Глава 2 ЗЕЛЁНЫЙ ВИНОГРАД

В давние времена здесь был постоялый двор для заезжих даймё и прочих важных господ. Даже теперь гостиница «Дзёсюя» оставалась лучшей во всей округе. Здесь всегда останавливались видные люди. Сейчас в комнате на втором этаже за доской для игры в го[21] сидели два постояльца. Шторы из зелёного бамбука были подняты, и в комнату врывался прохладный ветерок. На почётном месте восседал главный секретарь префектуральной управы Фукусимы господин Юкитомо Сиракава, напротив — его помощник и подчинённый Оно.

Сиракава считался правой рукой губернатора Митиаки Кавасимы, прозванного в народе Дьяволом. Кавасима был одним из самых влиятельных людей, что стояли за правительством «бакуфу»[22]. В родной префектуре он вызывал такой ужас, что при одном его имени умолкали плачущие дети. В последнее время он возглавил жестокую борьбу с поднимавшим голову Движением за свободу и права человека — «Дзию минкэн ундо»[23].

Сиракава был худ, настолько худ, что его длинная шея буквально болталась в свободно распахнутом вороте летнего полотняного кимоно. Породистый, с горбинкой нос рельефно выделялся на тонком удлинённом лице. Притворно-добродушные глаза временами вспыхивали огнём такого неукротимого бешенства, что становилось ясно — Сиракава маниакально одержим и опасен. И всё же сторонний человек вряд ли бы смог распознать в сём импозантном немолодом господине ближайшего соратника дьявола-губернатора.

— Запаздывают… — заметил Оно, сгребая к себе чёрные шашки. Партия закончилась. Сиракава глубоко затянулся, пыхнув тонкой серебряной трубкой, потом ленивым жестом, не торопясь, вытащил из-за оби золотые часы и пробормотал себе под нос:

— Уже пять… Скоро должны подъехать. Я послал конюха, тот будет ждать на самом въезде в город, так что разминуться не должны…

Однако он не предложил Оно сыграть вторую партию, что говорило о владевшем им чудовищном напряжении. Оно послушно убрал доску для игры в го и придирчиво осмотрел татами[24] — нет ли под доской пыли: он прекрасно знал маниакальную чистоплотность своего господина.

Сиракава приехал в город накануне под предлогом делового визита в управу префектуры Тотиги, соседствовавшей с Фукусимой. На самом же деле цель поездки была совершенно иная — встретить жену и дочь, отсутствовавших больше трёх месяцев. Оно уже наслушался от сопровождавшего Сиракаву конюха, что дело тут не только в старой жене и малолетней дочери. Сиракава не поленился доехать до «Уцуномии» ещё по одной причине.

— Говорят, она просто изумительная красавица! — возбуждённо тараторил конюх. — Вообще-то… наш господин… он странный… Послать жену в Токио с подобным поручением… — Лицо у конюха было совершенно потрясённое.

До Оно и прежде доходили разные слухи о похождениях Сиракавы. Например, говорили, что сам губернатор посоветовал Сиракаве официально взять в дом наложницу или даже двух, если он «намерен продолжать в том же духе», что Сиракава собирается выкупить некую гейшу в каком-то городе Фукусимы, и многое другое. Однако отправить в столицу жену и поручить ей найти любовницу по своему вкусу… Это как-то чересчур. Трусоватый и малодушный Оно придерживался традиционных устоев, так что новость потрясла его до глубины души. У него просто не укладывалось в голове, как могла чопорная госпожа Сиракава пойти на такое — и каково ей было бродить по огромному Токио, подыскивая мужу наложницу! Наверное, жёны таких великих людей, как господин Сиракава, тоже способны развить в себе необычайные дарования…

Под окном послышались крики подъехавших рикш. Потом раздался нестройный хор голосов, приветствовавших прибывших гостей. Топот ног по коридору…

— Кажется, они! — вскликнул Оно и трусцой направился к ведущей вниз лестнице.

Только спустя час Томо представила Сиракаве свежую, как бутон нетронутой розы, девушку. Её волосы были тщательно собраны в девичий пучок «тодзинмагэ».

— Позвольте представить Сугу. Я привезла её из Токио. Она будет помогать вам в работе, — церемонно произнесла Томо.

До этого Томо и Эцуко лишь коротко поприветствовали Сиракаву, после чего вернулись к ожидавшей их в коридоре Суге. Томо тотчас же отправила обеих девочек мыться. Потом усадила Сугу перед зеркалом и лично поправила растрепавшийся пучок и боковые локоны. Волосы Суги после ванны блестели, как лак. Гребень с трудом продирался сквозь густые пряди, и Томо вновь была ослеплена непорочной белизной чистого, без косметики лица в обрамлении блестящих, отливающих синевой волос. Это она выбрала Сугу, к тому же уплатила за неё изрядный выкуп родителям. А значит, она должна убедить супруга, который хорошо знает толк в женских прелестях, что совершила хорошую сделку и потратила деньги не зря. Прихорашивая и без того красивую Сугу, Томо с каким-то странным, непонятным ей самой чувством наблюдала за Эцуко, которая вертелась у зеркала, любуясь Сугой, как большой куклой, и беззаботно щебетала:

— Какие красивые украшения для волос, мамочка! Право же, они просто прелесть!

— Я мало на что гожусь, господин… Прошу простить меня за это, — пробормотала Суга слова приветствия, припав к полу в низком поклоне, — точь-в-точь, как наставляла её в Токио мать. Она съёжила плечики, обтянутые лиловым кимоно с подколотыми по росту рукавами. Её принесли в жертву на благо семьи, не объяснив ничего, кроме того, что отныне ей придётся верой и правдой служить дому Сиракава, — главным образом, господину. Вот только как именно, не уточнил никто. Не обмолвился даже словом.

— Помни, что ты должна повиноваться господину и не идти против его воли. Что бы ни случилось, — сурово наставляла её мать перед отъездом, так что сейчас Сугу больше всего страшила перспектива навлечь на себя гнев хозяина дома. Слава богам, за три дня совместной жизни в Киото она подружилась с дочкой хозяина. Да и сама хозяйка, несмотря на провинциальную сдержанность, оказалась совсем не злой. Так что оставалось главное — сам господин, который, как ей сказали, занимал какой-то очень важный пост в префектуре, — чуть ли не главный секретарь управы, второе лицо после самого губернатора… К тому же он намного старше своей жены… Суга дрожала от страха. Что если сейчас он бросится на неё с упрёками, закричит страшным голосом?! В Токио она могла бы сбежать домой, но здесь Фукусима, до Токио много десятков ри[25], и при одной только мысли об этом у Суги сердце уходило в пятки.

— Значит, тебя зовут Суга? Хорошее имя. А сколько тебе лет?

— Пятнадцать, господин.

Суга старательно выговаривала слова, держась изо всех сил. Но её по лицу было видно, что она вот-вот расплачется. Широко распахнутые глаза под чётко вылепленными веками казались неправдоподобно огромными, а слишком густые, словно подведённые брови разительно противоречили растерянному выражению лица, создавая обманчивое впечатление силы, и лицо Суги, освещённое желтоватым светом лампы, казалось странно контрастным, словно у актёра на сцене. Её красота невольно напомнила Сиракаве лицо прославленной куртизанки Имамурасаки, любовавшейся вечерней цветущей сливой в квартале Ёсивара[26] в окружении столь же прекрасных девушек её роскошной свиты. Это было яркое воспоминание далёкой юности…

— Наверное, тебе скучно в нашей глуши после шумного Токио?

— Нет, господин.

— А театр тебе нравится?

— Да, господин.

Тут Суга вся напряглась, не зная, правильно ли она ответила.

— Ты — как наша Томо, — засмеялся Сиракава. — У нас в Фукусиме тоже есть театр. Сейчас там, кажется, выступает заезжий актёр из Киото, Токидзо. Я свожу тебя посмотреть на него, когда мы приедем домой.

Хозяин был, похоже, в добром расположении духа. Однако даже ничего не значащая фраза таила для Суги скрытую угрозу, отдаваясь звоном в ушах.

Наконец господин пожелал доброй ночи и отпустил её восвояси. Только когда Суга в сопровождении Эцуко вышла в коридор, чудовищное напряжение спало.

— Я боюсь, она немного скрытная… — осторожно заметила Томо, проводив Сугу взглядом, и заглянула мужу в лицо. Глаз его были полуприкрыты, но в них угадывался какой-то тёмный отсвет, как от движения чёрного водоворота. Томо прекрасно знала это выражение глаз. Оно появлялось у Сиракавы всегда, когда он начинал подбираться к вожделенной добыче. Выражение это напомнило Томо не только её безмятежно-счастливую юность, но и бесчисленные горестные моменты, когда она беспомощно наблюдала, как загораются этим тёмным светом глаза супруга при появлении других женщин. У Томо всегда возникало омерзительное ощущение. У неё было такое чувство, будто её живую плоть пожирают могильные черви.

— Она тихая и послушная. Но это же хорошо! Вот и для Эцуко нашлась подружка…

В тоне Сиракавы сквозило деланное безразличие, однако его взгляд не отрывался от детских движений бёдер Суги, когда та, придерживая длинные рукава кимоно, резко встала и вышла из комнаты. Движения были точно такие же, как давным-давно у четырнадцатилетней Томо, которую мать Юкитомо пригласила «поиграть» к ним в дом. В них сквозило что-то почти мальчишеское, свидетельствующее о том, что Суга ещё не сознаёт своей привлекательности. При этом её лицо, плечи и грудь были уже по-женски округлы, и это открытие привело Сиракаву в ещё большее возбуждение. Он просил жену найти невинную девушку, которая прислуживала бы и хозяйке. Но сейчас ему даже стало неловко: уж слишком ревностно Томо выполнила данное ей поручение и нашла сокровище, превосходившее все ожидания, — бутон с плотно сжатыми лепестками.

— Говоришь, её родители держат лавочку упаковочных материалов?

— Да, в Кокутё. Прежде дела у них шли весьма недурно, но из-за негодяя-работника они почти разорились. Я беседовала с её матерью. Весьма приличная, добропорядочная женщина. — Тут Томо вдруг подумала, что пора сказать мужу об оставшейся части тех денег, что он вручил ей на расходы. Она потратила пятьсот иен на выкуп и на приданое для Суги. Часть суммы ушла на смотрины многочисленных гейш и учениц гейш, а также девиц из приличных семейств и полупрофессионалок, с которыми её сводили посредники до появления Суги, но даже при этом она сэкономила половину, если не больше. Сначала Томо намеревалась вручить деньги мужу, как только переступит порог. Теперь она вновь попыталась поговорить об этом, однако по какой-то необъяснимой причине слова точно в горле застряли, — и она опять ничего не сказала. Томо вся вспыхнула. Но Сиракава ничего не заметил и хлопнул в ладони, подзывая Оно.

— Оно-кун[27]! Неси сюда доску, а то мы не доиграли. Томо! Завтра рано вставать, так что тебе лучше выспаться на первом этаже.

Томо бросила косой взгляд на крепкую коротенькую фигуру Оно, который раскладывал посредине комнаты доску для игры в го, и встала. Опасный огонь, вспыхнувший в глазах мужа, придал ему новое, незнакомое обаяние, к тому же они не виделись целых три месяца… Однако супруг не призвал Томо к себе. Томо была ещё молода, едва за тридцать, и такое явное небрежение уязвило её не только морально, но и физически. Она и сама не могла бы сказать, что означает неистовый жар, пылавший в её груди, — жгучую ненависть или безумную страсть, — однако твёрдо решила не показывать слабости pi медленно прошествовала по коридору с бесстрастным, как маска театра Но, лицом…

Суге, выросшей в шумном Токио, Фукусима показалась почти пустыней, а магазины с полупустыми полками — нищенскими и безлюдными. Резиденция Сиракавы располагалась кварталах в шести от префектуральной управы, на улице Янаги Кодзи. В старину это была самурайская усадьба с длинным крытым въездом и боковыми пристройками, с высокими, как в храмах, верандами и огромными пустынными залами.

Через распахнутые настежь сёдзи[28] гардеробной виднелся сад, где росли персимоны, яблони, груши, виноград. Рядом буйно пестрели всеми оттенками зелени огород и поля.

Дома Томо ждало новое потрясение: за время её отсутствия к усадьбе пристроили крыло. Это был отдельный флигель с тремя комнатами, выходивший прямо в сад на солнечную, южную сторону, окружённый круговой верандой. Дом источал благоуханный аромат свежесрубленного кипариса. С главной усадьбой флигель соединяла крытая галерея.

— Плотники явились, как только госпожа уехала! — со странным выражением лица сообщила горничная Сэки. С ней Сиракаву тоже связывали не вполне формальные отношения, Сэки даже просила у Томо за это прощения.

Заглянув во флигель, Томо увидела следующую картину: посреди комнаты стояло новое зеркало на подставке из шелковичного дерева, на него была наброшена алая креповая накидка с кремовым узором. В соседней гардеробной в шесть татами красовался новый комод. У Томо даже глаза округлились.

— И постельные принадлежности тоже с иголочки! — негодующе заметила Сэки, раздвигая створки встроенного шкафа. Внутри, на верхней и нижней полках, на подстилках из шёлковых фуросики[29] цвета бледно-зелёных, едва распустившихся почек, с изысканным узором из виньеток, лежали два пухлых, свеженабитых ватой матраса, одно ватное одеяло и одно стёганое ночное кимоно из тиснёного золотисто-жёлтого шёлка в клетку. Рукава кимоно с пунцовым отливом были уютно сложены вместе.

— Это чья комната? — удивлённо спросила пришедшая с Томо Эцуко, повернув к матери своё белое, удлинённое личико.

— Твой отец построил новый флигель, чтобы работать здесь с деловыми бумагами, — резко ответила Томо. — А теперь ступай, милая!

Она словно гнала Эцуко прочь. Нет, она не должна допустить, чтобы этот кошмар, что угрожал погубить её жизнь, разрушил ещё и жизнь дочери! Однако для Эцуко беспредельное отчаяние матери выглядело иначе. Мать нужно бояться. И девочка вприпрыжку побежала по коридору — прочь от Томо. Она искала компанию поприятнее, например красивую Сугу, словно источавшую сладостный аромат.

— Прикажете постелить господину здесь прямо сегодня? — спросила Сэки, так и впиваясь глазами в Томо.

— А… Да, пожалуй.

— А Суге-сан? В соседней комнате?

— Пусть постелет себе сама.

Томо постаралась придать лицу безразличное выражение, однако при мысли о том, что в груди Сэки бушует точно такой же пожар, она невольно перевела глаза в сад. Её затопило чувство стыда.

В саду, в тени зубчатых зелёных листьев, под вьющимися виноградными лозами стояли Эцуко и Суга. Суга была одета в летнее юката с белым узором на тёмно-синем фоне. Она подняла кверху руку, видимо, по просьбе Эцуко, легонько касаясь свисавшей над её головой бледно-зелёной грозди. Солнечный свет, просачивавшийся сквозь увитую виноградной лозой шпалеру, придавал коже Суги нежный зеленоватый оттенок.

— Как же их можно есть — ведь они такие зелёные?

— Попробуй, очень вкусно! Это европейский сорт. Звонкий голосок Эцуко доносился очень чётко.

Суга сорвала гроздь и положила в рот похожую на зелёный сапфир ягоду.

— Ну что, сладко?.. Саженцы нам прислали с опытной сельскохозяйственной станции.

— Вправду сладко… Первый раз вижу сладкий зелёный виноград!

Радостно улыбаясь друг другу, девочки отрывали зелёные виноградины и отправляли их в свои коралловые ротики. Сейчас Суга, на людях такая взрослая и сдержанная, казалась невинным ребёнком, почти ровесницей Эцуко. Глядя на её чистое, беззаботно улыбающееся лицо, на расслабленные движения, Томо не могла избавиться от видения: ей мерещились спрятанные за створками фусума[30] жёлтые постельные принадлежности…

Это было подло. Это было дурно. Отдать девочку, которой впору в куклы играть, многоопытному, познавшему все пороки этого мира мужчине — старше её! Родители знали правду и поощрили сделку. Ведь если не Сиракава, то кто-то другой… Всё равно пришлось бы продать юную плоть Суги в обмен на благополучие семьи. Суга так непорочна и ослепительно красива, что была обречена с самого начала. Её всё равно продали бы — не сюда, так в другое место. В другие руки. Рано или поздно. Томо испытала невольное чувство вины за то, что пособничала мужу в чудовищном злодеянии. Всё её существо восставало против происходящего, словно желудок отказывался принимать мясо птицы, убитой на её глазах, — пусть даже убила её не она… Ну почему, почему ей приходится быть участницей этой жестокости, столь же подлой, как работорговля?!

Рассматривая прохладную кожу Суги, словно излучавшую белизну только что выпавшего снега, глядя в её чёрные, огромные, влажные, всегда широко распахнутые, словно от затаённой тревоги глаза, Томо испытывала странное чувство — невольную жалость к великолепному животному, которого ведут на заклание, и в то же время острую ненависть к сопернице, что в один прекрасный момент превратится в чудовище, пожрёт её мужа и ураганом промчится по дому, круша всё на своём пути…

На другой же день после их возвращения в Фукусиму в усадьбу зачастили торговцы из мануфактурного дома «Маруя». Почти каждый день они приходили с тюками тканей всех сортов и оттенков и раскладывали их в гостиной. Обычно они заявлялись под вечер, к возвращению Сиракавы из управы, и заваливали всю огромную гостиную отрезами, чтобы хозяин мог сам посмотреть и сделать выбор. Сиракава покупал ткани и для Томо с Эцуко тоже, однако главной его заботой была, конечно же, Суга. Он словно подбирал приданое для невесты, предусматривая всё, что может понадобиться юной жене. Летние и зимние официальные кимоно с фамильным гербом и пущенным по подолу рисунком, узорчатые двойные пояса на подкладке… Отрезы шёлкового газа, жатого шёлка… Драгоценное тончайшее полотно, шёлковый креп и даже алые нижние длинные кимоно. Суга ужасно смущалась из-за того, что к ней, обычной служанке, которая ничего ещё не умеет, относятся как к почётной гостье. Новые кимоно не радовали её, она скорее испытывала смутное беспокойство. Однако это лишь ещё сильнее разжигало затаённый огонь в глазах Сиракавы.

— Суга! Накинь на плечо вон тот отрез лилового газа и приложи поверх оби в горошек. А теперь отойди и покажись! — командовал он, и его впалые щёки розовели от приливающей крови, как в те минуты, когда он впадал в ярость. Суга повиновалась, робея. Заученным жестом дочери торговца, к тому же профессиональной танцовщицы, привыкшей носить сценические костюмы, она накидывала на плечи недошитое кимоно, потом повязывала оби и принимала соответствующую позу, яркая и ослепительная, как красавица с гравюр Кобаяси Киётика[31]. Сидевшие в зале торговцы из дома «Маруя» и домочадцы невольно вскрикивали от восхищения.

Больше всех восторгалась Эцуко, не отходившая от Суги ни на шаг. Белая и тонкая, изящная, словно юная цапля, Эцуко казалась ещё изысканней и утонченней, стоя рядом с нераспустившимся пионом — Сугой.

— Для Эцу возьмём белый отрез с узором из листьев хаги[32]. А к нему алый пояс, — заметил Сиракава, повернувшись к Томо.

Непривычная для Сиракавы оживлённость и отсутствие всякой стыдливости у застенчивой от природы Суги сказали Томо всё. Её супруг ещё не успел добраться до девочки. Для того чтобы завоевать столь юное существо, даже ему, похоже, требовалась особая тактика — не такая, которую он использовал, соблазняя гейш или служанок. Нарядить в роскошные одежды ребёнка из бедной семьи — это, возможно, и впрямь верный способ покорить девичье сердце… Наблюдая за мужем краешком глаза, Томо вдруг вспомнила, как Сиракава во время поездок присылал из провинции ей, тогда совсем юной жене, собственноручно выбранные украшения для причёсок и кимоно.

Сиракава слов на ветер не бросал. Пообещал Суге сводить её в театр — и слово сдержал. Почти каждый вечер в лучших ложах единственного в Фукусиме театра «Титосэдза» восседала женская половина семьи Сиракава — Томо, Эцуко, Суга и несколько служанок. Суга в летнем кимоно с пунцово-кремовой в белый горошек жатой лентой поверх оби бросалась в глаза даже среди расфранчённых дам, переполнявших зал, и актёры в гримёрной только и обсуждали, что её прелести: «Говорят, это молодая жена господина главного секретаря, он недавно привёз её в Фукусиму. Какая красотка!.. Вы только взгляните на её лицо — точь-в-точь как у старинных красавиц с картин «осиэ»![33]»

Активисты Либеральной партии, считавшие Сиракаву своим заклятым врагом, при виде Суги приходили в неистовство. Ещё бы, ведь это Сиракава разгонял их подпольные сборища и бросал в тюрьму главарей движения! «Такие подонки лишают народ элементарных человеческих прав, а сами осыпают роскошью продажных девок! Позор для страны!» — бесновались они. Но ни Суга, ни Эцуко, разумеется, не замечали устремлённых на них горящих ненавистью глаз. Томо же безоговорочно верила словам собственного мужа и жены губернатора: те, кто бунтует против власти чиновников, которым сам император своим высочайшим указом повелел денно и нощно печься о благе государства, — это подонки; они мутят народ бреднями о «правах человека» и заслуживают такого же строгого наказания, как разбойники и поджигатели. Воля императора и чиновников была для неё законом, точно так же как впитанная с молоком матери мораль: жена да повинуется мужу и господину своему, сколь бы абсурдны ни были его приказания. Томо родилась в глухой провинции Кюсю в конце правления «бакуфу» и едва умела читать и писать, так что этот кодекс был для неё своего рода щитом от житейских бурь и невзгод.

В театре каждый вечер давали новую пьесу. Однажды, как только они вошли в ложу, Эцуко начала хныкать, что ей страшно. На сей раз пьеса была про привидения — «Ужасное происшествие в Ёцуя»[34]. На сцене то и дело гас свет и раздавались таинственные скрипы и звуки. Пьеса «Происшествие в Ёцуя» имела бешеный успех у любителей ужасов, и потому её частенько ставили в летний сезон[35].

— Не бойтесь, госпожа, — успокаивала Эцуко Суга, — как только появится привидение, мы с вами вместе зажмуримся!

Как ни странно, Суга была совершенно спокойна и не отрывала глаз от сцены. А в Суге есть стержень, подумалось Томо. Девчонка-то не робкого десятка…

После пролога и сцены в храме богини Каннон, вслед за убийством отца героини О-Ива начиналась любимая Томо часть спектакля: служанка Иэмона — мужа главной героини — расчёсывала О-Ива волосы. Пряди выпадали одна за другой. Томо так увлеклась пьесой, что даже перестала смотреть по сторонам.

На сцене на фоне желтовато-зелёной москитной сетки сидела несчастная О-Ива, прижимавшая к груди младенца. Её измождённое лицо было всё ещё прекрасно, хотя недавние роды были слишком тяжёлыми. О-Ива жалобно роптала на свою несчастную долю: пошатнулось здоровье и охладел супруг. Она без конца твердила о том, как ей хочется перед смертью увидеться с младшей сестрицей, чтобы отдать ей подарок покойной матушки — гребень. Иэмон увлёкся другой девушкой, жившей по соседству, и мечтал поскорее избавиться от надоевшей жены. Родня соседки послала О-Ива якобы чудодейственное снадобье, на самом же деле — отраву. Яд должен был обезобразить её, чтобы Иэмон не терзался сожалениями, бросив жену. О-Ива доверчиво приняла подарок и, не чуя подвоха, каждый день с благодарностью пила яд. Томо смотрела на сцену с душевной мукой, несколько раз она даже зажмурилась, чтобы унять пульсировавшую в висках кровь. Ей была так понятна и так знакома наивная доверчивость героини, безжалостно преданной самыми близкими людьми… Любовь, достигнув своего апогея, охладевала, катясь к неизбежному концу — к ледяному аду. Как легко угадывалось сходство О-Умэ, укравшей у жены Иэмона, с наложницей Сугой, как был похож холодный, жестокий, но такой привлекательный Иэмон на её Юкитомо!.. А сама О-Ива, после чудовищного предательства превратившаяся в мстительного духа зла, напоминала Томо… Томо не отрывала от сцены глаз. Жуткие эпизоды мести О-Ива следовали одна за другой. Эцуко всё дрожала от страха и словно в шутку закрывала ладошками глаза, а потом отключилась от происходящего и уснула, уткнувшись лицом в колени Суги. Томо пришлось нести на руках её обмякшее, отяжелевшее тельце до коляски рикши.

Вечерний летний бриз продувал занавески коляски. Томо, не отрываясь, смотрела на безмятежно спавшую дочь, на её маленькую, словно кукольную, головку с детской причёской-пучком, на такие правильные, изящные черты лица. Ей вдруг вспомнился старший сын Митимаса, живший в деревне, в доме родителей Томо. Нет, она не должна пойти по стопам О-Ива! Ей грозит безумие в сотни раз страшнее, чудовищней, — но она ещё крепче прижмёт к себе Эцуко, прикрываясь ею, словно святыми угодниками. Ибо, если она впадёт в безумие, что станет с её детьми?..

В присутствии Сэки Томо, чтобы не уронить достоинства, приняла всё как должное и с маниакальным упорством каждый вечер, как и прежде, стелила мужу в собственной комнате — на всякий случай. Стелила сама, отпустив на ночь служанок, и сама же убирала на рассвете постельные принадлежности в шкаф. Однако из ночи в ночь постель мужа оставалась пустой и холодной.

Но однажды Сиракава вернулся домой непривычно поздно и, не заходя в новый флигель, прямиком направился в комнату Томо.

— Отошли служанок спать… И подай мне сакэ! — рявкнул он.

Глаза у Сиракавы налились кровью, на виске пульсировала синяя жилка. Вообще Сиракава сакэ не любил, так что такая просьба в столь поздний час была из ряда вон выходящей.

— Посмотри! — сказал он и, приподняв рукав кимоно, обнажил руку. Левое предплечье было обмотано белой тряпкой, сквозь которую проступала алая кровь. Томо, нёсшая бутылочку с подогретым сакэ, так и застыла на месте, как вкопанная.

— Что… Что случилось?!

— Мы застали тайную сходку этих подонков из Либеральной партии… Но успели схватить только десятерых, остальные улизнули. А потом они напали на нас, по дороге домой… — Сиракава расхохотался. — Хорошо, что это левая рука! — Голос его звенел от напряжения. Лицо перекосила жутковатая улыбка.

Враг оказался достойным. Ему повезло, что он остался в живых. И вот, после смертельной схватки он пришёл не к Суге, а к ней, к Томо! При этой мысли рука Томо, сжимавшая бутылочку, дрогнула.

— Какое счастье, что вы… — бессвязно пролепетала она, глядя на мужа расширенными глазами. В его зрачках вспыхнули дикие огоньки. Он залпом выпил сакэ и здоровой рукой грубо привлёк Томо к себе. Её волосы рассыпались по плечам. Томо уткнулась лицом в грудь Сиракавы, попыталась ухватиться за воздух, потеряла равновесие — и тяжело рухнула в объятия мужа. Сакэ выплеснулось из бутылочки, облив Сиракаву. Резкий аромат перебродившего вина окутал их тяжёлым облаком. Сиракава буквально впился губами в рот Томо.

Он ушёл в новый флигель только под утро. О Суге не обмолвился ни словом, но Томо и так было ясно, что он просто-напросто не осмелился выплеснуть на столь юное, ещё нетронутое существо брутальную мощь кровавого вожделения. Лёжа в своей одинокой постели, Томо кусала губы от унижения. Муж явился к ней лишь потому, что был ранен, а она… она не сумела скрыть свою страсть… и теперь он, наверное, самодовольно глумится над её глупостью. При этой мысли ей захотелось впиться ногтями в лицо супруга.

На следующее утро все газеты пестрели сообщениями о событиях минувшей ночи: «Главный секретарь Сиракава устроил засаду и выследил тайную сходку приверженцев Либеральной партии, но на обратном пути несколько уцелевших мятежников напали на него, и он получил огнестрельное ранение. К счастью, рана оказалась пустяковой, он выстрелил в ответ и сразил наповал одного из разбойников…» Сиракава ничего не сказал Томо о последней подробности, но теперь ей стало окончательно ясно, что именно привело мужа в её постель после нескольких месяцев воздержания. Убийство человека! Сиракаве было необходимо выплеснуть на неё свою жажду крови! Сердце Томо пронзила игла чудовищного унижения.

В префектуральной управе и в городе только и судачили, что об этом событии. Томо, случайно подслушавшая беседу Эцуко с Сугой, не преминула отметить, что голосок Суги звенел не от страха, а от наивного восхищения.

— Знаете, юная госпожа, ваш батюшка — просто герой! Да, настоящий герой!

Девочки сидели на веранде, играя в верёвочку. Красный шнурок обвивался вокруг их тоненьких пальчиков.

— С чего ты взяла, Суга-тян[36]?

— Ему грозила смертельная опасность, а он об этом даже не обмолвился! Наутро я видела, как он смешно умывается… левой рукой мочит полотенце в воде… Я спросила его, что случилось — а он… Он только улыбнулся и сказал, что потянул плечо. Насчёт раны ни словечка!

— Может, ему не было больно?

— Ещё как было! Сегодня я меняла ему повязку и увидела во-от такую дырку! — Суга, сдвинув свои чётко очерченные брови, отмерила на шнурке два суна[37] и показала Эцуко.

Эцуко, вероятно, подумала, что такая глубокая рана должна ужасно болеть, и хорошо, что её папочку не убили.

Но Сугу занимало вовсе не это:

— Верно ведь говорят, что настоящий мужчина никогда не покажет, как ему больно. Господин не издал ни звука. Он просто великолепен!

Трудясь над шитьём в соседней комнате, Томо с тревогой услышала нотку детского восхищения в голосе обычно неразговорчивой Суги. Она расхваливала господина с таким пылом! В её мечтательных глазах и в грациозно изогнувшейся фигурке не было и намёка на ту неестественную скованность, что сквозила в ней в первые дни. В Суге проснулось игривое ребячество, и теперь она походила на Эцуко. У Сиракавы ушёл целый месяц на то, чтобы усыпить её бдительность и сделать открытой и уязвимой. Нет, он пока не тронул её. Но это скоро случится, вот-вот…

Сугу бессознательно тянуло к мужчине, который ласкал и баловал её, как родной отец, а теперь она обнаружила в нём ещё и героя. Она просто млела, тая от счастья, как утренняя дымка под лучами солнца. В её сердечке распускался цветок первой любви. Суга менялась на глазах, — словно тугой, зелёный бутон пиона, в котором в одно прекрасное утро вдруг появились алые прожилки. Эта перемена сильно встревожила Томо. И всё же… Всё же физических отношений между мужем и Сугой нет… Пока нет. Томо всегда болезненно ощущала некие тайные флюиды, исходившие от женщин, с которыми спал Сиракава. От Суги ничего подобного не исходило.

Томо терзала неопределённость. Как и когда это всё-таки произойдёт? Она просто глаз сомкнуть не могла по ночам. Это было ещё ужасней, чем унижение, которое она испытала после ночи убийства. Порой, не в силах терпеть эту адскую муку, Томо тихонько вставала и, стараясь не потревожить Эцуко, рывком раздвигала ставни, вглядываясь в тёмный сад.

Лунные блики скользили по мокрой от осенней росы траве, в круглом оконце нового флигеля тускло мерцал прикрученный фитиль ночной лампы. Её мягкий свет озарял жёлтые постельные принадлежности и покатые плечики безмятежно дремавшей Суги в лиловом ночном кимоно. Однажды Томо вдруг подумалось, что сама она стала подобна змее. Эта змея, подняв голову и раздув капюшон, следила за мужем и Сугой… Не помня себя, Томо, зажмурившись, издала беззвучный, неизвестно к кому обращённый вопль отчаяния и нечеловеческой муки: «Помогите же! Ну, помогите мне!»

Из ночи в ночь Томо мучил один и тот же кошмар: ей снилось, что она лежит в трюме тонущего корабля, который швыряют вверх и вниз штормовые волны, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть…

Однажды утром Суга не вышла из комнаты, сославшись на головную боль. Когда Эцуко, придя домой из школы, вошла к ней с пачкой цветной бумага для оригами[38], Суга лежала, зарывшись в одеяло.

— Юная госпожа! — воскликнула она с неподдельной радостью, но веки у неё были красные pi припухшие.

— Суга-тян! Что у тебя сегодня с глазами? Они так опухли… — беззаботно прощебетала Эцуко. Суга поспешно прикрыла глаза рукой, словно от слепящего света. Ей показалось, что Эцуко догадывается о том, что произошло этой ночью. Всё было как гром среди ясного неба. Нет, она не испытывала ненависти к Сиракаве. В сущности, последнее время она искала в нём заботу и любовь, по которым так тосковала, покинув родительский дом, но потрясение и жгучее чувство стыда разом перечеркнули всё. Она не ощущала себя прекрасным, едва распустившимся цветком. Напротив, цветок увядал. Ею владело чувство, будто что-то внутри неё было грубо сломано неосторожной рукой. И ещё её терзала обида на мать, которая, конечно же, всё знала заранее… Да, вот что она имела в виду, наказывая не прекословить хозяину… В Суге появилась некая скорбь, выдавшая её тайный позор: тело её продали за деньги!.. Суга посмотрела на Эцуко страдальческими глазами. Личико Эцуко, столь похожее на Сиракаву, было таким белоснежным и тонким, что казалось, вот-вот истает и растворится в воздухе. Оно было божественно прекрасным. Суга ощутила смутную враждебность к этому знакомому лицу, но даже не осознала этого. Она сложила из цветной бумаги все фигурки, что просила Эцуко, с печалью размышляя о превратностях бытия. Ещё вчера она была совершенно иной, не такой, как теперь… Ещё вчера она беззаботно играла, словно маленькая девочка. О, как давно это было…

Добравшись до Суги, Сиракава совсем обезумел. Он знал о женщинах всё, когда дело касалось гейш или простолюдинок, но невинный ребёнок, воспринимавший его как отца… Это было совсем иное чувство, оно пьянило Сиракаву своей молодой, терпкой свежестью. Он словно женился заново, и каждый день приносил ему новое неизведанное удовольствие.

В свободные от службы дни он увозил Сугу на горячие источники в Иидзака, прихватив с собой приближённых и хозяйку любимого ресторанчика. Там все величали Сугу «молодой госпожой», там не было посторонних глаз, и Суга могла расслабиться, млея в объятиях Сиракавы, так что всякий раз после таких поездок она расцветала всё пышней и пышней, словно махровый пион, который, медленно распускаясь, становится ярче и благоуханней, и, наконец, совсем утратила очаровательную робость первых дней, когда была просто девочкой-служанкой.

Увлёкшись Сугой, Сиракава совсем забыл дорогу в покои Томо. И Томо сломалась, не вынеся мучительной неуверенности ожидания в холодной постели. Постели, в которую никто никогда не приходил. Все были уверены, что из-за бурных любовных похождений Сиракава утратил способность производить потомство, так что детей у него было лишь двое — Митимаса и Эцуко. Но даже гипотетическое предположение, что Суга может родить, приводило Томо в безмолвный ужас. Пропасть между нею и мужем становилась всё глубже — гораздо страшнее и глубже, чем некогда рисовало её воображение. Да, оставалось только признать, что эта зияющая дыра становится всё более зловещей с каждым днём. С каждой ночью. И только теперь до Томо дошло, почему тогда, в гостинице «Дзёсюя», она ничего не сказала мужу об оставшихся у неё деньгах. Томо была воспитана в абсолютной честности. Честной нужно быть с любым человеком, тем более с мужем. Прежде она никогда не обманывала супруга в финансовых вопросах. Она с презрением относилась к так называемой «мудрости» жён, тайком бравших деньги на собственные расходы. И вот теперь сама докатилась до этого… Томо охватила щемящая грусть. Но тут же в её душе вскипело новое, незнакомое чувство несгибаемой силы, — словно сквозь её тело продели сверхпрочный тонкий стержень…

Вообще-то по трезвому размышлению дела её были отнюдь не так уж плохи. Многие видные и богатые люди давно избавились от своих старых жён, словно от стоптавшихся дзори[39], и отправили их доживать жизнь на родину, возведя в ранг законных супруг красавиц майко[40] или гейш. Новых жён они окружили безмерной роскошью. Но своей честностью и скромностью Томо сумела завоевать расположение самого губернатора и его супруги, так что Сиракава вряд ли осмелится на подобное… Хотя он настолько сейчас потерял голову, что только всевышний знает, на какую подлость он может пойти… До Реставрации Мэйдзи законы семейного кодекса были куда суровей. Уважение к законной супруге было непреложным законом, наложница оставалась просто наложницей. Но теперь в силу вошли захудалые выскочки из провинции, стремившиеся получить сразу всё — «и власть, и красавиц», как пелось в одной популярной песне, — так что статус законной жены, и так всецело зависевшей от супруга, стал и вовсе шатким. Порой Сиракава, потеряв всякую совесть, вызывающе демонстрировал всем свою страсть к Суге. В такие моменты Томо хотелось вернуться на Кюсю, прихватив с собой те самые деньги и Эцуко. Но всякий раз её останавливала мысль о будущем дочери, становившейся ослепительной красавицей. И Томо сдалась. Благодарение богам, Эцуко дружна с Сугой, а отец обожает дочь. Разумеется, Эцуко лучше расти в роскоши под крылом высокопоставленного родителя, нежели прозябать в нищете захолустья. Только бы у Томо хватило сил вынести всё…

И огонь неистовой ярости Томо всякий раз гас, подёргивался пеплом, словно угли. Если она уедет, Сиракава добром не кончит. Он хитёр и изворотлив, но без правильной, честной жены он поскользнётся рано или поздно. Он непременно совершит чудовищную ошибку. У мужа много врагов — Томо прекрасно знала это. Теперь она наблюдала за мужем словно издалека, обретя способность смотреть на него глазами стороннего человека. Томо не преуспела в науках и не могла проникать в суть вещей. Она не умела слушаться своих чувств. Она привыкла жить по кодексу женщины феодальной эпохи и считать своим долгом служение семье и супругу. Но теперь в ней зрел протест против этой морали.

Каждый день ей нужно общаться, словно бы ничего не случилось, с женщиной, что однажды отнимет у Томо всё. Разве это справедливо? Как почитать распутного супруга, для которого её многолетнее истовое служение, самопожертвование и обжигающая любовь — всего лишь надёжность вышколенной служанки? Нет, такой муж не достоин любви, и брак с ним — уродливый фарс… Собственно говоря, у неё уже отняли всё — мужа, которому она верно служила, дом, о котором она неусыпно пеклась… Томо стояла среди пепелища, отчаянно пытаясь понять, что же ей делать. Если она упадёт, ей уже не подняться. Тройное парадное кимоно с фамильным гербом, угодливость слуг ничего не изменят. Они не вернут ей уверенности в себе. О, если бы можно было вернуться назад, в те времена, когда она доверяла супругу, несмотря на его многочисленные измены… Увы! Бурный поток неумолимо нёс её в смутную даль, и она лишь с тоскою взирала на проплывавшие мимо недосягаемые берега…

В результате Томо, пересилив себя, с удвоенным рвением взялась за дом — и за себя. Она возвела аккуратность в культ, не позволяя и волоску выбиться из причёски. Она не померкла в сиянии ослепительной Суги. По мере того как хорошела и расцветала её конкурентка, прямая спина Томо обретала столь горделивую силу, что изумлялись даже видавшие виды слуги. Томо молчала, но в этом молчании крылось нечто такое, что было сильнее лжи и обмана и страшнее, чем гнев самого Юкитомо.

Однажды Томо получила письмо от матери, начертанное корявыми иероглифами. Томо ничего не сообщала родным о нововведениях в доме, но, видно, кто-то, знакомый с семьёй Сиракава, приехав на Кюсю, открыл матери правду. Мать пришла в ужас, представив, как её дочь живёт под одной крышей с молоденькой наложницей, и написала Томо.

Никто в семье не достиг столь высокого положения в свете, как Сиракава, а потому Томо должна благодарить богов за удачу, писала она. Такие влиятельные господа и прежде нередко брали в свой дом наложниц. Но старой жене следует ещё больше заботиться о собственной внешности и не опускаться, дабы не потерять мужа…

Да, у Томо двое детей — Митимаса и Эцуко, и Томо вряд ли совершит опрометчивый поступок… Однако мать всё равно беспокоилась: ревность жены не должна вредить детям! Иероглифы были кривые, неровные, линии прерывались и бумагу усеивали кляксы, однако строки дышали искренней тревогой. Мать старательно пыталась донести до Томо свои мысли. Читая, Томо словно воочию слышала голос, уговаривавший её, как ребёнка, и невольно расплакалась, словно девочка. Эти сладкие слёзы на миг возродили тупую боль в сердце, которую она постаралась забыть. Но если чувства угасли, к чему тогда подобные наставления? Сколько раз в своей жизни она слышала о покорности господину? Нет, Томо давно отринула этот кодекс. Ей пришлось сделать это. Так что интерес в ней вызвали лишь последние строки письма: «В этом бренном мире, полном адских горестей и страданий, невежество вынуждает человека совершать грехи — один за другим… А посему доверься воле милосердного Будды Амиды[41], денно и нощно поминай его имя и предоставь ему судьбу свою. Как бы мне хотелось, пока я жива, встретиться с тобой и поговорить об этом… Я так надеюсь, что господин Юкитомо когда-нибудь дозволит тебе навестить отчий дом».

Читая эти строки, Томо вдруг отчётливо вспомнила полузабытую картину детства — мать кладёт земные поклоны у домашнего алтаря каждое утро, и повторяет: «Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу![42]» Маленькая Томо цепляется за её подол и заглядывает в лицо. Материнские губы безостановочно, механически шевелятся. И три слова сливаются в одно целое — «намуамидабуцу!» Маленькая Томо пытается подражать…

Сколько же лет она не произносила «Наму Амида Буцу»? Все эти сказки про Будду Амиду — для маленьких детей! Совет матери «доверить Будде Амиде свою судьбу» только разозлил Томо. Что она может доверить ему и как?! Если бы боги и в самом деле наблюдали за миром людей, неужто бы допустили такое? Неужто не даровали бы Томо достойной жизни — за то, что она так старалась, так трудилась, не покладая рук?.. Тем не менее Томо твёрдо решила исполнить желание матери — навестить её, как представится случай. Она должна услышать последнюю волю матери — лично от неё услышать то, что та не смогла доверить бумаге.

Весной следующего года губернатора Кавасиму назначили обер-полицмейстером Токио, и Юкитомо Сиракава с семьёй последовал за ним в столицу. После соответствующей церемонии семья Сиракава разместилась в резиденции полицейского департамента района Сото-Канда. В связи с переходом Эцуко в другую школу, Томо выдали книгу посемейной регистрации. Машинально перелистывая тоненькие странички, она вдруг невольно ахнула. Сразу же после имени Эцуко стояла строка: «Суга, приёмная дочь Юкимото Сиракавы и его жены Томо Сиракава».

 

[21]Го — японские шашки.

[22]Правительство «бакуфу» — военная ставка во главе с сёгуном, правившая в Японии на протяжении эпохи Токугава.

[23]Дзию минкэн ундо — развитие капитализма в Японии сопровождалось ростом противоречий и недовольства в различных слоях населения. В частности, либеральные помещики были недовольны тем, что виднейшие посты в государственном аппарате и вооружённых силах монополизируют бывшие самураи княжеств Сацума и Тёсю, образовавшие так называемое клановое правительство. Буржуазия тоже была недовольна тем, что её не допускают к власти. Всё это вылилось во второй половине 70-х и первой половине 80-х годов XIX в. в движение, известное под названием «Движение за свободу и народные права» (Дзию минкэн ундо). Вначале это движение носило буржуазно-либеральный характер. Во главе стояли бывшие самураи княжеств Хидзэн и Тоса, активно участвовавшие в свержении токугавского сёгуната, но впоследствии отстранённые от власти их соперниками — выходцами из Сацума и Тёсю. Их главари Тайсукэ Итагаки и Снгэнобу Окума возглавляли либеральную помещичье-буржуазную оппозицию клановому правительству. Однако вскоре в «Движении за свободу и народные права» возникнет новое демократическое крыло.

[24]Татами — соломенный мат стандартного размера, служит для настилки полов в традиционном японском доме.

[25]Ри — мера длины, равная 3927 м.

[26]Квартал Ёсивара — воспетый в японской литературе знаменитый «весёлый» квартал в Эдо (Токио). Куртизанки-красавицы из Ёсивары запечатлены на гравюрах многих прославленных японских художников.

[27]Кун — фамильярный мужской суффикс вежливости в японском языке, используется при обращении к равным или низшим по статусу людям, а также к людям, моложе по возрасту.

[28]Сёдзи — раздвижные перегородки в японском доме (главным образом, между комнатой и верандой-энгава).

[29]Фуросики — цветной платок для завязывания в него вещей.

[30]Фусума — раздвижная перегородка в японском доме.

[31]Кобаяси Киётика — известный японский художник, мастер гравюр укиё-э (1847–1915).

[32]Хаги — декоративный кустарник (леспедеца двуцветная).

[33]Картины «осиэ» — особый вид объёмных картин из шёлка на плоской основе. Человеческие лица изнутри набивались ватой и раскрашивались тушью. Костюмы персонажей были выполнены из парчи, шёлка и прочих традиционных тканей для кимоно.

[34]«Ужасное происшествие в Ёцуя» («Ёцуя кайдан») — произведение знаменитого японского драматурга Цуруя Намбоку (1755–1829), прославившегося своими пьесами для театра Кабуки.

[35]…Пьесу частенько ставили в летний сезон. — Японские театры традиционно ставят пьесы о привидениях в летнюю жару. Предполагается, что леденящие сцены с привидениями должны действовать на зрителей так, чтобы у них мороз пробегал по коже.

[36]Тян — уменьшительно-ласкательный суффикс в японском языке, используется в обращении к детям и молодым девушкам.

[37]Сун — мера длины, равная 3,03 см.

[38]Оригами — фигурки, складываемые из цветной бумаги. Вид традиционного прикладного искусства.

[39]Дзори — сандалии из соломы или бамбука.

[40]Майко — девочка-танцовщица.

[41]Будда Амида — Амида (санскр. Амитабха) — один из пяти верховных Будд, владыка рая — сукхавати, обетованной «Чистой земли», в которой возрождаются все страдающие существа, уверовавшие в него.

[42]Наму Амида Буцу! — Первые слова амидаистской молитвы: «Помилуй меня, милосердный Будда Амида!»

Оглавление

Обращение к пользователям