* * *

Ночью творилось что-то странное, путающее. Никто не знал, никто не видел, но это рыскало вокруг дома, ходило снаружи, в траве сада и дальше, за склоном, в болотах Омеруна. Бони говорил, что это Ойя, мать вод[19]. Говорил, что это Асаба, большая змея, которая живет в расщелинах, в той стороне, где восходит солнце. Надо с ними говорить, тихо, ночью, и непременно оставлять им какой-нибудь подарок, спрятанный в траве на листе банана: фрукты, хлеб, даже деньги.

Джеффри Аллен отсутствовал. Он возвращался поздно, ходил к Джеральду Симпсону, к судье, на большой прием к резиденту в честь командира 6-го Энугского батальона. Встречался с представителями других торговых компаний: Коммерческого общества Западной Африки, «Олливанта», «Чанраи энд К°», «Джекел энд К°», «Джон Холт энд К°», «Африкэн ойл натс». Для Финтана это были чуждые названия, звучавшие, когда Джеффри говорил с May, имена незнакомых людей, которые покупали и продавали, отправляли накладные, телеграммы, предписания. Но главным было название «Юнайтед Африка», Финтан видел его на грузах, которые Джеффри отсылал во Францию: джемы из Южной Африки, ящики чая, мешки сахара-сырца. В Ониче это название было повсюду: на листках бумаги в конторе Джеффри, на черных металлических ящиках, на медных табличках, прибитых к зданиям, на Пристани. На судне, которое каждую неделю доставляло товары и почту.

Ночью дождь тихонько стучал по железной крыше, стекал в водостоки, наполнял большие бочки, выкрашенные в красный цвет и затянутые холстиной, чтобы не дать комарам откладывать яйца. Это была песня воды, Финтан вспоминал былые времена, Сен-Мартен, грезил с открытыми глазами под бледной противомоскитной сеткой, глядя, как колеблется пламя лампы. По стенам стремительно пробегали прозрачные ящерки, потом вдруг тяжелели, коротко пискнув от удовлетворения.

Финтан ловил шум «форда V-8», который поднимался к дому по крутому участку дороги, засыпанному щебнем. Иногда в траве раздавались хриплые крики диких котов, преследовавших кошку Молли, нескромный свист совы в деревьях, хнычущие голоса козодоев. Ему казалось тогда, что ничего нет в других местах, ничего и нигде, и никогда не было ничего другого, кроме этой реки, халуп с жестяными крышами, этого большого пустого дома, населенного скорпионами и ящерицами агамами, и огромного травяного пространства, где блуждают духи ночи. Именно это он и думал, когда сел в поезд, а вокзальный перрон стал удаляться, унося бабушку Аурелию и тетю Розу, как старых кукол. И потом, в каюте «Сурабаи», когда он начал писать ту историю, ДОЛГОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ, под назойливый стук молотков по ржавому остову корабля.

Теперь он знал, что оказался в самом сердце своей мечты, в самом жгучем, самом терпком месте, подобном тому, куда приливала и откуда отливала вся кровь его тела.

Ночью слышался рокот барабанов. Это начиналось в конце дня, когда люди возвращались с работы, a May сидела на веранде, читала или писала на своем языке. Финтан ложился на пол, голый по пояс из-за жары. Спускался по ступеням и подтягивался на трапеции, которую Джеффри подвесил под крышей веранды. Забавлялся, приподнимая веточкой коврик внизу лестницы, чтобы посмотреть, как засуетятся скорпионы. Иногда попадалась самка с малышами, прицепившимися к ее спине.

Поперечины навеса еще чернели в темнеющем небе, и вдруг, неведомо как, оказывалось, что рокот барабанов уже здесь — очень далекий, приглушенный, но явно зазвучавший довольно давно, на той стороне реки, в Асабе быть может, а теперь вот раздававшийся ближе, явственнее, настойчивей, с востока, из деревни Омерун, и May поднимала голову, прислушиваясь. Это был странный ночной звук, очень мягкий, какой-то трепет, легкий шорох, словно успокаивавший удары грома. Финтан любил слушать этот рокот, думал об Оруне, о владыке Шанго, для которых люди играли свою музыку.

Услышав барабаны в первый раз, Финтан прижался к May, потому что она испугалась. Она сказала что-то, успокаивая себя: «Слышишь, какой-то праздник в деревне…» А может, ничего не сказала, потому что это была не гроза, нельзя считать секунды. Почти каждый вечер возникал этот трепет, этот голос, доносившийся отовсюду: с реки Омерун, с холмов, из города, даже с асабской лесопилки. Был конец сезона дождей, молнии уже не сверкали.

May была одна с Финтаном. Джеффри возвращался всегда так поздно. Решив, что Финтан уже заснул, May вставала с гамака, шла босиком через большой пустой дом, светя себе электрическим фонариком из-за скорпионов. Мрак на веранде рассеивался только мигающим светом дежурной лампочки. May садилась в кресло на краю, чтобы видеть город и реку. Над водой блестели огоньки, и когда еще случались молнии, становилась видна твердая и гладкая, как металл, поверхность реки, фантасмагорическая листва деревьев. Она вздрагивала, но не от страха, а скорее из-за лихорадки, из-за горького вкуса хинина во всем теле.

Она ловила каждую паузу в мягком звуке барабанов. В тишине ночь сверкала еще ярче. Вокруг «Ибузуна» стрекотали насекомые, ширилось тявканье жаб, потом умолкали и они. May долго, быть может часами, неподвижно сидела в плетеном кресле. Не думала ни о чем. Просто вспоминала. Ребенок, росший в ее животе, ожидание во Фьезоле, молчание. Отсутствие писем из Африки. Рождение Финтана, переезд в Ниццу. Деньги кончились, приходилось работать, шить на дому, наняться уборщицей. Война. Джеффри написал всего одно письмо, сообщал, что собирается пересечь Сахару, добраться до Алжира, чтобы приехать за ней. Потом — ничего. Немцы зарились на Камерун, блокировали моря. Прежде чем уехать в Сен-Мартен, она получила послание — книгу, положенную кем-то ей под дверь. Это был роман Маргарет Митчелл[20]; в тот год, когда они встретились во Фьезоле, она повсюду таскала с собой этот томик в картонном, обтянутом синей тканью переплете, с очень мелким шрифтом. Когда Джеффри уезжал в Африку, она подарила книгу ему, а теперь вот увидела перед своей дверью. Послание ниоткуда. Она ни словом не обмолвилась о находке ни Аурелии, ни Розе. Слишком боялась, как бы они не сказали, будто это означает, что англичанин сгинул где-то в Африке.

Кваканье жаб, стрекотанье насекомых, неустанный рокот барабанов с той стороны реки. Это была другая музыка. May смотрела на свои руки, шевелила каждым пальцем. Вспоминала клавиши рояля в Ливорно, тяжелого и разукрашенного, как катафалк. Это было так давно. Ночь, далекие звуки рояля могли вернуться. В первую неделю по приезде в Оничу она с радостью обнаружила пианино в Клубе, в большом зале, примыкающем к дому D. О., где англичане сидели, читая свои «Нигерия газет» или «Африкэн эдвётайзер». Она устроилась на табурете, сдула красную пыль с крышки и сыграла несколько нот, несколько тактов из «Гимнопедий» или «Гносьенн»[21]. Звук пианино разнесся до самого сада. Она обернулась и увидела все эти неподвижные лица, почувствовала на себе эти взгляды, ощутила это ледяное молчание. Черные слуги Клуба ошеломленно застыли на пороге. Женщина не только вошла в Клуб, но еще и музыку играет! May вышла, красная от стыда и гнева, быстро шагала, бежала по пыльным улицам города, вспоминая голос Джеральда Симпсона на корабле, передразнивавшего чернокожих: «Spose Missus he fight black fellow he cry too mus!» Через какое-то время ей случилось зайти в Клуб за Джеффри, и она увидела, что черное пианино исчезло. На его месте стоял стол с букетом, вероятным произведением м-с Ралли.

Она ждала в ночи, прижав руки к лицу, чтобы не видеть колеблющегося света лампы. В ночи, когда все человеческие звуки умолкали, оставался лишь легкий, прерывистый рокот барабанов, и ей казалось, будто она слышит шум большой, похожей на море реки. Или же это было воспоминание о шуме волн в Сан-Ремо, в комнате с полуоткрытыми ставнями. Море ночью, когда было слишком жарко, чтобы спать. Она хотела показать Джеффри края, в которых родилась, Фьезоле на мягких холмах близ Флоренции. Она хорошо знала, что уже ничего там не найдет, никого, даже воспоминаний о своих отце и матери, которых никогда не знала. Быть может, Джеффри потому и выбрал ее, что она была одна и ей не надо было, как ему, отрекаться от своей семьи. Бабушка Аурелия, в Ливорно, в Генуе, всего лишь воспитала ее, а тетя Роза даже не была сестрой Аурелии, просто сварливая, озлобленная старая дева, с которой та делила свою жизнь. May встретила Джеффри Аллена весной 1935 года, в Ницце, когда он путешествовал, закончив учебу в Лондоне на инженера. Он был высокий, худощавый, романтичный, без денег и без семьи, как и она, потому что порвал со своими родителями. Она была без ума от него и последовала за ним в Италию, в Сан-Ремо, во Флоренцию. Ей исполнилось всего восемнадцать лет, но она уже привыкла все решать сама. Сама захотела ребенка, сразу же, только для себя, чтобы не оставаться больше в одиночестве, и ничего никому не сказала.

Это было хорошо — снова думать о том времени в ночной тишине. Она вспоминала, о чем он говорил тогда — как ему не терпится уехать в Египет, в Судан, добраться до Мероэ, пройти по следу его народа. Он говорил только об этом, о последнем нильском царстве, о чернокожей царице, которая прошла через пустыню до самого сердца Африки. Говорил так, словно ничто в реальном мире не имело значения, словно свет легенды блистал ярче зримого солнца.

В конце лета, когда ребенок уже рос в ее животе, они поженились. Аурелия дала разрешение — хорошо знала, что ничто не может помешать May. А Роза прошипела: «Porco inglese», потому что была завистлива, так и не сумев выйти замуж.

Джеффри Аллен сразу же уехал в Западную Африку, на реку Нигер. Он подал заявление на освободившееся место в компании «Юнайтед Африка» и был принят. Ему предстояло заниматься делами, покупать и продавать, но, главное, он смог бы осуществить свою мечту — подняться по течению времени до того места, где царица Мероэ основала новый город.

May хранила все его письма. Ее охватывала такая дрожь восторга, что она читала их вслух, одна в своей комнате в Ницце.

Шла война, в Испании, в Эритрее; мир охватило безумие, но ничто не имело значения. Джеффри был там, на берегу большой реки, собирался раскрыть тайну последней царицы Мероэ. Готовил переезд May, говорил: «Когда мы оба будем в Ониче…» Тетя Роза скрипела: «Porco inglese, сумасшедший! Вместо того чтобы приехать, заняться тобой! И ребенком, который вот-вот родится!» Ребенок родился в марте. May написала тогда длинное письмо, почти роман, чтобы все ему рассказать о родах, об имени, которое выбрала из-за Ирландии[22], о будущей жизни. Но ответ задерживался. Страна увязала в забастовках. Денег не хватало. О войне говорили всё больше и больше, на улицах Ниццы устраивали манифестации против евреев, газеты были полны ненависти.

Когда Италия вступила в войну, из Ниццы пришлось бежать, найти пристанище в горах, в Сен-Мартене. Из-за Джеффри надо было таиться, сменить фамилию. Говорили о лагерях для военнопленных, где содержались англичане, в Борго-Сан-Далмаццо.

Будущего больше не было. Только каждодневное молчание, поглощавшее историю. May думала о чернокожей царице Мероэ, о невозможном переходе через пустыню. Почему Джеффри не с ней?

Это были далекие, странные годы. Теперь May добралась до реки, приехала наконец в ту страну, о которой грезила так долго. И всё стало до ужаса заурядно. «Олливант», «Чанраи», «Юнайтед Африка» — неужели ради них стоило жить?

 

[19]Ойя — богиня реки Нигер.

[20]Разумеется, «Унесенные ветром».

[21]«Гимнопедии» и «Гносьенны» — произведения французского композитора Эрика Сати (1866–1925).

[22]В 1920-х годах в Ирландии с новой силой вспыхнула борьба за выход ее из Соединенного Королевства, которая увенчалась принятием в 1937 году конституции независимой Республики Ирландия. Финтан (Мудрый) — в ирландской мифологии прародитель, прибывший в Ирландию до Всемирного потопа с внучкой Ноя Кессаир.

Оглавление