Глава 14

Талиг. Надоры

Талиг. Оллария

Талиг. Валмон

400 год К.С. 15-й — 16-й день Летних Волн

1

Марсель ненавидел гвоздь в сапоге и шел. Окажись с сапогом все в порядке, виконт все равно бы сейчас что-нибудь ненавидел, но гвоздь был, как была и дорога, которую следовало осилить с расковырянной пяткой, двумя шпагами и в одиночестве. Ненависть и дорога временно облегчают жизнь, хотя и не украшают.

Он дошел, когда солнце упало за словно бы вспыхнувшие деревья. Древняя стена торчала там, где ее оставили, ехидно намекая, что, сколько ни бегай по собственным следам, никого не вернешь. Оставшийся без маршала капитан намек понял, только не скакать же в темноте по хоть и паршивым, но горам! Что ж, придется ночевать… Марсель развязал мешок, убедился в наличии плаща и огнива, но тратить последний свет на пошлый сбор хвороста не стал — не хотелось, как и сидеть на месте. За какими-то кошками виконт поднялся к руинам, с чувством глубочайшего отвращения обошел их кругом и наткнулся на следы сапог для верховой езды, причем те, кто их оставил, вряд ли были современниками Манлия.

Стекая с камней, на мелочи внимания не обращаешь, но сейчас Валме стало почти любопытно. Прикинув, где поблизости можно оставить коней, виконт отправился на поиски и ничего не обнаружил. Конечно, под защитой кладки следы держатся дольше, и все равно Марселю казалось, что непонятные кавалеристы заявились к развалинам без лошадей, а значит, либо отсюда не столь далеко до тракта, либо не обошлось без кого-то вроде Зои.

«Холодные» шляются по дурным и глупым смертям, то есть не по самим смертям, а по местам, где какой-нибудь дурак или подлец убил или испустил дух, отчего получилась дырка, в которую можно и самому пролезть, и «горячего» протащить. Так почему бы не позвать, вдруг услышат?

Место, где они с Рокэ целовали руку выходцу, Марсель нашел сразу, вежливо постучал по замшелым камням и негромко окликнул:

— Капитан Зоя Гастаки, вы здесь?

Отозвалась какая-то ворона: села на ближайшее дерево и кокетливо заорала. Спорить с птичкой виконт не стал, зайдет солнце — сама заткнется. Перетащив мешок поближе к стене, Марсель достал флягу и оставшуюся провизию. Сжевал половину, запил варастийской касерой и долго сидел, глядя на вскарабкивающийся на небо молоденький месяц и пытаясь из каменного скрежета и брошенной на можжевеловый куст шпаги собрать хоть какие-то стихи. Когда стальной лунный коготок завис над самой стеной, виконт поправил шейный платок и снова позвал Зою.

Ответа не было, но не было и полуночи.

2

Клемент обожрался и надулся за это на свое печенье. Покинутая еда страдала в одиночестве, а его крысейшество, оседлав плечо Робера, то и дело вмешивался в разговор с Карвалем. Невеселый разговор.

— Я согласен, — подвел итог Эпинэ, — барсинцев пора из города убирать, но не в Барсину… Клемент, да уймись же ты наконец!..

— Но его крысейшество здоров? — Карваль протянул крысу палец, тот… окрысился.

— Он даже слишком здоров. — Робер стянул Клемента с плеча и поднес к лицу. — Ревнуешь? Чует, когда я собираюсь к… уезжать.

— Я вас провожу, — решил заботливый Карваль. — Мне все равно по пути.

Никола врал, но уличить его во вранье можно было, лишь отправившись в противоположную от Капуль-Гизайлей сторону, Робер же лишний час терять не хотел. Этим вечером его тянуло к Марианне с особенной силой, а договорить можно и по дороге. Иноходец предпринял несколько попыток водворить Клемента в корзинку с отринутым печеньем, но крыс взбунтовался. Он щелкал зубами, изворачивался, верещал, а будучи отпущен, скатывался со стола и семенил за Робером, пока тот не смирился и не сунул ревнивца за пазуху.

— Боюсь представить, что скажет госпожа баронесса, — улыбнулся Карваль. Последнее время он старательно заучивал и применял чужие шутки — учился легкости в разговоре. По совету графини Савиньяк, надо думать.

— Ничего страшного, — подыграл, несмотря на захватывающую душу пустоту, Эпинэ, — вот за Эвро и барона я не поручусь…

Становившийся с каждой поездкой все более родным дом ждал, и Робер спустился по лестнице почти бегом, предвкушая даже не поцелуи — улыбку, которой его скоро встретят. Входя к Марианне, Эпинэ сбрасывал с сердца тяжесть, словно жесткий обледеневший плащ, так будет и сегодня. Не жди во дворе охрана, он бы помчался на заветную улицу галопом, но Проэмперадору Олларии нужен эскорт, в самом деле нужен, как бы от этого ни тошнило.

Дракко и недавно появившийся у Карваля вороной полумориск напряженно всматривались в открытые ворота, не забывая злобно коситься друг на друга. Шумно втягивая воздух и временами всхрапывая, жеребцы красноречиво прижимали уши. Назревала дуэль. Вороной коротко взвизгнул, крутанулся, попытавшись отбить по соседу с двух задних сразу. Дракко увернулся и, наклонив голову, надвинулся на бретера, но того уже ухватил под уздцы Карваль.

— Почему бы тебе не брать Сону? — предложил Робер, когда они миновали церковь Святой Мартины — той самой… — С Дракко они ладят, а красотку так и так надо проминать.

— Монсеньор, я не хотел бы выглядеть мародером. На Соне ездил Окделл, и она слишком приметна. Судьбу этой кобылы, на мой взгляд, должен решить герцог Алва. Вы говорили, что барсинцев нельзя переводить назад в Барсину…

— Тут мы их держим за шкирку, — объяснил Проэмперадор, — там они почувствуют себя хозяевами и пустятся во все тяжкие. Нам придется либо закрывать на это глаза, либо в конце концов брать город штурмом. Я этого не хочу.

— А я этого и не предлагаю, — удивился Никола. — Халлоран давно советует ублюдков разоружить и запереть в каком-нибудь аббатстве. Потом тех, что поприличней, распихаем по разным казармам. С надорцами прошло как по маслу…

— Кто станет отделять ужей от гадюк? Лично я не возьмусь.

— Крупных гадюк знают ребята Халлорана.

— Не уверен, что всех. А о горожанах ты подумал?

— Они только рады будут.

— Не только. Никола, в узде надо держать не только гарнизон. Сегодня приходил мэтр Инголс, он встревожен тем, что мы наказываем солдат и щадим жителей доброго города Олларии. Мэтр говорит, что правосудие должно быть ызаргом, жрущим любую падаль. Без разбора, а мы, кто бы ни затеял драку, спрашиваем только с вояк. Даже после истории с парнями Халлорана!

— Монсеньор, вы это мне говорите?!

— Я это говорю нам. Разгонять барсинцев будем после того, как примерно накажем хотя бы дюжину горожан. Разумеется, за дело. Ты докладывал про каких-то мошенников…

— Один суконщик пытался всучить нам гнилье. Если вы не возражаете, утром он будет в Багерлее…

Дракко шарахнулся, да так, что Робер потерял стремя. Конь не баловал и не дурил — он в самом деле боялся, и отнюдь не вороного, который тоже был не в порядке.

— Монсеньор, может быть, объедем?

— Пожалуй. — Робер потрепал жеребца по напряженной подрагивающей шее. — Дурашка, успокойся… Все хорошо… Никого нет…

Дракко всхрапнул и пошел боком, всем своим видом говоря: «Нет, есть, есть, есть! Это ты ничего не замечаешь, а там враги!»

Как нарочно, у самых копыт что-то зашуршало. Крыса… Несколько! Почуявший соплеменников Клемент попытался высунуться, пришлось запихивать паршивца назад, но его крысейшество не унимался. Он рвался к собратьям, и собратьев этих было в избытке. Не обращая на всадников с факелами ни малейшего внимания, крысы выскакивали на мостовую и шустро семенили по тихой темной улочке.

— Лошади не хотят, — Никола едва сдерживал осаживающего вороного, — а эти… Будто медом им намазали.

Робер промолчал, оглаживая дрожащего жеребца. Улица еще спала, но тревожно: в окнах начинали мелькать огоньки, где-то завыла собака и, будто в ответ, завизжала женщина. Первая из многих. Крыс становилось все больше. Обычно жмущиеся к стенам, сегодня они предпочитали середину мостовой, зато на деревьях, окнах, оградах вспыхивали желтые и зеленые искры — это провожали уходящую добычу кошки.

— Надо проверить, — решился Никола и окликнул: — Дювье! Со мной.

— Надо. Кто-нибудь, — распорядился Эпинэ, — подержите лошадей.

Кони видят в конце улице кого-то страшного, голодного и хищного, а кого видят крысы? Нохских монахов? Щербатую девчонку? А хоть бы и ее!

— Монсеньор, зачем вам…

— Я должен увидеть сам, — буркнул Робер, принуждая себя спешиться. В Агарисе он не боялся, просто смотрел с высоты трактирных ворот на затопленную чужой жизнью улицу, а крысы шли, шли, шли… Городом, которого больше нет.

Эпинэ разжал пальцы лишь на мгновенье, но Клементу хватило. Его крысейшество обошелся без прощаний. Почти белая шкурка мелькнула и растворилась в ночи и в толпе собратьев.

— Клемент!.. Клемент!!! — Плохо соображая, что творит, Робер бросился вдогонку, но он был человеком, в крайнем случае — Иноходцем, а не котом. Да и сможет ли кот отыскать в таком скопище одного-единственного седого старого крыса?

Шустрые серые тени катились впереди, сбоку, позади, в освещенной плохонькой луной ночи они были одинаковы, как одинаковы дождевые капли; они сливались в струйки, в ручейки, в поток, текущий по улице Святой Октавии. Прочь из становящегося невыносимым города! В Агарисе было так же… Агарис простоял без крыс больше двух лет…

— Клемент!!!

Если выхваченный на мгновенье фонарем светлый комочек и был его крысейшеством, то возвращаться он не собирался. Пробыв от исхода до исхода с человеком, крыс возвращался к своему племени. Наверное, так было нужно, только хватит ли у старичка сил дойти?

— Монсеньор, я правильно понимаю?

— Да… Клемент ушел, — отрывисто подтвердил Робер. — Никола, хотите увидеть крысью матерь?

— Не слишком, Монсеньор, но если это нужно…

— Нужно. Возвращаемся к лошадям.

Они настигли крыс у ворот Роз. Кони при виде покрытой серым шевелящимся ковром Мытной обезумели, и Робер, бросив кому-то поводья, пошел дальше пешком. Он все равно бы спешился, потому что где-то там был Клемент, который мог узнать и передумать… Крысы не замечали человека, они плескались о стены и ворота, словно стали озером. Наверное, под воротами была щель, а в стене — водостоки. Наверное, сквозь них сочились тоненькие живые струйки, но озеро не вычерпаешь ни ложкой, ни ведром…

В караулке горел огонь и было тихо: солдаты при виде крыс не визжат. Эпинэ поднялся на две показавшиеся странно пустыми ступени, постучал и только тогда осознал, что за ним все это время шли двое. Никола и Дювье. Стало легче.

— Кто… идет? — Голос за дверью был громок и неуверен.

— Проэмперадор Олларии.

Открыли. Десяток перекошенных, растерянных рож и жмущаяся к людским ногам насмерть перепуганная псина. Кажется, гончак.

— Где начальник караула? — хмуро начал Никола. — Кто снял наружный пост?

— Это терпит. — Робер положил руку на плечо никакого не генерала и не барона, а пожизненного капитана замка Эпинэ и своего брата. — Приказываю: открыть ворота. Олларии крысы… не нужны!

3

Бугая в сапогах с белыми отворотами Марсель вспомнил сразу. Господин ментор Свин Арамона, коему унар Марсель посвятил немало ронделей, изящных по форме, но не по содержанию. Несмотря на кромешную тьму и широкополую шляпу, Валме видел круглую усатую рожу так, будто на нее направили фонарь. Тени при такой луне не будет ни у кого, но откуда бы здесь в такую пору взяться «горячему»?

— Доброй ночи, господин Арамона, — вежливо поздоровался виконт. — Я правильно понял, что вы… м-м-м… остыли?

— Ха! — громыхнул Свин. — Ты!

— Я давно не унар, — с достоинством напомнил Валме, — так что давайте на «вы». Я хотел бы видеть капитана Гастаки, вы мне не поможете?

— У тебя не может быть дел с нами. У тебя не может быть дел с Ней!

— Это у нее были дела с нами, — приврал Марсель, хотя Зоя явилась к Рокэ, то есть за Рокэ. Дура! — Я здесь по ее приглашению, и мне не улыбается…

— Ей служу я! — взревел Арамона. Точно выходец! Будь живым, побагровел бы, он всегда багровел. — Никогда Она не изберет тебя и не подпустит к себе! Ты хуже чем горячий, и ты полон беспокойства…

— Боюсь, здесь какая-то путаница, — все еще вежливо предположил виконт, — и мы говорим о разных дамах. Мне нужна капитан Гастаки.

— Не пущу! Я капитан Арнольд Арамона, и я решаю и говорю: нет и никогда! Нечего ей соваться в ваши дела… Капитан… Ха! Обрезала патлы — и туда же!.. Зачем обрезала? Женщине волосики нужны для красы и чтоб ухватить, если что…

— Ты? Ты меня схватишь? — Не будь Зоя «холодной», Валме сказал бы, что от нее летят искры. — Ты меня не пустишь?! Да что ты понимаешь…

— Крупиночка ты моя, — прошелестел покойный ментор, — ну что ты так сразу? Ну не хочу я тебя пускать к нему, не наше же дело… Боюсь я за мою малышеньку стриженую… Она и то отступилась, так зачем тебе головонькой своей любименькой рисковать? Что мы от них видели, кроме обид и унижений? Не ценили нас, не уважали, не понимали… Кто нас любил, скажи, кто?! Теперь за ними идут, так им и надо!

— Нет! — Зоя воздвиглась у стены, расставив ноги, будто на палубе. — Зачем им холод раньше срока? Это несправедливо, этого не будет! Оно больше не ищет и не хочет, оно иссякло, все остаются, все будут… Они успеют закрепить паруса, а ты пойдешь за малявкой и заберешь ее.

— Не пойду! — мотнул башкой Свин. — Нет у меня больше доченьки, моей малюсеньки, из-за тебя нет… Не пошла б ты к тревоге, вернулась бы ко мне крохотулечка моя, погуляла б и вернулась, а теперь все! Не взять мне мою кровинушку на ручки, не прижать к себе! Была у меня доченька, стала Королева, и нужен ей только Король и города, так хоть ты меня не бросай. Лунам больше не сойтись, Королю не прийти. Когда иссякнут колодцы, у нас будет много дел, а сейчас тихо, только ты и я… Нам никто не нужен… Мы отдохнем… Мы отдохнем…

Арамона бормотал, Зоя млела, Марсель пытался понять, но и живых-то супругов не всегда разберешь, а уж этих… Виконт возвел очи горе: ночь, если он не запутался в звездах, подползала к рассвету, и кому-то вместо Рокэ надо было ругаться теперь уже с единственным регентом, доводить до конца войны, вышибать морисков…

Зоя колыхнула огромной грудью, словно вздохнула. Сейчас сбегут, кошки б их задрали. И что?!

— Вы куда? — зло бросил выходцам Валме. — Капитан Гастаки, раз уж по вашей милости Талиг остался без Первого маршала, не будете ли вы столь любезны…

— Что? — Оттолкнув Арамону, Зоя знакомо топнула ногой и застыла, будто принюхиваясь. — Все не так… Почему?!

Ей «не так», а самому Алве в его дыре? А Бонифацию, будь он хоть четырежды женат, а Этери с Еленой? А Герарду?! Спасибо хоть Франческа не заплачет, а вот ее Эмиль…

— Его нет! — стонала, продолжая принюхиваться, Зоя. — Он остыл и сгинул, сударь… Он ушел не к нам…

— Он не наш, — хмуро подтвердил Арамона, вновь обхватив капитана Гастаки бледной толстой лапищей, — он никогда к нам не придет.

— Зачем он? — Зоя приникла к своему Арнольду. — Это плохо… Очень… Не исправить!

— Ха! Он там, где хотел. Идем.

— Алва, может, и там, где хотел, — Марсель топнул ногой не хуже выходца, — но я-то здесь, и я этого не хочу! Отведите меня…

Куда? Здравый смысл подсказывал — в Хандаву, но сказать про Алву Бонифацию Марсель не мог. Дамам — ладно, переживут, а вот епископ…

— Я хочу в Валмон, а дорога найдется. Не могли же мои предки никого там не прикончить!

— Хорошо, — неожиданно быстро согласилась Зоя и протянула руку. Прошлый раз Марсель держался за Алву, прошлый раз Алва еще был…

— К вашим услугам, сударыня. — Все-таки это похоже на батюшкино лакомство, значит, смерть всего лишь сыр, а сыр — это смерть, которую нарезают особым ножом и выходит Рожа. Она смеется и шмякается, потому что убить легче, чем отвадить, не причинив вреда. Папенька слишком стар и болен, чтобы прогонять, он просто ударит; зная, как и куда, убить проще, чем не убить… Какое странное место, в нем все знакомо и все наоборот. Кто-то, взмахнув руками, валится в черные мохнатые заросли, кто-то нагибается и смотрит, убирает клинок в трость, качает головой… Почему отец стал левшой, и откуда на левом флигеле взялся флюгер? Вот холод, тот взялся из смерти, потому сыр и холоден и все дороги ведут к нему, значит, камни шли не в Олларию… Значит, ошибка… Ошибся Рокэ, ошиблась Зоя, ошиблась дыра, только Рожа не ошибается, потому что не думает, только смотрит…

— Ха! — звучит со всех сторон. — Ты!

Холод сталкивается с теплом, левша, флюгер и мертвец растекаются дождем по синему ночному стеклу. Утром было иначе, то есть именно что не было: ни дорог, ни тебя — сплошное бестелесное похмелье, но уж лучше оно, чем память о разом омертвевших валунах и нахлынувшей пустоте.

— Весьма вам признателен, капитан…

Зоя решила помочь, Рокэ сделал, что сделал, значит, был с ней согласен, а Марселя Валме спросить забыли. Свинство вообще-то, только кто из этих… спасителей отечеств и миров не свинья по отношенью к друзьям?

— Капитан Гастаки!.. Капитан Арамона…

Удрали, и кошки их знают, явятся ли снова… В набитый сырой гнилью нос ворвался цветочный аромат, пьяно — все-таки пьяно! — качнулась и замерла громада дома. На правом флигеле гонится за утренней звездой флюгер-борзая, журчит фонтан, приветливо клонят головки заполонившие идеально круглую клумбу ранние астры. Валмон! Родимый и никуда не провалившийся.

— У, морковки, — поздоровался с астрами вернувшийся наследник, — ужо будет вам Мэгнус!

В голове тошнотворно гудело, а желудок свело так, словно кто-то вознамерился выдавить из виконта сок. В довершение всего пробудился и взялся за старое гвоздь, он еще не понял, что затыкать дырку в душе ему больше не придется, для этого куда лучше подойдут казароны, дриксы и прочая дрянь…

Это очень печально, — пропел под нос бывший офицер для особых поручений при особе Первого маршала Талига, — так вернуться домой, но долги соберано запишите за мной…

Поручения, правда, не было, но особым оно точно являлось. Марсель закинул сапог в идеальную клумбу и, не слишком торопясь, захромал к дому. Гвоздь сделал свое дело, гвоздь был вышвырнут.

Оглавление