11

Жарко. Жарко. Жарко.

В окно уперлась холодным лбом полночь, но в комнате, над барханами сбитых подушек и простыней дуют обжигающие ветры.

Кожа на коленях стерта об оголившуюся грубую ткань матраца. Наутро синевато-красные пятна будут саднить, и вполне возможно, эта боль сольется с чувством неловкости и сожаления. Но это завтра, а пока громко скрипит кровать под ритмичными толчками.

Что-то валится на пол. Ступни не находят опоры и, кажется, коленные чашечки скоро вообще сотрутся в кровь.

Острая боль укуса.

— Ты с ума сошла?..

— Не торопись. Не торопи-ись! Вот так…

— Хорошая… Милая… (Люблю — никак не выговаривается.) Опершись на локти, он колышется на горячих нежных волнах, которые особенно нежны и горячи там, где касаются округлыми вершинами его груди. Вздымается упругая зыбь, попахивающая дезодорантом, потом, коньячным перегаром и еще Бог знает чем.

От этого запаха сжимаются ягодицы и каменеет низ живота. Рот полон мягких, похожих на паутину, волос, скрывающих тонкую ушную раковину.

Надо опуститься ниже, туда, где на вершинах тяжелых волн закручиваются бурунчики сосков; поймать их губами… И, не задерживаясь, — еще ниже, вдоль атласного живота… И еще, и еще, пока язык не скользнет вниз по выбритому склону, к аккуратному кустику волос.

— Что ты?.. Ну, перестань!

Она шепчет это просто так. Он не отвечает. Он знает, что все делает правильно.

Хриплый вздох, переходящий в стон.

Громадная, опрокинутая на спину рыбина, светящаяся белизной, изгибается на раскаленном песке, бессильно шевеля плавниками.

И, наконец, крик, который она не может сдержать.

— …Теперь я. Дай, теперь я!

Видна мерно колышущаяся масса распущенных пушистых волос, похожая на куст водорослей, которые шевелит ленивое морское течение. Волны захлестывают постель, комнату, дом, и весь мир тонет в бездонной пучине.

Всплытие тянется бесконечно.

Сначала проступают какие-то расплывчатые контуры, потом шум в голове стихает, и предметы обретают твердые очертания… Справа и слева — вереницы кладовок. Под ногами хлюпает жижа, кое-где поблескивающая лужицами черной воды. Впереди, там где тесный проход упирается в дверь бойлерной, шарит по полу лучом фонаря Неклюдов. Кто-то еще месит ботинками нечистоты в закоулках подвала. Но тех, других, не видно. Перед глазами маячит только спина «сокамерника», втянувшего голову в плечи из опасения задеть низкий потолок.

Через бойлерную они проникают в зловещее помещение, заполненное сплетениями осклизлых, почерневших труб — не то выставка сумасшедшего скульптора-модерниста, не то гнездилище доисторических змей.

Сергей знает, что лучше бы сюда не заглядывать.

Почему именно он? Ну и что, что он первым, осматривая туалет, обратил внимание на забитую канализацию? И на странную чистоту пола, ванны и унитаза в этой запущенной квартире.

Но Неклюдов уже высветил фонарем лопнувшее колено толстой канализационной трубы, горку беловато-красных, величиной с ладонь лепешек под ним и свисающие из трещины бурые ошметья.

Наверху хозяин квартиры, за которым присматривает Гриднев, даже не подозревает, какую шутку сыграла с ним гнилая труба, извергнув под ноги оперов свое содержимое. Сам ведь заявил об исчезновении жены и тещи, сам бегал по знакомым в поисках пропавших женщин, лил натуральные слезы — якобы от недоброго предчувствия.

Теперь ясно, где находится то, что принято именовать в следственных документах «мягкими тканями тела»… Чем, интересно, он их кромсал? Хороший потребовался ножик… Предстоит еще отыскать кости.

Неклюдов тычет в красноватую горку подобранной с пола щепкой, матерится. Сергей медленно пятится, пытаясь отвести взгляд от кучи нарезанного, словно для отбивных, человеческого мяса, зажмуривает глаза и продолжает видеть сквозь веки.

Он медленно поворачивается и убредает в лабиринт подвала, туда, где должна быть лестница.

Но вместо выхода за очередным поворотом открывается пустая каморка, посреди которой толкутся все те же Неклюдов с Гридневым и еще кто-то. Пол здесь не зацементирован, а засыпан песком, который Гриднев ковыряет лопатой. Сергей оказывается рядом в тот самый момент, когда штык выворачивает из грунта плотный ком величиной с человеческую голову. Это и есть отрубленная голова, почерневшая, с желтоватыми, копошащимися пятнами на месте глаз. Гриднев поднимает ее на лопате, командует:

— Фули стоишь?! Мешок давай!

Полиэтиленовый мешок с поспешной готовностью расправляет низенький, коренастый мужик с синими от татуировки кистями. Голова шумно проваливается в горловину, бухает в песчаный пол…

Туловище дружка-собутыльника, которого мочканули сдуру, татуированный с дружками три ночи подряд жгли в трубе под заброшенной железнодорожной насыпью на окраине города, превратившейся в свалку. Конечности утопили в реке, а голову закопали в подвале строящегося дома, надеясь, что сверху ляжет бетон. О голове беспокоились больше всего. Попадет черепушка в ментовские руки, могут восстановить облик. В базе данных найдут фотку терпилы — она там давно имеется.

А узнают, кто такой — возьмутся за его кентов… Именно так все и случилось.

— Копай дальше, — говорит Сергей Гридневу. — Там еще должна быть кошка.

Но куда-то они все пропадают, и опять тянется бесконечный, жуткий подвал.

Впереди из стены косо падает сноп света. Там, кажется, выход. Но вместо выхода за поворотом открывается новый коридор, посреди которого, спиной к Сергею, стоит светловолосая девушка в коротеньком летнем платье. Полуобернувшись, она лукаво поглядывает сквозь пелену распущенных волос. Лицо! Что у нее с лицом?

Он хватает девушку за плечо, резко поворачивает к себе. В полумраке растягивает в улыбке размозженные губы бесформенная маска, стекающая к нежному подбородку.

Почувствовав в правой руке тяжесть, Сергей подносит кулак к глазам. В кулаке зажат металлический прут — обломок арматуры.

— Нет! Не-ет!..

Пальцы, сведенные судорогой, не желают выпускать проклятое орудие. Пальцы ломотно хрустят, укорачиваются, делаются толще, на их концах прорастает что-то твердое и острое, впивающееся в ладонь. Кожу протыкают изнутри жесткие темные волосы, их поросль густеет, и кисть, как в паршивом фильме ужасов, на глазах превращается в уродливую звериную лапу…

— Ну-ка! Проснись! Слышишь?

Он открывает глаза, но видит все те же, растворенные в шевелящейся мгле женские волосы, скрывающие лицо. В ушах стоит собственный крик, который обрывает нешуточная пощечина. Дернув головой, Сергей приходит в себя. Раиса откидывает назад растрепавшиеся пряди.

— Славная оплеуха. — Он потер щеку.

— Как ты меня напугал!

Если бы она знала, как он напугал сам себя!

Проклятые подвалы, так похожие на настоящие, оставшиеся в городе, за тридевять земель. Отвяжутся ли когда-нибудь чертовы сны, в которых без конца прокручивается виденное и пережитое наяву, окрашиваясь в гнойные цвета галлюцинаций.

Он встал, зажег свет, звеня горлышком бутылки о край стакана, налил коньяку.

— Тебе плеснуть?

Раиса, нахохлившись, брезгливо передернула плечами.

— Снишь всякие гадости, а добрым людям возле тебя покоя нет.

Но он пропустил шутку мимо ушей, потому что его бил озноб. Раиса заметила, позвала:

— Иди, погрею.

Но его напряженное тело будто отталкивало чужое тепло, а ладони утратили чувствительность.

— Ну? Ну, что такое? Что с тобой? Только не молчи, пожалуйста.

Он не любил рассказывать об этом. Но сейчас то ли уж подперло чересчур, то ли так подействовала нежданная Раисина ласка — покатила сама собой малосвязная речь про неотступные сны, смахивающие на глюки. Про то, что можно видеть, слышать и обонять в танатологическом отделении больницы при вскрытии обгоревших и через месяцы извлеченных из земли и воды трупов. И какой аромат образуется, когда персонал отделения в соседнем с анатомкой помещении готовит себе обед. И про циничную, с крупными планами половых органов, видеосъемку тела убитой женщины, произведенную «шутниками» оперативниками.

Раиса узнала, как выглядят тело «ссучившегося» вора после разборок с бывшими корешами. Кореша, посрамляя инквизицию, два дня пытали отступника на заброшенной даче, а затем зарыли обезображенный труп, загнав в задний проход символический сук.

Содрогаясь, Раиса несколько раз пыталась пресечь это жуткое повествование, ловила ртом его губы, терлась грудью о холодное, мокрое от пота плечо, но он отстранялся и упорно отхаркивал свои рассказы, словно чахоточную мокроту, мало заботясь о том, слушают его или нет.

Он поведал о человеке, обманом зазвавшим к себе в «малосемейку» семилетнюю девочку, угостившем ее конфетами и вином… И как он, получив свое, переломал жертве кости и гортань. А потом для верности размозжил девчушке голову бутылкой и истыкал уже мертвое тельце ножом.

Его взяли с поличным, благодаря соседу, прожженному зэку. Тот обратил внимание на то, как долго задерживается в комнате напротив малолетняя гостья, и по своей прожженности заподозрил неладное. Про такую шнягу даже ему сообщить ментам оказалось не «западло».

Изверга били поочередно смертным боем чуть не до самого суда опера в кабинетах и уголовники в камерах — с молчаливого согласия прокурора и казенного адвоката.

Все равно ведь «вышку» не дадут.

И еще он рассказал о молодых ублюдках, которые, вымогая деньги, на глазах у матери долго, минута за минутой, душили удавкой четырехлетнего ребенка. И о несчастной пятнадцатилетней потаскушке с ее вероломным дружком-солдатом, которые никак не хотят оставить его в покое даже здесь. И еще, и еще…

— Замолчи! Хватит! — закричала, наконец, Раиса.

Теперь и ее трясло.

— Брось, брось, к чертовой матери, эту работу! Ты же сбрендишь. Ты уже сбрендил! Пьешь, как алкоголик. Думаешь, незаметно?

Она вскочила, заметалась в поисках сигарет. Сергей неподвижно сидел на постели, все еще витая в мире химер, и от этого Раису брала оторопь не меньше, чем от его патологических россказней. Не зная, что делать, она плеснула в стакан коньяку, поднесла ему.

— На. Да на же!

— Зла столько!.. — сказал он, переводя дыхание. — Мне кажется иногда — я его кожей чувствую, как бы это сказать, осязаю, что ли. Как радиацию.

— Радиация-то как раз и неосязаема. Курчатов! Зато потом от нее лейкемия.

Она видела, что ему не хватает слов, но давно требуется поделиться с кем-то своим неподъемным грузом. Почему с ней? Кто она ему? Что, кроме брезгливой жалости, можно испытывать к этому пьющему, заплутавшему в дебрях собственных рефлексий мужику? Но инстинктом, дарованным женской природой и собственным одиночеством, чуяла Раиса, что не так все просто, не только от слабости пьянство, и не от одного пьянства шизня.

Она села рядом, обняла, сунула ему в губы дымящуюся сигарету.

— Не своим ты делом, дружок, занимаешься. Надо тебе с такими занятиями кончать.

Он усмехнулся.

— Своим — не своим, а всю жизнь, считай. Другого и не было ничего. После армейского дубизма, ну, думаю, «угро», романтика, то, се… Шибко глупый был! Вся романтика — дерьмо сплошное, и ты его голыми руками без конца разгребаешь. Как руки потом ни мой, запах все равно остается. Да если б запах один!

— Брось, говорю, работу, — повторила Раиса. — Брось и все! Это не для нормальных людей. Нормальные люди живут себе и живут, знают, что делается там что-то такое, ну, мерзость, жестокость. Но вот так, по уши в это — нельзя.

— Бросить, конечно, можно. Только, знаешь, я в отпуск ухожу — будто с каторги на побывку. А к концу, смотришь, обратно тянет. Вроде, как не у дел оказался. Жизнь пресная, что ли, становится, ни в чем интереса нет. Короче, не умею я объяснить. Вот ты говоришь, не для нормальных… Что же мы, по-твоему, все в отделе ненормальные?

— Про других не знаю. Те, которые войну прошли — Афган, Чечню — какие они, по-твоему? По войне люди тоже скучают. Ты хорошую фразу произнес: запах, мол, остается. Профессиональная деформация личности — слышал про такое? Вам, небось, всегда твердили, что пламя борьбы закаляет. Одних, может, и закаляет, других плавит. Ты вот все жуешь ужасы свои. Да и для тех, которые закалились, тоже, наверняка, даром не прошло… Ладно, хватит дедушку Фрейда тревожить.

Раисины пальцы скользнули по его бедру, нырнули в пах, цепко ухватили чувствительную плоть, отозвавшуюся сладкой болью. Сергей повалил Раису на спину, и, нависая сверху, попытался впитать ладонями живительные токи, пульсирующие в ее груди. Но что-то мешало цепи замкнуться, не включался двигатель экипажа, на котором так просто укатить, пусть и в минутное, но забвение…

— Не расстраивайся. Со всеми бывает.

— Я не импотент.

— Да уж я знаю! Просто полежи спокойно.

Сергей забросил руки за голову, наслаждаясь исходившим от ее бока теплом. Но словно червь какой-то копошился внутри, не давал заснуть.

— Чего они привязались ко мне?

— Кто? — Раиса запустила пальцы в шерсть на его груди. — Спи. Не хочешь?

Ничего он не хотел, ни спать, ни всего остального. Хотел понять, почему во сне и наяву всюду мелькают эти двое: девчонка и беловолосый солдат — то давая о себе знать намеком, едва уловимой тенью присутствия, то зримо напоминая, что какими-то необъяснимыми узами связаны с его судьбой.

— Ты зациклился на этом. Как заезженная пластинка, все крутишь одни и те же такты. Чем-то уж очень тебя зацепило.

— Гадкое, конечно, дело, но бывали погаже. И ничего, не цепляло.

— Мозги такая штука — щелей для тараканов хватает. Это невежество: первая сигнальная, вторая сигнальная, а все остальное — шиз. Умные люди давно сообразили, навыдумывали психоанализов. Может, копилось, копилось, и — на вот. Строго диалектически — переход количества в качество. Я думаю, тебе даже не врач, тебе промыватель мозгов нужен. Или женщина хорошая, чтоб сразу все промыла, — неожиданно закончила Раиса и полезла целоваться.

Но он мягко отстранил ее.

— Понимаешь, что-то тут есть, смысл какой-то, разобрать только не могу. Эти двое, будто специально приставлены ко мне. Вроде, заранее запланировано все, или как это говорится, предопределено. Девку эту я живой и в глаза никогда не видел.

— Выкрутасы либидо, — вставила Раиса.

Но он, не обращая внимания, продолжал гнуть свое: про странную связь с убийцей и жертвой, про невероятные перевоплощения во сне и все не договаривал чего-то, словно опасался обнажить сокровенное. Но никак не оставлял вязкую эту тему.

Начал было о том, что на допросе однажды что-то такое скверное произошло с этим белобрысым воином… Но спохватился и оставил тему.

Вспомнил застольные байки педагога, но и о них толковал смутно, будто с двойным, одному ему понятным смыслом. Все промывал, промывал словесную породу, и злился оттого, что не отыскиваются в ней необходимые крупицы главного, а чего — и сам не мог объяснить.

Раисе и невмочь было от такого времяпрепровождения, и — мазохизм какой-то! — тянуло слушать странного этого мужика с его воспаленным стремлением познать не то сердцевину зла, не то зло в собственной сердцевине. Не похож он был на многочисленных ее знакомых, занятых помыслами о «бабле», престижных должностях, импортных «тачках» и все лезущих лапами под юбку при любом удобном случае. А, может, просто возникал в ее душе, тоже ведь не ахти какой благополучной, резонанс от чужой неприкаянности и смятенности.

— Все! — не выдержала наконец Раиса. — С тобой чокнуться можно. Спать пора. У тебя что, выходной впереди?

— Спать, так спать, — согласился он, просовывая руку ей под голову. — Только я вот байки эти вспоминаю, про оборотня. У кого только их нет. У любого народа, считай. Я и кино смотрел, и читал кое-что. Главное, одинаково у всех. С виду — человек, а внутри зверюга. Ходит себе, будто ни при чем, фиг догадаешься. А потом — раз! — и вылезла рожа. У одних волк там, у других еще кто-то, а здесь — медведь. Но какая разница? Берется же с чего-то!

— Фольклорист нетрезвый, — буркнула Раиса. — Рудименты тотемизма, отголоски языческой мифологии — устраивает тебя? А кино такое — для дебилов тинэйджеров. Нашел кладезь премудрости!

— Тотемизмы, онанизмы!.. Нет, ты подумай! Вот эти, про которых я говорил, они же не люди. И не психи. Их вменяемыми признают, судят. Вот гениальность откуда берется?

— Квинтэссенция генов. Замучил уже. Знаем, слыхали, кого вы и как там судите. Хватит философствовать!

— Так может, и тут квинтэссенция? Может, копится в человеке еще с пещерных времен, передается от родителей детям, от поколения к поколению, а, по большому счету, от зверя — человеку? У одних это так, атавизмы всякие, хвост, например, или борода у женщины, а у других… Мы же от зверей произошли?

— Это ты от зверей произошел, а я Божья тварь. Дай же заснуть, изверг!

Но никак его было не унять.

— Нет, ты представь, накапливается критическая масса и вот, пожалуйста — новое качество. Сама говорила.

— Ну и что? Ну, так и есть, наверное, отчасти. Конечно, закладывается изначально какая-то почва, раз на ней всякие чикатилы произрастают. И какой же вывод? Что оборотни под окнами бегают? Ну, да, те, о ком ты рассказывал, они оборотни. Не новая, прямо скажем, метафора, не тобою изобретена. И вообще, это дремучий вопрос — откуда маньяки берутся.

— Да я не о маньяках. Я о другом. Когда человек уже не человек.

Раиса помолчала, будто в сомнении.

— Ну, хорошо, — сказала она наконец. — Есть такое явление — ликантропия. Существует с древнейших времен. Ликантроп в отличие от вервольфа — это не мистика, а наука. О людях, которые считали себя зверями и поступали соответственно, знали еще в древней Греции и Риме. В средние века, если верить тогдашним писакам, были целые колонии ликантропов. Всякие изгои уходили в пустынную местность, иногда селились на старых кладбищах, обрастали волосами, отращивали ногтищи такие, — она пошевелила растопыренными пальцами, — бегали на четвереньках, завывали и полагали себя волками. По-людски не разговаривали, имели пристрастие к сырому мясу, даже на прохожих иногда нападали. Есть вполне достоверные свидетельства об одном голландском крестьянине. Был он весь страшный, со странной кожей, жил на церковном дворе среди могил, вел себя как животное. А в Ливонии существовала целая стая ликантропов. Они еще в добавок ко всему разрывали захоронения и глодали кости мертвецов. На людей, естественно, мало походили. Много таких примеров. Но это всего лишь заболевание, деградация мозга, психоз, пусть даже коллективный.

Сергей, слушая Раису, приподнялся на локте.

— А сейчас эти… ликантропы, попадаются?

Раиса ответила неохотно, с усмешкой:

— Сейчас эти ликантропы, считай, что перевелись. Условия, наверно, стали неподходящие, чтобы завывать по ночам. Известна в двадцатом веке буквально пара случаев. Но это факты совершенно исключительные. Мужчина или женщина утрачивали человеческий облик, начинали вести себя как животные.

— Как хищные?

Раиса поморщилась.

— Ну не как овечки, разумеется. При ликантропии человек действительно ощущает себя зверем, проявляет самые темные стороны души или подсознания, как тебе больше нравится. Но эти случаи…

Репин ее перебил.

— В школе милиции пример нам приводили на психологии. Про самовнушение. Как психика на организм действует. Дамочка одна вообразила, будто сифилисом заразилась. И представь, заболела на самом деле. Врачи голову сломали, что за чудо такое, когда анализы отрицательные. Чем только ни лечили. Потом нашелся один, снял навязчивую идею гипнозом, и дамочка выздоровела.

— И дальше что?

— А что? Ничего.

— Нет уж, извини, я твою идею уловила. Ох уж мне эти мыслители доморощенные, кустари с мотором! Психика влияет на физическое состояние!.. Эпохальное ты, милый мой, открытие сделал! Доводим его до абсурда и получаем этого, как его, кундигу в чистом виде. Причем даже не психа какого-нибудь несчастного, а именно монстра в натуральном виде. Как в твоих любимых фильмах… Приплыли! Вызываем санитаров! И откуда у тебя столько мусора в голове? А ты говоришь — мильтоны нормальные!

— Да, шучу я, шучу, — отмахнулся Сергей.

— Нет, ты подожди!..

Но тут к нему, наконец, вернулись силы, и дискуссия прекратилась.

…Ближе к утру Серей проснулся оттого, что где-то рядом орала кошка. Звук, похоже, доносился из подъезда. Был он почти непрерывным, будто к голосовым связкам животного подключили компрессор. Тембр вопля варьировался от низкого горлового рычания до пронзительного визга.

Сергей с нарастающей тревогой прислушивался к звуку, размышляя о том, что вроде бы и не время этим четвероногим устраивать свадебные песнопения.

Что за идиот вздумал среди ночи мучить животное?!

Вой в подъезде вдруг оборвался на истошной ноте, словно кошку разом прихлопнули чем-то тяжелым.

Сергей вскочил, бросился в прихожую и тут же уловил на лестнице невнятный шум.

Словно кто-то грузный передвигался по площадке. Чувствуя, как противный пот выступает по всему телу, Сергей оглядел утлую дверь. Да, не как в городе, где всюду броня и решетки. Да что, собственно, такого? Забрел пьяный, напугал животное, которое забыли на ночь впустить в квартиру. Сейчас всполошатся хозяева и кинутся на помощь любимому Ваське.

Но в подъезде по-прежнему стояла тишина.

Никого там нет. Он собрался вернуться в постель, на всякий случай заглянул в глазок: искривленное линзой пространство, угол картофельного ящика, острый и целящий прямо в зрачок.

А потом на границе видимости что-то шевельнулось. Или это просто обман зрения?

Сергею на миг показалось, что перед ним мелькнуло… он не разобрал, что это было и было ли вообще. Возможно ли, чтобы линза глазка так исказила человеческое лицо и превратила его в то, что на миг возникло в сумраке подъезда?!.. Кто там? Что?

Долгий царапающий скрип чего-то твердого и острого о дерево показался оглушительным в ночной тишине. Дверь заскрипела и прогнулась вовнутрь от навалившейся на нее тяжести, заходила ходуном. Кто-то давил на нее снаружи, дергал за ручку, кто-то очень сильный, молчаливый, злой… Не заблудившийся пьяный и, судя по тому, что мелькнуло в глазке, быть может… вообще не человек?!

Дверь угрожающе затрещала, хрустнул замок. Сергей попятился, шаря пятерней подмышкой. Но не было там никакого пистолета.

Да это же сон! Это опять коварно подшучивает над ним кошмар, прикинувшийся явью!

Но дверь все дергалась, охая и кряхтя, грозила рухнуть в любое мгновенье. И что тогда покажется в зияющем проеме?!

Он оглянулся. В глубине комнаты белела постель, на ней продолговатым холмиком вздулась простыня, укутавшая Раису. Спит? Ничего не слышит? Разбудить?

Разбудить, пока не поздно, чтобы ЭТО не обрушилось на нее. Он удивился тому, с каким беспокойством подумал о своей насмешливой подруге.

В прихожей громко хрустнуло, будто сломался ригель замка, и стало уже не до того, чтобы кого-то будить. Ничего другого не оставалось, как броситься с голыми руками навстречу прущей снаружи беде, нагрянувшей не то с темных, пустынных улиц, не то вообще из какого-то запредела… Но руки и ноги не слушались, скованные параличом.

Ну, давай! Думаешь, возьмешь?!.. Кого? Репу? Буй тебе плавучий! Господи! Мать твою так и эдак!.. Уехать сейчас немедленно завтра хоть когда только уехать к чертовой матери домой в город подальше отсюда чтобы прекратилось… прекратились… Ночевать по друзьям, лишь бы с людьми и не в темноте… Жениться на этой бабе, работу послать в…! Но ведь и там… некуда…

Его сонно и встревоженно окликнула завозившаяся на постели Раиса. И только тогда он сообразил, что разговаривает и бранится вслух. Спокойно было в прихожей, и дверь стояла целехонька. Но не приснилось же! Ведь торчал он посреди комнаты, босой, замерзший, и успел еще услышать, как прошумело что-то в низу подъезда, и там вдруг, будто из ружья выстрелили, — шарахнули на прощанье дверью.

А из окна он ни черта не увидел. Темень и темень. Фонарь почему-то погас. Пьяный куролесил?

— Ложись, чего бродишь? — шепотом позвала Раиса. — Опять сны плохие?

Ничего уже не соображая, он дотащился до постели, повалился на нее и мгновенно, словно по голове тяжелым ударили, заснул.

Оглавление