Глава 3 ПРЕКРАСНАЯ СЛУЖАНКА

Стоял прекрасный, немного прохладный, но яркий солнечный день сезона цветения хризантем.

Кин Кусуми поспешно вошла в ворота префектуральной полицейской управы, держа в руках коробочку с красиво упакованным фигурным печеньем. Она купила её в подарок в квартале Каминаримон при посещении храма богини Каннон. Собственно говоря, Кин направлялась в резиденцию Юкимото Сиракавы, размещавшуюся на территории управы. Это был просто визит вежливости, других формальных причин для посещения Сиракавы у неё не было, так что Кин немного нервничала. Удастся ли осуществить задуманное?..

Здание нового особняка Сиракавы, возведённое в прошлом году, было таким большим и помпезным, что вызывало в городе толки. Поговаривали, что оно уступает в роскоши разве что особняку самого обер-полицмейстера Токио — Кавасимы. За аллеей была большая площадка, куда обычно подкатывали кареты, посредине росла изысканно подстриженная сосна, а за сосной просматривался вход в просторный вестибюль, около которого сейчас как раз стояла наготове пара рикш. На колясках красовались золотые фамильные гербы. Рикши явно поджидали важных персон. В такой час самого хозяина дома быть не должно… Ну а если это госпожа Сиракава, то Кин фантастически повезло!

Вообще-то многолетняя дружба предполагала более тёплые отношения, однако при общении с Томо Кин по-прежнему чувствовала себя стеснённо — она прямо вся цепенела. Сегодня она шла в дом Сиракава с тайной весточкой от матери Суги, которую при её посредничестве продали в дом Сиракавы несколько лет назад. При мысли, что сейчас она увидит Томо, одиноко сидящую в гостиной, Кин напряглась ещё сильнее.

Навстречу гостье в прихожую вышла незнакомая красивая девушка с высокой причёской «такасимада». Она склонилась перед Кин в такой чопорно-церемонной манере, что у Кин отчего-то забилось сердце, и она попросила вызвать к ней Сэки, с которой была на дружеской ноге.

— Госпожа Сиракава с дочерью с минуты на минуту изволят отбыть на благотворительный базар, у них сейчас как раз портниха из Европы — помогает одеться к выходу, — сообщила Сэки. — Не угодно ли полюбоваться, Кусуми-сан?

Кин всегда была падка до всего необычного, и её разобрало любопытство. Она с готовностью последовала за Сэки по длинному коридору с натёртыми до зеркального блеска полами.

— У вас что, новенькая служанка? Такая изысканная красотка…

— Да, с позапрошлого месяца… — Сэки бросила на Кин многозначительный взгляд. — Дело в том, что она похожа на актёра театра Кабуки Эйдзабуро, исполняющего женские роли. Ну просто как две капли воды!

Кин машинально кивнула, отметив, что мать Суги волновалась не зря: новость дошла до её ушей едва ли не прежде всех.

— Сколько ей лет? Откуда родом? — поинтересовалась Кин с деланным безразличием, но голос её прозвучал так пронзительно резко, что ей самой стало неловко. Подобное любопытство не пристало женщине в её возрасте… От смущения по лицу Кин пошли красные пятна.

— Вроде, шестнадцать… На два года моложе Суги-сан. Но она очень высокая. Поэтому разница не видна. Говорят, её отец служил князю Тода… Вообще-то, по мне она чересчур нос задирает. Гордячка.

— О-о-о… И она… она ещё… не стала?.. — глаза у Кин округлялись всё больше с каждым словом. Сэки всякий раз утвердительно кивала.

Внезапно служанка стиснула хрупкие плечи Кин и, жарко дыша, прошептала ей в самое ухо:

— Ещё нет… пока… Но рано или поздно…

Кин охнула.

— А госпожа, госпожа знает об этом?

— Скорее всего… Слышите? Она хлопнула в ладоши. Кажется, меня зовёт!..

Словно судорога пробежала по телу Сэки, и она рысью помчалась по коридору на зов хозяйки.

На пороге комнаты стояла Томо в европейском платье бежевого цвета, изукрашенном тончайшей вышивкой. Пышные складки юбки, укреплённые китовым усом, веером расходились от талии. Её несовременное лицо с гладкой, слегка желтоватой кожей и тяжёлыми, набухшими веками странно противоречило стягивавшему шею высокому воротничку. Рот был слегка великоват, губы плотно сжаты. Кин вдруг подумалось, что Томо похожа на китаянку. Взгляд Томо не отрывался от дочери, стоявшей перед большим, во весь рост зеркалом в резной раме. Вокруг Эцуко вертелась англичанка-портниха, застёгивая на ней платье. Кин вошла и опустилась на колени рядом с Сугой, восхищённо следившей за процессом одевания.

Очень высокая для своих двенадцати лет, Эцуко выглядела грациозным оленёнком рядом с крупной англичанкой. У той была длинная, как у жирафа, шея и соломенные волосы. Бархатное лазурное платье в мелкую складку, отливавшее глубоким индиго, необычайно шло Эцуко, подчёркивая нежность её розовых щёк и алый бутон рта на изящном овале аристократичного личика. В этом наряде Эцуко казалась просто неземным существом.

— Маленькая госпожа — она как принцесса, такая красивая! — рассыпалась в комплиментах портниха, закончив работу. С восхищённой улыбкой англичанка положила руки на плечи Эцуко, поворачивая её лицом к матери. В глазах Томо вспыхнул огонёк одобрения, однако сурово сжатые губы даже не дрогнули. Эцуко явно было неловко под изучающим материнским взглядом, и она бросала беспокойные взгляды в зеркало.

— Красный Крест проводит сегодня благотворительный базар. И супруга господина обер-полицмейстера изъявила желание, чтобы наша Эцуко стояла за прилавком. Эцуко никогда такого не делала, право, неудобно… Но…

Томо смущало происходящее, однако она старалась не показать, что чувствует себя не в своей тарелке. Ей явно претила предстоящая показуха — фланировать по Рокумэйкан[43] в компании высокопоставленных особ. Однако это было обязанностью супруги высокопоставленного чиновника, и Томо даже в голову не приходило уклониться.

— Говорят, базар изволит посетить сама императрица, — вставила Суга, складывая кимоно, которое сняла Эцуко. — И наша юная госпожа будет лично подавать ей чай!

— Неужели?! — ахнула Кин. — Ну, госпожа Эцуко, постарайтесь не ударить в грязь лицом! Вы так очаровательны, вот потому вас и выбрали!

— Не думаю, — отрезала Томо. — Однако нам пора. Мы ненадолго, вернёмся до темноты. Кин-сан, располагайтесь, будьте, как дома! — И Томо, неловко приподняв подол своей длинной юбки, направилась к выходу. Следом семенила Эцуко.

Проводив взглядом коляски, уносившие мать и дочь в европейских нарядах, Кин немного поболтала с Сэки в прихожей, и только потом направилась к Суге. Та обитала в крохотной комнатушке, выходившей в сад, где сейчас цвели бледно-розовые камелии. Её волосы, уложенные в тройной пучок, обвивала нежно-розовая, с сиреневатым отливом в белый горошек лента. Суга шила на станке двойное оби из шёлка разных сортов. На коленях у неё лежала алая подушечка для иголок.

При виде Кин Суга даже не удивилась, словно давно поджидала гостью, быстро воткнула в подушечку иглу и придвинула к жаровне ещё один дзабутон.

— Вы виделись с моей матушкой после нашей последней встречи? Я что-то давно ничего не слышала о ней…

Дом Суги стоял в квартале Кокутё — просто рукой подать до резиденции Сиракавы, однако Суге не дозволялось ходить куда вздумается. Теперь она официально принадлежала к семье Сиракава. Во всяком случае, была внесена в посемейную книгу как дочь Юкитомо. Для посторонних сей факт означал, что она порвала все связи с родной семьёй. Заполучив в наложницы девочку, годившуюся ему в дочери, Сиракава окружил Сугу нежной заботой, заставив поверить в то, что он — единственный и незаменимый. Однако предусмотрительно позаботился о мерах предосторожности, привязав попавшую в клетку птичку прочными узами, чтобы она не могла улететь. Суга с восторгом растворялась в любви и ласках своего господина, даже не подозревая о его изощрённом коварстве.

Тем не менее о матери или брате она боялась обмолвиться даже ненароком, потому что Сиракава впадал в тихую ярость при одном их упоминании. Матери Суги было дозволено посещать дом Сиракава только по случаю проводов старого года или на праздник О-Бон, и она выражала свою нижайшую благодарность на кухне, в остальное же время года Суга получала весточки от родных через Кин, которая вызвалась быть добровольной посредницей.

— Ваша матушка заходила к нам в конце прошлого месяца… Она посещала храм в квартале Хасиба, — вот и заглянула на обратном пути. Сказала, что с осени бери-бери не так сильно мучает её, как прежде. Теперь ей намного легче…

— А что с лавкой? Я слышала, они задумали расширить ассортимент?

— Ах, вы об этом… Вряд ли это можно назвать большой переменой. Просто теперь торговать будут не только упаковочными материалами, но и бамбуковыми коробами, корзинами и тому подобными вещами. Товар поставляют оптовые торговцы.

— Ах, как меня всё это волнует… — нервно заметила Суга. — Мой брат слишком доверчив, он вечно попадает в какие-то ужасные истории…

Её влажные глаза, похожие на чёрные драгоценные камни, широко распахнулись. Суга застыла, глядя прямо перед собой. Тело выгнулось с мрачной, тревожной грацией красивой кошки.

Лёгкая по натуре Кии, ужасно не любившая тревожных ноток, поспешила разрядить напряжённость.

— Всё будет хорошо. Не надо так беспокоиться…

Она легкомысленно махнула рукой, извлекла из висевшего на поясе кисета трубочку и глубоко затянулась.

— Это скорее о вас впору тревожиться, Суга-сан… Матушка очень переживает, — заметила она.

— Обо мне?! С чего бы?

Суга недоуменно покачала головой, отрешённо взглянув на Кин. На её повзрослевшем лице промелькнуло почти детское недоумение, как у малыша, тщетно пытающегося понять причину необоснованных материнских страхов.

— Что же это такое… Ваша матушка ночей не спит, вся извелась… А вы даже и не задумываетесь о происходящем!

Во время последнего визита в дом Кин мать Суги в самом деле выглядела скверно, просто с лица спала от беспокойства. Она уж было собралась отправиться в резиденцию Сиракавы поговорить с хозяйкой начистоту, с глазу на глаз, однако в итоге так и не осмелилась на подобную вольность и попросила Кин выяснить обиняками, как обстоят дела. Мать Суги излагала суть своей просьбы с такой напряжённой серьёзностью, что с её крошечного личика слетела привычная, словно приклеенная улыбка.

Новость принёс старший садовник Сиракавы. По его словам, в сентябре в доме появились две девицы, претендовавшие на место горничной. Кажется, они доводились друг другу двоюродными сёстрами, а протекцию им устроила некая супружеская пара с Кюсю — родом из тех же мест, что и хозяин. Супругов звали Сонода, и занимались они торговлей старинными вещами. Сиракава обратился к ним с просьбой присмотреть для него хорошенькую служанку, вот они и расстарались. Одна из девиц осталась у Сиракавы, другую отправили домой.

Как поведали садовнику служанки, в доме и так уже было три горничных, к тому же Суга заботилась о хозяине лично. Для банкетов хозяин приглашал гейш из весёлых кварталов Синбаси и Янагибаси, а также девушек из ресторанов, которые прислуживали гостям, так что особой нужды в новой служанке не было. Старшая госпожа — очень стойкая, терпеливая женщина, жалобы от неё не услышишь, а дочка только будет рада-радехонька, если у неё появится ещё одна подружка для игр. Однако навряд ли новенькая долго останется просто служанкой. Не успеешь оглянуться, как господин заведёт очередную наложницу… Каково это будет для Суги-сан? Госпоже-то, поди, особой разницы нет — одна наложница в доме или две, а вот для Суги-сан… Если Суга-сан наскучила господину и он решил поменять её на новенькую, что же с ней станется? Пока ей живётся вольготно, будто она и впрямь дочка хозяина, вот только надолго ли? Все знают, хозяин — любитель женщин, и хотя он всего лишь служит в полицейской управе, он привык иметь дело с гейшами лучших домов Синбаси, ну прямо как отпрыск богатого даймё… О, он-то уж знает, как покорить женское сердце, он легко заморочит голову неискушённой девчонке, поиграет и бросит…

Последняя часть рассказа особенно встревожила мать Суги при всей её простоте и наивности. Она просто кожей чувствовала угрозу для дочери. Конечно же, в доме Сиракавы полно злобных завистников, тайных недругов её доченьки, они ждут, не дождутся её погибели! Её Суга немного мрачная и медлительная, но она никогда не была глупой, даже в детстве. Простодушная, любящая девочка из торговой семьи и очень способная ученица в школе танцев! Если бы семья не впала в нищету, кто знает, может, Суге бы нашлась достойная партия? Но пришлось отдать её в услужение в далёкую Фукусиму, когда у неё даже месячные не начались! О боги! Какая она жестокая, бессердечная мать! Но всё-таки Суга не затаила зла, она всегда помнит о родных и при всяком удобном случае передаёт через посторонних гостинцы и небольшие суммы денег. Правда, навещать их не может…

После того как губернатора Кавасиму назначили обер-полицмейстером Токио, Сиракава тоже занял влиятельный пост в столичной полицейской управе. Он зажил на широкую ногу за счёт незаконных поборов с весёлых домов Ёсивара — так болтали злые языки. Но мать Суги радовалась, слушая сплетни о том, что господин балует её дочь как родного ребёнка. И вот теперь… В самом деле, дочка живёт в большом доме, где, кроме хозяина, много других людей… Супруга хозяина, его дочь Эцуко, служанки, бой — все, конечно же, так и норовят уязвить Сугу! Матери хотелось обнять, защитить дочку, окружённую плотным кольцом врагов…

Что если хозяин вдруг охладеет, если сердце его склонится к новой наложнице? Отдавая единственное дитя в чужую семью, мать уповала только на Томо. Та должна защитить её дочь в такой ситуации.

— Как подумаю, что господину прискучит Суга, сердце кровью обливается! Спать не могу… День и ночь только и думаю про это…

Томо тогда болезненно ощутила всю глубину материнской любви этой несчастной женщины, молившей лишь об одном, — о защите Суги. Томо и без того было скверно, ведь в этой жестокой истории ей отводилась и вовсе странная роль — искать для мужа любовницу. А тут ещё слёзы матери, вынужденной продать ребёнка… Всё это только добавило горечи Томо.

— Не беспокойтесь. Я позабочусь о Суге, даже если она наскучит мужу. Я беру девочку из хорошей семьи… Доверьтесь мне!

При этих словах мать Суги пала ниц перед Томо. Слушая бессвязные слова благодарности, перемежавшиеся рыданиями, Томо и сама едва не расплакалась.

…Мать Суги хорошо помнила тот разговор. Ей отчаянно хотелось поговорить с Томо и услышать подтверждение данной клятвы, но она робела и потому обратилась к Кин.

— Речь, наверное, идёт о Юми-сан? — уточнила Суга, когда Кин умолкла. Она даже глаза прикрыла, словно от яркого света. — Если вы об этом, то не стоит говорить с госпожой. Передайте матушке, что она тревожится понапрасну.

— Вот как?.. Ну… Если так, то… Да, наверное… — Кин приложила чубук своей трубки к щеке и кивнула с озадаченным выражением на лице. — То есть, Суга-сан хочет сказать, что с Юми не будет ничего такого!

— Нет, я вовсе не это хотела сказать… — Невольная усмешка скользнула по белому, словно бумага, лицу Суги. Улыбка была обезоруживающе простодушной, но у Кин вдруг возникло жуткое ощущение, будто кто-то дотронулся до неё ледяной рукой. На неё как будто повеяло могильным холодом.

— Это уже случилось. Скоро господин уладит вопрос с отцом Юми-сан, и она перейдёт жить в мою комнату…

Суга сообщила новость с улыбкой, но у Кин округлились глаза. Она так и осталась сидеть с прижатой к щеке трубкой.

— Вот как… Значит, ваша матушка беспокоилась не зря?

— Я же сказала. Не о чём здесь беспокоиться. Юми-сан — прямая, открытая девушка. Она скорее похожа на мальчика. Мы с ней прекрасно сошлись характерами…

— Ну… всё это замечательно, но… Если господин полюбит Юми, что будет с вами, Суга-сан?

— Я же сказала, не о чем беспокоиться, — повторила Суга всё с тем же простодушным смешком. Смешок вышел бесцветный, даже безвольный, — словно что-то неотвратимое, властное влекло Сугу в зияющую пустоту.

По спине Кин пробежал озноб, и она пытливо посмотрела на Сугу. Ей вдруг остро захотелось узнать, что там — за опущенным занавесом. Интересно, как удалось Сиракаве привлечь в таком деле в союзники Сугу?..

— Как это — не о чем беспокоиться? Вы хотите сказать, что господин делится с вами всеми своими секретами?

— Ну… Не всеми, конечно…

Суга осеклась и смущённо вспыхнула. Она явно сболтнула лишнее.

— Я только хотела сказать, что ваша матушка просто так от меня не отступится. Расскажите подробнее, если хотите её успокоить. Иначе ей придётся поговорить с госпожой.

— О, только не это! — Суга нахмурилась и раздражённо передёрнула плечиками. В этот момент пёстрый котёнок, спавший клубочком на шёлковом дзабутоне, проснулся и, позвякивая колокольчиком, подбежал к Суге. Девушка подхватила его и посадила к себе на колени. Потом заговорила — медленно, раздельно, словно роняя слова. При этом пальчики её безостановочно поглаживали мягкую шёрстку котёнка.

— Хозяин очень бережёт меня. Он говорит, что я не такая выносливая, как обычные женщины… что я умру, если буду слишком… перетруждаться. Господин привык иметь дело с гейшами и куртизанками, он хорошо знает, что чем заканчивается у женщин… Я с самого начала относилась к господину, как к отцу, я никогда не знала, что такое ревность. Возможно потому, что он намного старше меня… Госпожа ничего не знает об этом, поэтому не говорите никому, прошу вас.

Суга умолкла, лицо её неожиданно сделалось невероятно взрослым, опущенные ресницы скрыли выражение глаз. С прелестного личика странно стёрлись все чувства, хотя Суга вряд ли догадывалась об этом. Это была абсолютная, воплощённая пустота.

Когда Кин, распрощавшись, ушла с прежней озабоченностью на лице, Сугу охватила непонятная тоска. Некоторое время она сидела, поглаживая котёнка по горлышку и глядя на розовые, как кроличий нос, цветы камелии в саду. По щекам её катились слёзы. Какая же она никчёмная, бесхарактерная, даже к сопернице ревновать и то не умеет! Матушка с Кин волнуются больше…

Суга выросла в торговом квартале, где жили простые люди, однако семья её была очень строгих правил, поэтому в детстве Суга мало что понимала в отношениях между мужчиной и женщиной. На уроках танцев ей часто доводилось танцевать мужские партии, изображать романтического героя, к которому льнули возлюбленные, и всякий раз учительница сердилась: «Больше страсти! Больше страсти!» Так что чувственность и любовь Суга привычно ассоциировала с яркими танцевальными костюмами, музыкой сямисэна и речитативом дзёрури[44].

Даже познав мужчину — познав лишь телом, в кромешном мраке, без музыки и цветов, — Суга осталась такой, как была. В её сердце, не тронутом Сиракавой, остался жить привычный мир старых баллад с многоцветными, переплетающимися в соблазне рукавами и длинными подолами ярких кимоно. Этот придуманный мир странным образом не противоречил реальности её отношений с хозяином.

Сиракава и дома держался подчёркнуто церемонно и изводил домочадцев своим пристрастием к аккуратизму. Даже несколько чашек сакэ не могли растопить его холодную отчуждённость.

Нет, он не таился от Томо: он был таким всегда и со всеми, словно женщины его вовсе не привлекали. К своей внешности Сиракава относился придирчивей, чем избалованная красавица, постоянно ворчал и мучил придирками приказчиков из мануфактурной лавки, а на его белоснежных таби[45] никогда не бывало ни единой морщинки. Помогая хозяину надевать кимоно, держа зеркало под нужным наклоном во время бритья — словом, прислуживая господину, Суга всегда ощущала душевный подъём при виде его красивого, как у актёра, моложавого тела. С хозяйкой она никогда не испытывала такой лёгкости чувств. И всё же, спроси её кто, влюблена ли она в Сиракаву, Суга вряд ли дала бы чёткий ответ. Да, Сиракава ценил её, как редкостную драгоценность, он боготворил её тело, но всё равно Сугу не покидало чувство, что её обокрали, заточили в темницу, и её красота постепенно меркла, как цветы сакуры в пасмурный день, а Суга и не заметила этого…

Она пощекотала котёнка по белому брюшку, взъерошила шёрстку на спинке. Маленькие коготки впились в её руку, — и тут Суга, схватив зверька, так сильно прижала его к себе, что котёнок жалобно пискнул.

— Мы с тобою похожи, верно?

Да, как бы котёнок ни вырывался, всё равно он не справится с человеком. Так и она… Суга инстинктивно чувствовала беспощадную жестокость хозяина, скрывавшуюся за импозантной внешностью и изысканными манерами.

Та история случилась ещё в Фукусиме. В резиденцию Сиракавы частенько захаживал один из его подчинённых, коротышка по имени Кадзабая. Всякий раз, сталкиваясь с Сугой в коридоре, он норовил как бы случайно задеть её плечом или коснуться рукой. К тому же у него была неприятная манера пристально разглядывать её в упор. И вот однажды, на одном из банкетов, Суга случайно оказалась рядом с Кадзабая, в конце стола. Под каким-то предлогом Кадзабая упросил Сугу снять с пальца и показать ему золотое инкрустированное колечко. Не подозревая подвоха, Суга сняла кольцо и протянула его Кадзабая. Тот преспокойно опустил колечко в карман и, сколько Суга ни умоляла, так и не отдал его. При людях было неловко поднимать шум, поэтому Суга отступилась, но когда Кадзабая ушёл, она осознала весь ужас своего положения. Что будет, если Сиракава прознает?!

Само собой, Суга не собиралась рассказывать Сиракаве о случившемся, однако ночью, оказавшись с господином в постели, она так дрожала, что Сиракава заподозрил неладное. Перебирая в темноте один за другим её ледяные пальчики, он заметил, словно бы невзначай:

— А колечка-то нет!

Суга затряслась, как заяц, и покрылась гусиной кожей.

— Ты кому-то его отдала? — уточнил Сиракава, ласково, по-отечески гладя её по руке. Суга разразилась рыданиями и со всхлипами, как виноватый ребёнок, путаясь и запинаясь, поведала Сиракаве о том, что произошло.

— Дурочка… Нашла, о чём плакать, — сказал Сиракава. — Молодые парни часто шутят такие шутки. Впрочем, это может весьма дурно кончиться, так что впредь будь осторожней.

Он обнял Сугу, вытер её глаза рукавом кимоно и ласково, прядь за прядью, убрал со щёк намокшие от слёз волосы.

Суга было решила, что этим дело и кончилось, но через несколько дней пришла в ужас, узнав продолжение истории. Кадзабая был зверски избит в пьяной драке и получил перелом бедра. Это произошло на пирушке во время его поездки с сослуживцами на источники в Хигасияме. Среди участников пирушки было несколько полицейских, пресмыкавшихся перед Сиракавой. Видя искалеченного Кадзабая, который, подволакивая ногу, приходил к Сиракаве, чтобы смиренно выслушать начальственный разнос, Суга всякий раз испытывала чувство вины. Кадзабая же избегал даже смотреть в её сторону.

Хозяин — страшный человек, поняла Суга. Никто не может сказать, что будет с тем, кто навлечёт на себя его гнев. И Суга ни на секунду не забывала жалкого, хромающего Кадзабая — даже когда господин был воплощением нежности и любви.

— Я слишком много распутствовал и прожигал жизнь, — частенько повторял Сиракава, — но даже если бы я был способен на отцовство, ты всё равно не выносила бы ребёнка.

Эти слова, словно клеймо, впечатались в душу Суги. Не то что она так уж мечтала родить от Сиракавы ребёнка — просто сам факт, что её сочли неспособной на материнство, лишал её существование смысла. Она словно брела по дороге без конца, без пристанища. Это было мучительно горько, и её сердечко сжималось от боли. Да, как бы ни баловал её господин, в конечном итоге она — всего лишь служанка, ей нечего ждать от жизни… Какой с неё прок? Она может только одно — хоть немного помочь родным. Даже если она сбежит, тело её уже никогда не станет таким же, как прежде. А посему, раз она живёт в доме, где есть законная госпожа, не всё ли равно, сколько у господина наложниц — одна или две? Догадавшись, что может случиться с Юми, Суга стала испытывать к этой высокой и смуглой девушке с почти мальчишескими чертами странную привязанность.

Где и как Сиракава овладел Юми, Суга так и не узнала, но однажды она увидела плачущую Юми у дверей амбара. Худенькие плечики Юми тряслись от рыданий.

— Что случилось? Юми-сан, что такое? — спросила Суга, обняв Юми за плечи и стараясь заглянуть ей в лицо. Юми проворно закрыла лицо рукавом кимоно и зарыдала с удвоенной силой. Суга вдруг ощутила некий отзвук в собственном теле — и догадка пришла к ней сама собой. Не было смысла расспрашивать, что произошло.

— Юми-сан… Я знаю, я всё знаю… Со мной всё было точно так же!..

Слёзы хлынули из глаз Суги, голос задрожал. Юми, точно очнувшись, уставилась на Сугу. Увидев её огромные, полные слёз глаза, она снова разрыдалась и уткнулась лицом в грудь Суги. Плача вместе с Юми, Суга поглаживала её по плечам. Хрупкие косточки были прикрыты тонким слоем мускулистой плоти, и всё тело Юми напоминало сильный и гибкий молодой бамбук. Смуглая, слегка шероховатая на ощупь кожа тоже была немного мальчишеской, но Суге это даже понравилось.

— Мать с отцом будут бранить меня… За то, что я стала такой… Как стыдно-о! — сквозь слёзы вымолвила Юми.

Сугу восхитило то, что в жалобах Юми ощущалась упругая сила, которой так недоставало ей. Она не испытала ни малейшей ревности, напротив, ей вдруг остро захотелось прижаться к Юми, обнять её и вместе посетовать на общее горе.

— Юми-сан! Давай будем вместе! Я мало на что гожусь, но будь мне сестрой, очень тебя прошу…

— О, Суга-сан! Спасибо тебе! Я… я… — Забыв о причёске, Юми зарылась лицом в колени Суги.

В тот вечер Юми пришла в комнату Суги и долго рассказывала о своём детстве и семье. Они жили в бедности. Единственным работником в семье был муж старшей сестры, который работал в районной управе. Её отец когда-то служил мелкопоместному князю, а мать была горничной в усадьбе господина. Юми пришла наниматься в дом Сиракавы по протекции четы Сонода, которые уверяли, что здесь она выучится хорошим манерам. Однако, судя по всему, всё было решено заранее. Теперь Сиракава клянётся, что сделает Юми приёмной дочерью, как некогда Сугу, и выкупит из семьи, однако вряд ли отец пойдёт на уступки, он ведь такой упрямый!.. Если он явится и устроит скандал из-за того, что дочь потеряла девственность, вот будет позор, со стыда сгореть можно! При одной только мысли хочется убежать и где-нибудь спрятаться, задумчиво заключила Юми.

Взволнованное, заплаканное лицо Юми с решительно сдвинутыми бровями стало ещё более мальчишеским, пленяющим какой-то бесхитростной красотой. В её отчаянии не было ненависти к Сиракаве, сотворившему непоправимое зло, и Суга ещё острее ощутила своё родство с Юми.

Благотворительный базар прошёл даже успешнее, чем ожидалось, и вечером Эцуко с Томо вернулись, нагруженные подарками — сладостями и красивыми сумочками с вещами, которые сам Сиракава накупил домочадцам.

Он был почётным гостем и немного подзадержался, так что жена и дочь вернулись одни, без него.

Сняв с себя неудобное европейское платье, Эцуко облачилась в шафрановое кимоно и накидку из шёлка «юдзэн» и прибежала в комнату Суги — поболтать. Она обстоятельно рассказала, как прошёл базар, ответила на расспросы Суги о том, как она подавала чай императрице.

— Да, она красивая. А знаешь, она на нашу Юми немножко похожа! — выпалила вдруг Эцуко, и тут же оглянулась, съёжившись от страха. Ох, вот бы матушка услышала! Так выбранила бы за сравнение! Томо всегда была непреклонно строга с дочерью, так что девочка вела себя непосредственно разве что в обществе Суги и служанок. Суга была искренне привязана к Эцуко, которая так бесхитростно льнула к ней. Мать Суги сама укладывала волосы дочки, покупала ей прелестные украшения и вообще баловала как могла. А бедная Эцуко, совсем ещё дитя — словно сиротка при живых родителях… Ни мать, ни отец, ни пожалеют, ни приласкают её, несчастный ребёнок всегда начеку и должен помнить о том, что говорит. Суге порой бывало жаль Эцуко до слёз.

Эцуко-сан нравится наша Юми?

Нравится, очень нравится!

Больше, чем я?

Нет!.. Суга-сан больше… Впрочем, вы мне обе очень нравитесь! — Эцуко озадаченно тряхнула головой.

Суга было надулась, но тут же простила Эцуко — та была так мила и бесхитростна! В такие моменты, подшучивая над Эцуко, Суга и сама снова чувствовала себя ребёнком, у неё становилось легко на душе.

В тот же вечер в комнату Томо пришла Суга и сообщила, что господин просит пожаловать к нему в опочивальню. Томо просто похолодела. В Рокумэйкан, на благотворительном базаре, он был в прекрасном расположении духа, но потом задержался, а домой приехал уже мрачнее тучи. Томо хорошо изучила его переменчивый нрав и знала: нет ничего страшней тех моментов, когда глаза Сиракавы пронзительно холодны, на виске пульсирует синяя жилка, белеют костяшки пальцев, большой палец крючком. У мужа была отвратительная привычка вызывать к себе Томо именно в такие моменты и допрашивать её о домашних делах или требовать финансового отчёта вместо того, чтобы развеять тоску в компании Суги. Томо в принципе не возражала против подобных встреч: должна же она хоть пару раз в месяц советоваться с мужем без надзора его наложниц, и хорошо, что Сиракава даёт ей такую возможность… Однако, впадая в ярость, он срывал свою злость именно на жене. Отправляясь в его спальню, где были расстелены рядышком две постели, Томо всегда чувствовала себя счетоводом, которого ждёт разнос хозяина. Сегодня же, когда Сиракава явно взбешён, перспектива визита ещё меньше прельщала Томо, — ведь так или иначе ей придётся поднять вопрос о Юми.

Пару дней назад на имя Томо пришло письмо от отца Юми, написанное изысканными иероглифами. После вежливых вопросов о здоровье Томо следовала суть дела: отец Юми интересовался, не считает ли Томо, что половина вины за «перемены в состоянии его дочери» лежит на ней. Зачем господину Сиракаве, который имеет жену и наложницу, потребовалось брать силой Юми? Да, он — хозяин дома, однако это непозволительно — обесчестить девушку без позволения отца. Её девственность вернуть невозможно. Какое решение вопроса предлагает господин Сиракава? Отец Юми намеревался в самое ближайшее время посетить резиденцию Сиракавы и в довольно нелицеприятной форме осведомиться о его намерениях.

Однако Томо уже знала от супругов Сонода, что отец Юми смутно подозревал, что произойдёт, и даже втайне надеялся, что всё будет именно так, когда отдавал дочь в услужение Сиракаве. Если Юми станет наложницей, как и Суга… Это пахнет деньгами, жить станет легче! Отец Юми явно рассчитывал именно на такой оборот дела, и даже выспренний стиль письма не мог скрыть его истинных чувств. Да, может быть, Сиракава и впрямь задел самурайскую честь старика, но дело было не в этом. В письме, написанном изысканным почерком и безукоризненным стилем, сквозила омерзительная алчность. Некоторое время Томо сидела неподвижно с письмом в руке. На губах её играла холодная усмешка. Ей была гораздо милее бесхитростная мольба матери Суги о снисхождении к дочери без всяких претензий на равенство.

Когда Томо вошла в спальню супруга, Сиракава уже облачился в ночное кимоно. Он сидел, облокотившись о низенький столик из красного дерева, на котором стояла лампа, и просматривал какие-то документы, время от времени делая пометки красной тушью.

— Ты не хочешь переодеться? — буркнул он. Томо невозмутимо вышла в соседнюю комнату. До Сиракавы удивительно чётко донёсся жёсткий шорох скрипучей ткани — это Томо развязывала оби. Сиракава отложил кисть и стал вслушиваться в тяжёлые, медлительные звуки. Они были мрачными и монотонными, как шум волн угрюмого зимнего моря. Эти звуки вызывали в памяти голос и тело Томо, которое он знал уже почти двадцать лет. Эти звуки рождали в памяти многочисленные картины, связанные с Томо, — горные прозрачные ручьи родного Кюсю и заснеженные равнины Тохоку[46], где Сиракава жил и работал в молодые годы. Томо неотделима от него, словно его собственная тень, она так и состарится в этом доме, превратившись в семейное привидение, и просто тихо умрёт однажды… Сиракава пронзило острое чувство, близкое к ненависти, — он смутно чувствовал скрытую в Томо железную волю, которая давала ей силы терпеть все его прихоти.

Именно воля, а не любовь и жертвенность делали её столь покорной… Она была не такая, как Суга и Юми, и вызывала совершенно иные чувства. В Томо таилось нечто негнущееся, непобедимое, словно враг, окопавшийся в несокрушимой твердыне. Воплощённая цитадель… Но сегодня Сиракаве было так плохо, что он был готов отбросить привычную холодность и поделиться с Томо своими терзаниями, как в далёкой юности.

Что же случилось? Сегодня Сиракава встретился с призраком — причём, среди белого дня.

После благотворительного базара в Рокумэйкан давали бал, и Сиракава, сопровождавший обер-полицмейстера Кавасиму, задержался. Ему были скучны европейская музыка и танцы, поэтому он коротал время в холле, на диване, с бокалом белого вина, которое принёс ему официант.

Вдруг кто-то похлопал его по плечу. Сиракава машинально обернулся и увидел перед собой господина во фраке. У господина были усики ниточкой и пронзительный взгляд. Кривя рот в язвительной улыбке, он смотрел на Сиракаву с откровенной ненавистью, хотя хранил на лице маску притворной любезности.

— Приветствую, Сиракава-кун! Хочу выразить тебе благодарность — за заботу… Помнишь, тогда, в Фукусиме!

Парня звали Ханасима, он был приверженец и ближайший соратник Унно Таканака[47], одного из лидеров Движения за свободу и народные права. В те времена Сиракава по приказу губернатора Кавасимы неистово искоренял ростки борьбы за права в Фукусиме. Ханасиму схватили, жестоко пытали в Токио и потом заточили в тюрьму, где он, как сказали Сиракаве, заболел и умер. В тюрьме Ханасима прилюдно бил себя в грудь и клялся отомстить Сиракаве страшной местью.

Сиракава отлично помнил Ханасиму в те дни — оборванного, бунтующего… И вот теперь перед ним стоял вылощенный франт. Густые волосы, разделённые прямым пробором, источали благоухание дорогого одеколона. Было ясно, что Ханасима только что из Европы. Сиракава буквально оторопел.

Подметив нескрываемое изумление на лице обычно непроницаемого Сиракавы, парень довольно расхохотался, выпятив грудь.

— Что, удивлён? Думал, я умер, да? Вот незадача… Нет, я не умер. Ну, сам посуди, как я могу умереть, оставив в покое таких как ты — продажных и подлых чиновников? Разве могу я бросить на произвол судьбы свой народ? Посмотри-ка на этот бурлящий, ночной город, сверкающий огнями фонарей. Знаешь, что это такое? Это ваша агония. Предсмертные судороги правящей клики! Так вспыхивает свеча, перед тем как погаснуть… Можете бесноваться, сколько угодно, всё равно вам конец. Конституцию примут через год или два. А там — хотите вы этого или нет — власть перейдёт к парламенту. Депутатов будет избирать сам народ, так что бюрократов от государства больше не будет. И их прихвостней тоже — тебя и тебе подобных. Ваше время кончается! Больше вам не удастся использовать власть для личной наживы! Учтите, грядёт волна народного гнева! — Ханасима громко расхохотался и удалился.

Сиракава так и остался сидеть в странном оцепенении. Такую растерянность он испытывал впервые. Стоявшие поблизости люди, похоже, даже не обратили внимания на стычку. Со стороны всё выглядело как беседа двух закадычных друзей. Но как объяснить метаморфозу, произошедшую с Ханасимой?! Сиракава отчётливо помнил того измождённого, худосочного парня, которого они волокли по заснеженной дороге. Тогда он истошно вопил, что верёвки слишком сильно впились в тело и ему нечем дышать…

В бальном зале кружились в разноцветном вихре под европейскую музыку пары, скользя по сверкающему паркету в ослепительном свете газовых светильников, — изысканные туалеты, переплетённые руки — словно венок экзотических цветов. …Ханасима с видимым удовольствием кружил красавицу в вечернем платье лилового атласа, открывавшего покатые плечи и длинную шею. От этого Сиракава почему-то почувствовал себя отринутым и одиноким.

— Если в ближайшие год-два мы не сумеем установить в стране жесточайший порядок, всё пойдёт прахом. Не хотел бы я дожить до такого… — сказал, прищурив тяжёлые веки и сдвинув брови, обер-полицмейстер Кавасима, сильный духом человек. Это было дней пять тому назад.

Неужели этот дьявол, отдавший всю жизнь борьбе с Движением за свободу и народные права, ощутил, что новый век катится на них, подобно гигантской волне прилива, и нет такой силы, что способна её остановить? А ведь когда-то он без колебаний сносил дома, мешавшие проложить дорогу, что было словно грабёж среди бела дня; он позволил отравить сточными водами всю пойму реки Ватарасэ — лишь бы успешно работали медные рудники в Асио… Всё это делалось на благо страны. Но теперь даже эта скала дала трещину… На балу Сиракава мельком видел Тайсукэ Итагаки, председателя Либеральной партии. По-видимому, Ханасима принадлежал к его окружению. Когда Унно, Ханасима и им подобные займут свои места в парламенте и начнут претворять в жизнь идею прав человека, сражение будет проиграно. Сиракава отчётливо понял это. Да, время могущественных чиновников уходит безвозвратно… И Сиракаву постигнет такая же участь, как многих сподвижников политических деятелей, время которых ушло — причём не в самом далёком прошлом. Его ждёт забвение…

Сиракаве хотелось излить свою горечь Томо, найти понимание и утешение. Он просто не мог доверить всё это Суге или Юми, к которым относился примерно так же, как к золотой рыбке в аквариуме или птичке в клетке. Утешить его, залечить страшную рану, остановить бьющую из неё кровь могла только Томо — человек, твёрдый духом, человек, который был сильнее его самого. Но Сиракава напрасно искал в жене материнское всепонимание: любовь, способная чувствовать боль, давно угасла в ней и обратилась в пепел. При виде разъярённого мужа Томо, словно страшась прикоснуться к созревшему, готовому лопнуть нарыву, крепко сцепила руки, словно защищаясь от гнева супруга. Появление новой любовницы беспокоило Томо лишь в одном плане — не нарушит ли это течение жизни семьи, и как Юми покажет себя в дальнейшем. Как ни странно, она не чувствовала ревности. Совершенно.

О письме, доставленном из дома Юми, Томо рассказала мужу спокойно, даже как бы смущаясь, что доставляет ему беспокойство подобными пустяками. Она словно опасалась неосторожным словом и лишним упрёком ещё больше расстроить мужа.

— Поскольку девушка из семьи хатамото, дело может принять дурной оборот… — заключила она.

— Не думаю, что стоит волноваться, — отрезал Сиракава. — По словам супругов Сонода, опасения были у другой девушки, которая приходила с Юми, — у Мицу. А мать Юми прислуживала в покоях князя Тода, так что должна хорошо знать эту сторону жизни. Всё сведётся к чести семьи, а в конечном итоге к вопросу о сумме. — Голос у Сиракавы звучал отчуждённо. Он не отрывал глаз, горящих недобрым огнём, от Томо. Он был раздражён не столько проблемами Юми, сколько тем, что Томо не слишком уязвлена, — не так, как в те дни, когда появилась Суга.

— Сколько? — спокойно спросила Томо, глядя мужу прямо в глаза. Она и сама испытывала отвращение к собственному равнодушию, к отсутствию какой-либо брезгливости по поводу истории с Юми.

— Столько же, сколько за Сугу, — холодно проронил Сиракава. — Впрочем… На сей раз цена будет ниже.

Это было презрительной констатацией факта, что Юми — пониже сортом, не той породы, что Суга. Ну и что из того, что кроме Томо он любит ещё и Сугу, а кроме Суги вдобавок и Юми? Мир от этого не перевернётся!

Сиракава сложил на груди руки. Он чувствовал себя совершенно опустошённым. На него вдруг пахнуло чёрным ветром одиночества.

 

[43]Рокумэйкан — здание, построенное в 1883 году в Токио, в районе Тиёда. Там часто проводились балы и благотворительные базары, на которые допускались только представители высшего общества.

[44]Дзёрури — вид песенного сказа в XV–XVI вв.

[45]Таби — носки из плотной ткани с отдельным большим пальцем.

[46]Тохоку — северо-восточный район Японии.

[47]Унно Таканака — литературный персонаж. Его прототипом был Коно Хиронака (1849–1923), активист движении «Дзию минкэн ундо», известный своей деятельностью в префектуре Фукусима.

Оглавление

Обращение к пользователям