19

Сергей зашел в кафе перед самым закрытием. В пустом зале шаги одинокого посетителя отдались гулким эхом. Позевывающая раздатчица шлепнула на тарелку лепешку холодных, слипшихся рожек, долго гремела инструментом по дну кастрюли, выуживая оттуда остатки гуляша. Частное кафе в этой дыре мало, чем отличалось от былой общепитовской столовки.

Раздатчица посмотрела вслед запоздалому посетителю, двигавшемуся к кассе зыбкой походкой. Уронит еще поднос. А на вид, вроде, приличный. Однако все обошлось.

Усевшись у окна, Сергей положил локти на потертый пластик, ткнул вилкой в неаппетитный харч. Есть не хотелось. Вяз во рту жир, размазывался по нёбу. Глядя в чуть затуманенное оконное стекло, Сергей наблюдал за собственным отражением, всматривался в движение губ полупрозрачного двойника. Постепенно с двойником этим начало твориться что-то странное. То ли сырая муть была тому причиной, то ли обманчивая игра света в темном стекле.

Сергей, незаметно погружаясь в усталую полудрему, заметил, что в мутном озерце окна его отражение совершенно самостоятельно повернуло голову.

…Масленые, жующие губы, припухлые, как у ребенка или человека, всю ночь напролет занимавшегося любовью. На верхней, тронутой пушком, скопились крохотные капельки влаги, В углу рта — прилипшая хлебная крошка. Оттопыренная щека, за которой молодые крепкие зубы перемалывают лакомую, приготовленную матерью снедь, похрустывающую аппетитными хрящиками.

…Хруст живой человеческой плоти, раздираемой железом…

На служебном столе Сергея расстелена газета. Белокурый солдатик, несколько поблекший от острожной нужды, берет свежий хлеб, жареную свинину, макает в соль лук, откусывает. Хр-рум. Хр-рясь!..

…Кровь хлещет из развороченного лона…

Двигаются красивые молодые губы, перемешивает пищу упругий язык.

Допрос, на котором подозреваемый дал признательные показания, состоялся вчера.

— Расскажи, как в первый раз изнасиловал потерпевшую.

Голова солдата энергично мотается из стороны в сторону.

— Не, я ее не насиловал. Мы по согласию… Она мне понравилась, я с ней думал встречаться.

— Если понравилась, зачем привел других?

Молчание.

…Солдат ест. У Сергея внутри тупо и тяжело пульсирует мертвенная усталость.

Муть время от времени наползает на глаза радужной пленкой, искажает очертания привычных предметов.

…Страшная маска вместо лица девушки…

У стены, на составленных в ряд стульях неподвижно застыли две женщины: пожилая, с бордовым распухшим лицом, с тяжелыми каплями в уголках глаз, и молодая, красивая, не отрывающая от пола безучастного взгляда. Мать и жена.

— Как же так, сыночек?

Солдат ниже наклоняется над газетой, трудно глотает. Тишина, только похрустывают на зубах хрящики. Репин делает вид, что изучает какой-то документ. Он не спал почти трое суток. И не его обязанность проводить это свидание, милостиво предоставленное следователем убийце в награду за признание. Изнеможение накатывает щекочущими волнами, глаза уже потеряли способность закрываться, забитые невидимой колючей пылью. Туманится, плывет кабинет, размазываются в бесформенные пятна столы, стулья, громоздкие, похожие на старинные броневики, сейфы.

Арестованный отрывается от еды, поворачивает голову и неожиданно улыбается Сергею хитроватой улыбкой. Припухлые губы становятся заметно толще и извиваются жирными, влажно поблескивающими червями.

Сергей пытается сфокусировать взгляд, но прокуренный воздух дрожит, дым колеблется и слоистыми волнами плывет к потолку. И в этом миражном мареве ухмылка солдата делается шире, уголки рта ползут в стороны, будто кто-то растягивает пальцами прорезь в резиновой маске. Черная трещина пересекает лицо, делается все шире, становятся видны лезущие из десен неровные, отливающие влажной желтизной клыки. Из глубоких, обведенных синевой впадин на Сергея таращатся желтоватые глаза, в которых нет ничего, кроме неутолимого голода и блуждающих бликов. Хищная звериная морда, скалясь, тянется к Сергею. Сочащаяся слюной пасть будто подсмеивается над тем, как не вовремя он задремал.

Но Репин не спит. Он начеку и выжидает. Правая рука уже незаметно пошла под пиджак, подмышку, где притаилась теплая сталь оружия. И когда личина приближается настолько, что становятся видны искры торжества, прыгающие в продолговатых зрачках, он с воплем рвет из кобуры рифленую рукоять.

Вздрогнула мать, поперхнулся арестованный, ойкнула девочка-жена.

…Сергей ошеломленно огляделся по сторонам. Он стоял посреди знакомой дороги, вымощенной крошащимися бетонными плитами. В голове тоненький голосок распевал:

«Сидели на нарах два рыла, по воле грустили друзья. Один был по кличке Бацилла, другой был…»

Только спустя несколько мгновений до Сергея дошло, что он, как сомнамбула, притащился к Октябрьскому райотделу милиции и торчит столбом на бетонированной полосе, ведущей от автостоянки к крыльцу.

Сергею вдруг послышался далекий гудок тепловоза. Густой, пронзительный, подкрашенный воющими нотами. Гудок не умолкал, лишь слабел временами и тут же вновь набирал силу. За сотни километров от железной дороги ему не было объяснения. Но Сергей вдруг догадался, что это не локомотив. Сквозь пелену мороси над крышами промокших домов плыл рев неведомого, огромного, лютого зверя.

Оглавление