько уток, севших на озеро, с испуганным кряканьем снова поднялись, едва только коснулись воды.

– А не пора ли нам подумать о ночлеге? – спросил Горюнов.

– Да, солнце уже собирается сесть за горы, а впечатлений мы за день получили довольно, – согласился Ордин.

– И нужно выбрать удобное место, защищенное от хищников, – прибавил Костяков.

– Такое место мы не найдем – разве влезем на дерево и будем спать, сидя на ветках, как птицы, что едва ли будет приятно.

– Я думаю, что нужно спать не в лесу, а на чистом месте и поочередно караулить, – заявил Горохов.

– Конечно, и все время поддерживать огонь, который пугает хищных зверей, – сказал Горюнов.

Так как возле озера топлива не было, то прошли вдоль ручья, вытекавшего из него, к опушке леса, вблизи которой расположились под одиноким тополем. Засветло нарубили дров на всю ночь и разложили два костра; в промежутке между кострами и легли после ужина, разделив время на двухчасовые дежурства. Ночь прошла не совсем спокойно: по временам то ближе, то дальше раздавались разные звуки – мычание быков, ржание лошадей, рев носорогов, крики сов, а собаки отзывались на них ворчанием или лаем. С полночи туман начал окутывать поляну, и свет луны на ущербе еле пробивался; туман медленно полз на юг, по временам разрываясь, и луна на несколько минут ярко озаряла поляну, а белый холм среди озера иногда казался плавающим в молочном море. Его извержения повторялись каждые двадцать минут и также нарушали тишину легким свистом и шумом падающей воды.

На рассвете подул довольно сильный северный ветер, и туман быстро рассеялся. Солнце, поднявшееся над восточной окраиной котловины, имевшей вид черного острозубчатого хребта с полосами снега по уступам и морщинам, застало путешественников уже готовыми для работы. В этот день решили идти на восток до окраины котловины и вдоль нее вернуться на базу у сугробов, чтобы проведать Никифорова, сообщить ему о существовании крупных медведей и носорогов и посоветовать не охотиться на них.

Вскоре нашли узкую тропу, ведшую с поляны на восток через лес, который тянулся несколько километров, постепенно мельчая. Добыли несколько рябчиков и большого глухаря, которого собаки загнали на дерево, откуда он с удивлением разглядывал странных зверей, пока выстрел не сбросил его вниз. Поляна, которая сменила лес, оказалась очень мокрой, а середина ее представляла настоящее моховое болото, занявшее, очевидно, место прежнего озера.

Пришлось огибать ее по опушке, где собаки вскоре выгнали крупного оленя.

– Так и есть, сохатый! – воскликнул Горохов.

Но это был не сохатый, а олень того же роста, с гордо поднятой красивой головой, увенчанной огромными рогами, которые соединяли в себе особенности рогов как лося, так и изюбра (благородного оленя); на рога последнего они походили своими размерами, на рога первого тем, что оканчивались широкой лопаткой с зубцами. Эта великолепная дичь раззадорила охотников и, остановленная напавшими на нее собаками, пала жертвой разрывной пули.

– На сохатого похож и не похож, – заявил Горохов. – Что за зверь, не знаете ли, Матвей Иванович?

– Я думаю, – ответил Горюнов, рассмотрев животное, – что это исполинский ископаемый олень, Cervus euryceros, современник мамонта.

– Но не из крупных. Вероятно, молодой экземпляр, – прибавил Ордин.

– Нет, олень старый! – заявил Горохов. – Считайте, сколько отростков на рогах. По-моему, ему лет пятнадцать.

– Очевидно, это мельчающая порода, – предположил Костяков.

– И редкая, других зверей из живых окаменелостей мы видели много, а этого впервые встретили.

– Следовательно, нужно его обмерить и захватить с собой череп и рога, – заявил Горюнов.

– Рога слишком тяжелы, да и сохранить их нельзя – смотрите, они весенние, мягкие, налитые кровью, – заметил Костяков.

– Жаль! Ну, фотография хоть будет. Я успел его снять, пока он отбивался от собак, – сказал Ордин.

Не теряя времени, произвели обмер, затем вырезали лучшие части мяса, накормили собак досыта, отрубили рога и унесли голову для препарирования на базе.

– Мозг и язык на ужин! Это лакомое блюдо! – восторгался Горохов, вырезавший также кожу со спины для починки обуви.

За поляной снова пошел лес, который тянулся, постепенно редея и мельчая, почти до подножия окраинного обрыва. Вдоль последнего расстилалось метров на пятьсот богатое моховище: зеленый печеночный мох и беловатый олений покрывали толстыми подушками неровную почву, скрывая свалившиеся с обрыва обломки камня.

– Эх, благодатное место для оленей! Сюда бы пригонять их на лето, – вздохнул Горохов.

– А вы заметили, что на Земле Санников, несмотря на обилие озер и болотистых лугов, почти нет гнуса? – спросил Горюнов.

– Да, да! Ни слепней, ни оводов, ни мошки и даже комаров совсем мало, – подтвердил Ордин.

– Словом, рай земной! Не то что наша страна, где летом жизни не рад от гнуса, – прибавил Горохов.

– А вспомните, Никита, что вы говорили недавно про марево и шайтанов! – засмеялся Горюнов.

– Может быть, все, что мы видим, только наваждение? – спросил Костяков.

Горохов смущенно улыбнулся и покачал головой. Все, что он видел за эти два дня, было необычайно, но на наваждение не похоже.

– А вот когда мы благополучно вернемся в Казачье, тогда я скажу, наваждение это или нет! – вывернулся лукавый якут.

На моховище заметили поблизости нескольких пасшихся северных оленей, которые, увидев людей, быстро скрылись в кустах.

Ближе к подножию обрыва наткнулись на стадо каменных баранов, которые были скрыты огромной глыбой, свалившейся сверху. Они помчались сначала вдоль обрыва, а потом с изумительной ловкостью начали подниматься по узкому карнизу, перепрыгивая через широкие промежутки, разрывавшие его на части. На высоте метров ста они скрылись на более широком уступе.

Обрыв в виде мрачных черных скал с буро-красными подтеками и пятнами лишаев тянулся высокими уступами вверх; он состоял из базальта, слагавшего, очевидно, всю окраину этой замечательной впадины. У его подножия растительности не было; здесь тянулся хаос свалившихся обломков, подернутых лишаями; кое-где в ямах между ними белел снег. Нависшая скала обратила на себя внимание путешественников. Она защищала от дождя площадку в несколько квадратных метров, свободную от обломков, но всю истоптанную и загаженную каменными баранами. В глубине ее было нечто вроде естественной ниши, на стенке которой острый взор Горохова заметил налет копоти.

– Ой, тут были люди! – воскликнул он.

– Те, которые пасли каменных баранов? – засмеялся Костяков.

Все столпились возле ниши; в глубине ее оказалось несколько головешек, угли, зола, обгорелые кости. Осмотрев внимательно площадку, нашли несколько очень грубо обделанных кремневых орудий и осколки кремня.

– Люди каменного века! – заявил Ордин. – И даже не неолита, а палеолита, судя по примитивности обделки.

– Когда же они жили здесь? Может быть, тысячу лет назад? – подхватил Костяков.

– Нет, огнище довольно свежее. Оно на самой поверхности, не покрыто обломками скалы, а только пылью, которую, вероятно, поднимают бараны, топчась здесь.

– Следовательно, мы встретим где-нибудь на Земле Санникова дикарей каменного века – может быть, людоедов? – спросил Костяков.

– Обгорелые кости как будто человеческие, – подтвердил Ордин.

– Неужели это будут ваши онкилоны? – обратился Костяков, словно с упреком, к Горюнову.

– Онкилоны ушли из Сибири несколько сот лет назад. В то время северные инородцы не были уже людьми каменного века – они знали употребление железа.

– Да, наши прадеды уже добывали руду и ковали железные ножи, стремена, кольца, крючья, – подтвердил Горохов.

– Но рядом с этим широко применяли изделия из рога, кости, камня, изготовление которых уцелело у всех туземцев, оторванных от новейшей культуры и живущих в дебрях, куда тяжелый железный товар проникает с трудом. Но эти изделия сравнимы по своей отделке с изделиями неолита, а никак не палеолита, – пояснил Горюнов.

– Следовательно, это огнище не онкилонов?

– Конечно, нет! Очевидно, здесь уцелели люди древнего каменного века, современники мамонта, пещерного медведя и других животных конца ледникового периода.

– И если уцелели эти животные, как мы уже убедились, то, естественно, могли уцелеть и люди, – прибавил Ордин.

– Если только онкилоны, обладавшие высшей степенью культуры по сравнению с этими дикарями, не истребили последних, – сказал Горюнов.

– Огнище показывает, что они еще существуют или существовали очень недавно, может быть, единицами, – заметил Ордин.

– И увидеть дикарей каменного века будет крайне интересно, – прибавил Костяков. – Они живут, очевидно, в пещерах окраин котловины, и нужно предупредить Никифорова, потому что встреча с ними едва ли безопасна, если они людоеды.

Вернувшись к опушке кустарников, путешественники направились вдоль нее на юго-запад и к вечеру приблизились к своей базе.

Когда белые сугробы были уже недалеко, Горохов не удержался и подстрелил каменного барана, стоявшего в удобном положении на уступе.

В ответ раздался выстрел на базе, и вскоре навстречу вышел Никифоров в сопровождении Пеструхи, которая, весело виляя хвостом, бросилась обнюхивать Крота и Белуху, отвечавших ей тем же.

Никифоров накануне доставил благополучно тушу быка на стоянку, а в этот день добыл каменного барана и подвез запас дров. Он уже вырубил для себя грот в сугробе, поставил в нем палатку, огородил выход стеной из глыб льда с узким проходом, который на ночь также закладывал глыбами, и в обществе Пеструхи чувствовал себя в безопасности.

Оглавление