Исповедь невидимки

— Так с вами это случилось?

— Как видите… Впрочем, это слово сюда не подходит…

Кубик принимал гостя. Только-только он вернулся из Варшавы, только успел побывать под душем после дороги и взяться варить кофе, как раздался телефонный звонок.

— С приездом, Виктор Александрович! — услышал он голос, слышанный уже дважды. — Надеюсь, у вас успехи? Другого ведь не может быть — я знаю вашу талантливую кисть. В Польше, я слышал, в это время жарко?

Это был Роман Савельевич, шеф-робот.

— Не мог бы я навестить вас сегодня? — продолжал он. — Знаю, знаю, вам не до меня, вы устали, у вас сотня телефонных звонков, но… У меня к вам не-от-лож-но-е дело. Так потерпите меня с полчаса хотя бы? Ну и ладно, тогда через час я буду у вас…

Кубик успел выпить кофе, сжевать высохший кусок сыра, найденный в холодильнике, немного постоять у окна, чтобы с помощью крыш, видных сверху, осмыслить свое возвращение домой.

Потом раздался резкий — так ему показалось — звонок в прихожей. Кубик отворил дверь и увидел… двух парней, стоявших у лифта. Один из них кивнул ему, оба вошли в лифт, лифт загудел и отправился вниз.

— Это мои ребята, — услышал он голос на пустой площадке. — Еще раз здравствуйте, Виктор Александрович. Можно войти?

Кубик машинально посторонился, почувствовал движение возле себя человека, входящего в прихожую, запах сигарного дыма, которым пропах пиджак, и дорогого одеколона.

— Да, да, — услышал он, — от меня остались только запах и голос. И, кажется, это надолго.

Кубик прошел в гостиную, показал рукой на кресло, не зная, где находится его гость. Но тот увидел его жест, кресло примялось.

— Не буду затевать светскую беседу, — раздался вслед за этим надтреснутый голос, — я пришел к вам пооткровенничать. Вы один знаете подноготную моей истории, может быть, вы знаете ВСЕ, но, в силу разных наших позиций, многого мне не расскажете. У вас есть право утаивать от меня секреты…

Кубик, слыша разговаривающую с ним пустоту, не знал, как себя вести, не знал, что происходит сейчас с его лицом, — ему даже хотелось взглянуть на себя в зеркало, чтобы привести лицо в должное выражение. Но каким должно быть лицо, когда разговариваешь с невидимкой?

— Так что с вами случилось? — спросил он.

— Ваш юный друг сказал, что я доигрался. Кажется, он прав. Я заигрался с невидимостью и доигрался. Может быть, виноват я сам, но меня не оставляет мысль, что это подстроено вами. Что скажете?

— Роман Савельевич, нас со Славиком не было поблизости, когда вы «работали» с невидяйкой.

С кресла послышался тяжелый вздох.

— Ваш приборчик больше не действует. Ни туда, как говорится, ни сюда. Он мертв. А я стал безнадежно невидим.

Славик сказал мне, что другого у вас нет и повторил то, что вы говорили мне о его происхождении. Что он с другой планеты. Мои люди — а это, надо вам сказать, классные специалисты — смотрели его и подтвердили: металл оболочки не наш, экран не поддается анализу, начинка, преломитель — далекие, кажется, от наших самых последних находок. Нам до этого еще шагать и шагать.

Другими словами, выхода у меня пока нет. Так?

Кубик только развел руками. Он стоял перед пустым креслом и разговаривал с ним — и моментами художнику казалось, что он еще не пришел в себя после Варшавы, многих встреч там, после дороги.

Голос из пустого кресла только добавлял ощущения нереальности.

— А теперь я, как и обещал, пооткровенничаю с вами… — кресло заскрипело: невидимый гость искал положение поудобнее.

— Когда я был видимым, у меня были кое-какие цели, вам о них знать необязательно… Но став невидимым — может быть, навсегда, — я потерял былую (армейскую, я ведь бывший военный) четкость мышления, мысли мои стали растекаться, я начал вдруг фантазировать — глупейшее, надо сказать, состояние.

Теперь, фантазирую я, я могу осуществлять самые нелепые человеческие желания. Приглашаю вас улыбнуться… Я могу зайти в апартаменты короля Испании Хуана Карлоса… Могу, взяв в объятия Саддама Хусейна, вывести его, ставшего с моей помощью невидимым, на улицу… Представляете их удивление?.. Проникнуть в любую сокровищницу, насладиться видом богатств, выбрать и унести с собой…

Я могу безнаказанно убивать… кого угодно. Но это против моих правил: убийство вне войны не принесет мне ничего, кроме досады. Хотя, разумеется, кое-кого мне хочется иногда грохнуть…

Право, не знаю, что я могу еще…

Я, должно быть, первый человек, попавший в такую заварушку. Мировые писатели пробовали разобраться в психологии невидимок, которых сами изобрели, но каждый решал их судьбу по-своему и тоже, наверно, мучился догадками.

Один из них — помните, наверно? — предложил невидимке обмотать себя бинтами, надеть маску и перчатки… я примерил к себе этот вариант, он мне не подошел: я не хочу превращаться в огородное чучело!

Скажу вам вот что: мое новое мышление, мышление невидимки, в пути — и я не знаю, какая неожиданная мысль придет мне в голову завтра. Я стал растекаться мыслью, прежде четкой и ясной, как стук винтовочного затвора.

Может быть, я отправлюсь в путешествие, возможно, натворю дел — вы узнаете об этом из телевизионных новостей или из газет. Не исключено, что затихну, не исключено, что покончу с собой. Может быть, покуролесив, я засяду за книгу «Приключения невидимки» — видите, сколько у меня всяких откровенно дурацких желаний?

Я, признаться вам, боюсь своей завтрашней мысли: я могу ведь стать и опасным для человечества. Я могу стать очень крупным злодеем, а злодеи… ну, это другая тема…

Кресло снова заскрипело.

— Я закурю, можно? Дым моей сигары поможет вам получше меня представить, а то, я вижу, вам не по себе.

Раздался щелчок, в котором Кубик узнал зажигалку, он увидел огонек. Невидимость «разрешала» существовать огню. И дыму: тот обогнул нос, чуть задержался на бровях, обрисовал уши… Художнику в самом деле стало легче. А Голос продолжил исповедь:

— Вы еще не догадались, зачем я к вам пришел? И не догадаетесь. Я говорил вам о земных сокровищах, которые я могу теперь видеть и обладать любым из них. Но есть один… «предмет», который я хотел бы видеть больше всего. Больше, чем золото инков, чем алмаз Кохинор, который зовут Горой света, он, как известно, находится в английской короне… Еще не догадались, о чем я?

Больше всего на свете — и это желание не проходит в отличие от других — я сейчас хочу видеть… себя. Нет, не оттого, что я так уж себя люблю… совсем не оттого! Просто я, оказывается, настолько привык к утренним встречам с собой в зеркале ванной комнаты, что не могу без них. И проснувшись, я должен убедиться, что я — вот он. Помятый, старый, морщинистый, но живой. Привык я и к мимолетным встречам, опять же в зеркале, в течение дня, когда проверяю, тот ли я, каким представлялся только что другим — подчиненным, соперникам, товарищам по бизнесу: уверенный, жесткий, умный… Короче, друг мой, мое существование подтверждается, как это ни странно, наличием моего лица в зеркале. И если, моя руки, я вижу вместо него холодный белый кафель туалета — я теряюсь, по мне прокатывается волна ужаса: ГДЕ Я?! Это паникует первобытная часть моего сознания. Она не может смириться с отсутствием рук, плеч, лица… Меня вдруг охватывает слабость, с которой даже я, бывший вояка, не могу справиться. А вслед за слабостью приходят вовсе уж странные мысли и ощущения — все-таки человеческое сознание — достаточно хрупкая вещь…

Повторю вам главное — мое существование подтверждается, как это ни странно, наличием моего лица в зеркале…

Знаете, зачем я к вам пришел?

Кубик все так же стоял напротив пустого кресла и не знал, что сейчас творится с его лицом, как он выглядит; исповедь шефа-робота казалась ему временами бредом сумасшедшего.

— Так знаете, зачем я к вам пришел? К талантливому живописцу, к живописцу, который видел меня совсем недавно и, конечно, запечатлел, выразимся так, мое лицо в своей художнической памяти.

— Да? — спросил, моргая, Кубик. Догадка, однако, была почти уже готова.

— Оказалось, что у меня нет ни одной приличной фотографии — мой бизнес, — слово было как бы кавычках, — не нуждался в них, а портрета я за недосугом так никому и не заказал. Все откладывал. Вы не могли бы написать по памяти мой портрет?

На миг перед Кубиком предстало лицо шефа-робота, какое он видел, когда тот представился ему меценатом. Он увидел его сейчас ясно, до последней морщинки, словно гость на мгновение потерял свою невидимость.

— Пожалуй, я могу это сделать, — сказал он и прикрыл глаза, словно щелкая затвором фотоаппарата, дабы оставить в себе снимок.

— Мое лицо мне необходимо, — настойчиво продолжал Голос. — Напишите его, каким видели: с желтой кожей щек, сетью морщин, тусклыми глазами, шрамом на лбу — я знаю себя, лгать мне не надо. И пусть оно будет жестким — это самое привычное для меня выражение. Я вновь его увижу — и воспряну. Пусть частично, пусть портрет действует только на первобытную часть моего сознания, но я знаю, что, видя свое лицо несколько раз в день, мне будет легче верить в то, что я есть… И в голову тогда не будет лезть всякая чушь…

— Хорошо, Роман Савельевич, — сказал Кубик. — Уже завтра — сегодня я буду приходить в себя после поездки — уже завтра я возьмусь за кисть.

— А мне, — с горькой усмешкой бросил Голос, — не надо будет даже присутствовать на сеансах. О гонораре не беспокойтесь, я заплачу хорошо. Итак, мы договорились?

— Завтра я возьмусь за кисть, — повторил Кубик.

На круглом стеклянном столике, заметил он, появилась пачка зеленых купюр.

— Это задаток, — услышал художник. — Да и вы ведь поиздержались в Варшаве.

Судя по тому, как вытянулось сидение кресла, гость встал. Кубик почувствовал в своей руке холодную ладонь, чуть пожавшую ее. Послышались твердые шаги, направлявшиеся в прихожую. Дверь Роман Савельевич отворил сам. На площадке, возле лифта, Кубик увидел двоих парней, оба курили. Один из них нажал на кнопку лифта.

— Желаю вам удачи, — сказал Голос.

— До свидания, Роман Савельевич, — ответил Кубик.

Вернувшись в гостиную, художник первым делом глянул на столик; нет, пачка зеленых банкнот не исчезла; в комнате пахло дымом хорошей сигары. И все равно он подошел к окну и долго-долго смотрел на бесконечные разновысокие крыши пониже его этажа, на вентиляционные трубы и антенны.

Оглавление