Глава 1 НОЧЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ ЛУНЫ

Жизнь коротка, но

Порхает бабочка беззаботно.

О, как печально!..

Мацуо Басё

— Рикши! Рикши! Невеста пожаловала!..

По отлогой, обсаженной с обеих сторон кустарником узкой дороге, вившейся вокруг холма к стоявшему на вершине дому, с зычными криками мчался слуга. Он уже несколько часов дежурил у ворот. На нём была парадная куртка с фамильным гербом Сиракава, на воротнике вышито имя хозяина. Толпа домочадцев, ожидавшая свадебную процессию у парадного входа, разом встрепенулась и загомонила, словно стая вспугнутых птиц.

Кормилица Маки как раз закончила кормить маленького Такао. Они находились в дальнем крыле, но, заслышав приветственный гомон, Маки не утерпела и поднялась посмотреть. Она тихонько выпростала руку из-под головки сладко засопевшего младенца и, запахнув на обнажённой груди кимоно, выглянула на веранду. Обычно Томо ни на минуту не разлучалась с внуком, однако сегодня решила переместить Такао с Маки подальше, дабы ребёнок хотя бы в первую брачную ночь не беспокоил плачем невесту. Это потом он будет звать её «мамой»… Дом стоял на довольно высоком, хотя и пологом склоне, в центре огромного, пару тысяч цубо[48], участка земли. Днём с веранды второго этажа открывался прекрасный вид на залив в Синагаве, однако сейчас море застилала вечерняя дымка поздней весны. Она прикрыла тёмным пологом и деревья в саду, плеснув в яркую зелень отстоявшейся синевы, и только росшие на холме вишни ещё хранили отблеск сияния дня, светясь в темноте, словно огромные бледно-лиловые зонтики. Процессия с невестой, предваряемая рикшей свата, как раз проезжала под кронами пышно цветущей сакуры. В коляске с опущенным верхом восседала невеста. Голова её была низко опущена, свадебная белая повязка «цунокакуси»[49] скрывала верхнюю часть лица, в изыскано уложенных волосах сверкали тяжёлые парадные гребни и шпильки, отчего голова девушки тяжело и монотонно покачивалась из стороны в сторону. Яркий шёлк верхнего кимоно, украшенного тончайшей вышивкой, пронзительно алел даже в сгустившемся сумраке. Свет больших фонарей у входа в дом и фонарей поменьше в руках встречающих ещё не мог спорить с угасающим светом дня, и они излучали мягкое абрикосовое сияние, придававшее свадебному поезду некую призрачную, потустороннюю красоту. Маки смотрела, словно заворожённая, не в силах оторвать глаз. Ей вдруг показалось, что она видела эту картину во сне. Внезапно наваждение схлынуло, и кормилица стала думать о том, что эта девушка в богато изукрашенном наряде — самое несчастное на земле существо.

Она, поди, и не знает, что это за человек такой — молодой господин, подумала Маки. Маки и самой не повезло с замужеством, она осталась одна, но всё равно ей было до слёз жаль молодую невесту. Маки взяли кормилицей в дом Сиракавы год назад, когда родильная горячка унесла мать Такао, и теперь даже она, не привыкшая совать нос в чужие дела и мирно уживавшаяся с кем угодно, начала постигать напряжённую сложность отношений, связывавших обитателей дома Сиракава.

Юкитомо Сиракава добровольно ушёл в отставку вскоре после провозглашения Конституции. С обер-полицмейстером Кавасимой, соратником и давним другом Сиракавы, случился апоплексический удар, и он ушёл из жизни ещё молодым, в пятьдесят с небольшим лет. Кончина Кавасимы послужила непосредственным поводом для решения Сиракавы закончить карьеру. Действительно, вряд ли кто-то другой сумел бы заставить плясать под свою дуду строптивого Юкитомо. А сам Сиракава за долгие годы службы скопил такое богатство, что мог безбедно существовать до конца дней своих, не служа никому. Сиракава происходил из неродовитой семьи вассала клана Хосокава и был воспитан в традициях конфуцианской морали. Его учили только «китайским наукам»[50] и воинским искусствам, и он хорошо понимал, что не может тягаться с молодыми чиновниками правительства Мэйдзи[51], жадно впитывавшими западные знания и свободно болтавшими на английском. Эти юнцы стремились насаждать в Японии новомодные западные теории.

Сама мысль о том, что бывшие подчинённые будут оказывать ему покровительство, была невыносима, а оставаться на прежнем посту, когда не стало заступника и покровителя Кавасимы… Нет, такого унижения Сиракава стерпеть не мог. К тому же, если и впрямь будет создан парламент, в кабинет министров непременно войдут такие выскочки, как Ханасима, и рано или поздно они выберутся на авансцену, прибрав к рукам всю власть.

Сиракава решил избегнуть неминуемого позора и ушёл сам. Он купил огромный дом-усадьбу в Синагаве, близ Готэнъямы. Усадьба эта ранее принадлежала какому-то иностранному дипломату, а место, где она находилась, славилось сакурой, что цвела там особенно пышно. В этой усадьбе он мог доживать свои дни, как ему было угодно, и никто не смел сунуть нос в его жизнь. Иными словами, дом был его крепостью, цитаделью, — и усыпальницей разбитых амбиций молодости.

В собственном доме Сиракава правил, как деспот, как князья недавно ушедшей феодальной эпохи, и если бы Томо, его супруга, и наложницы Суга и Юми не приспособились как-то к буйному нраву и фанаберии господина, то не смогли бы прожить в покое ни единого дня. Эцуко год назад выдали за юриста, свежеиспечённого бакалавра, учившегося в Европе.

Единственным человеком, не вписавшимся в быт семьи Сиракавы, был его родной сын — Митимаса.

Митимаса родился, когда супруги жили в провинции, и воспитывался в доме дяди и тёти в Кумамото, на острове Кюсю, пока Юкитомо кочевал с места на место по району Тохоку и менял чиновничьи должности. Когда семья Сиракава наконец осела в Токио, отец выписал сына к себе. Митимасе шёл уже шестнадцатый год. Юкитомо сделал всё, чтобы дать юноше достойное образование. Он определил сына в частную английскую школу, потом пристроил в только что созданный Токийский колледж[52]. У Митимасы были весьма заурядные способности к учёбе, хотя совсем безнадёжным назвать его тоже было нельзя, однако он совершенно не мог уживаться с людьми. Он был настолько мерзким и извращённым, что его презирали и отвергали все — и соученики, и учителя. В итоге с образованием пришлось распрощаться, и Митимаса зажил жизнью отшельника в стенах родного дома. Гордый и самолюбивый Юкитомо не испытывал даже подобия жалости к Митимасе — скорее, глубокое отвращение. Он не принял бы подобные недостатки даже в чужом человеке, а уж собственный отпрыск, плоть от плоти… Факт наличия кровных уз с подобным моральным уродом ещё сильней распалял пожиравшее Юкитомо чувство стыда.

Даже дома он никогда не садился за стол с Митимасой и отселил его в комнату для слуг, где сын прожил несколько лет до самой свадьбы вместе с племянником, который приехал в семью Сиракава из деревни.

— Юноша не может считаться взрослым мужчиной, пока не добьётся самостоятельности, — повторял Юкитомо.

Для Томо всё это было нечеловеческой мукой. Суга и Юми, тоже своего рода обслуга, не таясь жили на половине хозяина, а сын и наследник рода обитал в жалкой коморке с выцветшими от старости татами! Когда Митимаса сидел напротив деревенщины Сэйдзо и с жадным урчанием заглатывал рис, неуклюже орудуя зажатыми в кулаке палочками для еды, Томо охватывало такое отчаяние, что ей хотелось закрыть глаза и ничего не видеть. Если Митимасе случалось зайти в комнату, где находился отец, глаза Юкитомо вспыхивали жёстким стальным блеском, словно ему был невыносим один уже вид сына — его шумные, неуклюжие телодвижения, его лицо с нависающим низким лбом и огромным мясистым носом, так похожее на уродливую маску плясок Кагура[53]. Томо и так старалась быть начеку, ловя малейшие перемены в настроении мужа, а уж в присутствии Митимасы её начинала бить нервная дрожь в ожидании неизбежной сцены: вот сейчас Митимаса ляпнет что-нибудь несуразное, и Юкитомо снова взорвётся…

Будь Митимаса нормальным юношей, которого отчего-то возненавидел отец, Томо, конечно же, втайне стала б его союзницей. Это сблизило бы её с сыном, но… Митимаса вызывал в ней такое же острое отвращение, как в Юкитомо.

Томо часто терзалась вопросом — почему всё так вышло? Митимасу родила она, отцом был Юкитомо, в этом сомневаться не приходилось, но их сын не способен любить никого, кроме себя. И кто полюбит такого?..

Нет, ничего нельзя изменить, невозможно исправить эту чудовищную нелепость, несправедливость, — и Томо не находила себе места от душевной муки. Ну почему, почему в их семье родился такой ребёнок?! Может, это возмездие за то, что они так долго отдаляли его от себя?..

Глядя на сыновей своих родственников и знакомых, пусть не особенно гениальных, но вполне нормальных, Томо постоянно сравнивала их с Митимасой и возвращалась мыслями к прошлому. Да, она отдала Митимасу на воспитание тёте и дяде в провинцию. Но больше она не сделала ничего предосудительного, ничего дурного, что могло повлечь такие ужасные результаты. Не желая, чтобы дети видели распущенность Юкитомо, она не позволила себе даже упрёка в адрес отца, ни разу не пожаловалась ни Митимасе, ни Эцуко. Так что причина уродства сына крылась, скорее всего, в незрелости её тела в период беременности, ведь Томо было всего пятнадцать, когда она родила Митимасу… Зачатый и выношенный в полудетском чреве, он просто не мог родиться нормальным. Есть ли ещё на свете такой несчастный ребёнок?..

Казалось, родители всё равно должны любить убогого отпрыска и защищать его от ненависти враждебного мира. Однако даже мать была не способна на всепоглощающую любовь к идиоту, и Митимаса неприкаянно брёл по жизни как заблудившееся, осиротевшее дитя — взрослый мужчина с разумом подростка. Томо безумно хотелось забыться, не думать об этом кошмаре, — и оттого она испытывала к себе неодолимое отвращение. Нужно хотя бы женить Митимасу… Пусть он родит ребёнка и живёт как мужчина. Нужно сделать хотя бы это, о большем нечего и мечтать…

Возможно, её тайные мысли передались Юкитомо, потому что несколько лет назад он женил Митимасу. После свадьбы Юкитомо стал обращаться с сыном как с молодым хозяином дома — по меньшей мере, так это выглядело со стороны. Возможно, Юкитомо заботила репутация дома в глазах молодой жены.

Всё это Маки знала понаслышке, со слов болтушки Сэки и прочих служанок. Поначалу она дивилась и презирала семью Сиракава за такое несправедливое отношение к наследнику рода, хотя и не совсем обычному и нормальному, однако очень скоро переменила мнение. Маки могла поладить со всеми — с деспотичным Юкитомо, с неприступной и непогрешимой Томо, с Сугой и Юми при всей их своенравности, церемонности, женской скрытности и взбалмошности… Во всех она сумела найти человеческие черты и приятные стороны, но вот Митимаса… Чем дольше она общалась с ним, тем сильнее мечтала о том, чтобы его не было рядом — совсем, никогда. Митимаса был прожорливым, заносчивым и мерзким, к тому же он беспрестанно хамил и грубил слугам. На еду накидывался, как волк, как изголодавшийся бродяжка, а когда пытался что-то сказать, всех охватывало омерзение, словно изо рта у него исходил дурной запах. И даже когда он молчал, у всех портилось настроение.

Любовь Юкитомо и Томо к маленькому Такао вызывали в нём бешеную злобу. Он смотрел на Маки, державшую на руках ребёнка, ненавидящими глазами, словно зверь, не способный испытывать чувство родства — только безграничную, злобную ревность, и бурчал:

— К чему постоянно менять сосунку одежду? Дурость какая!..

В глазах его всегда таилась угроза, и Маки всё время казалось, что он вот-вот ударит малыша. У неё было такое чувство, что эта ненависть распространяется и на неё. Она думала: как повезло матери Такао — она умерла! Ни одна женщина — ни святая, ни само исчадие ада — не сможет жить рядом с таким чудовищем.

Мия, новая молодая жена, была старшей дочерью ростовщика, жившего перед воротами храма Дзодзёдзи. Томо решила, что для Митимасы подойдёт только девушка из купеческого сословия, чьи родители более озабочены достатком семьи и положением жениха, нежели его личными качествами. Первая жена Митимасы тоже была из семьи торговцев, — её отец держал мануфактурную лавку в Нихонбаси. Мать и старший брат Мии, нынешний хозяин в семье, уже наслышанные о несметных богатствах Сиракавы и его головокружительной карьере, ещё больше воодушевились, когда Томо сказала, что воспитывать малыша будут дедушка с бабушкой, а Мие не придётся ухаживать за маленьким пасынком. Пока что Митимаса поживёт на иждивении родителей и не получит причитающейся ему доли, но после смерти Юкитомо большая часть земель и доходных домов в городе всё равно отойдёт ему. Этого было достаточно, чтобы падкая на роскошь мать Мии с готовностью приняла всё — первую жену, приёмного сына, даже то, что жених лоботрясничал и сидел дома. Ей также пришлось по душе предложение Томо отказаться от приданого невесты. На свадьбу Мия надела красное свадебное кимоно из ломбарда, рукава которого были на несколько сун короче рукавов нижнего белого кимоно. Когда Томо выдавала замуж Эцуко, она самолично выбирала всё, что было нужно дочке в чужом доме — от сменных воротничков кимоно до нижнего белья, — всё самого высшего качества. Иначе над её Эцуко будет смеяться свекровь и прочие родственники! А потому Томо была просто сражена таким небрежением щеголеватой и велеречивой матери Мии к собственному ребёнку. По-видимому, этим же объяснялась её готовность отдать юную дочь недоразвитому Митимасе, к тому же вступавшему во второй брак. Томо даже стало жаль Мию.

— Госпожа… — окликнула её Суга, когда Мия, переодевшись в обычное кимоно, вышла к ожидавшим её гостям. Суга помогала Мие в задней комнате и теперь тщательно складывала её вещи. Она показала пальцем на белое нижнее кимоно: на подоле темнело плохо отстиранное пятно. Томо нахмурилась и сказала с лёгким нажимом, словно бросаясь на защиту Мии:

— Не говори служанкам! Ты и Юми, заверните всё хорошенько сами, без посторонней помощи. Будет ужасно, если Мия поймёт, что мы видели это.

Суга так увлеклась складыванием вещей, что даже не заметила Юми. Оглянувшись, она застыла от удивления. Юми с волосами, собранными в круглый пучок «марумагэ», красовалась перед зеркалом, набросив на плечи свадебное кимоно Мии.

— Юми-сан! Что ты делаешь?!

Высокая, с мальчишескими бровями на изящном лице, Юми пристально вгляделась в своё отражение и заметила:

— Вот так, наверное, я бы выглядела на собственной свадьбе. Что-то вид чересчур воинственный… Только алебарды не хватает.

— Ты похожа на героиню старинных пьес Сидзуку, сражавшуюся вместе с возлюбленным! — с несвойственной ей живостью подхватила Суга. — Только сними это, и поскорее. Госпожа увидит — так нас отругает!

— Да успокойся! Они там сейчас смотрят, как приглашённые гейши из квартала Синбаси исполняют танец «Журавль и черепаха». Только начали. Все поглощены представлением, так что никто сюда не войдёт. Ну же, Суга-сан! Ты тоже надень!.. Вряд ли нам когда ещё в жизни выпадет случай поносить свадебное кимоно. — Юми быстро сняла кимоно и набросила на плечи Суге. Суга затрепетала от страха, однако кимоно не сняла. Спокойно встав, она огляделась по сторонам, а потом покрутилась у зеркала, — как Юми.

— Какое тяжёлое! Я не умею держаться как ты. Мне оно не идёт…

— Идёт! Ты в нём такая красавица! А знаешь, на тебе оно смотрится лучше, чем на молодой госпоже…

— В самом деле? — недоверчиво протянула Суга, однако явно была польщена. Она поправила воротничок кимоно и пристально уставилась на своё отражение. Алый шёлк озарил розовым отсветом её белые щёки, придав лицу непривычную живость. Она была похожа на куклу с картины «осиэ».

Суга, проданная в наложницы ещё девчонкой, и Юми, служанка, возвышенная до наложницы, потеряли невинность и выросли в стенах этой усадьбы. Сейчас обеих терзала острая зависть: не они, а другая женщина наслаждалась сказочно прекрасной свадебной церемонией, принимала поздравления окружающих и становилась законной супругой — на глазах у гостей, перед всем миром.

— Взгляни-ка, кимоно-то из ломбарда! Красный шёлк на подкладке совсем выцвел, — заметила Юми, внимательно разглядывая рукав. — Выходит, кто-то его уже надевал… Наверное, прежняя хозяйка не обрела счастья, раз кимоно отправили в ломбард.

— И эта тоже не обретёт… — вздохнула Суга, снимая с плеч тяжёлое кимоно. Не следовало говорить подобные вещи в торжественный день, однако Суга не сдержала своего раздражения на негодного Митимасу, дразнившего её, как собачонку или обезьянку, и придумывавшего ей всякие обидные прозвища.

— Ну конечно же, — с готовностью подхватила Юми. — Выйти замуж за такого… Да ещё стать второй женой… Вполне понятно, что и кимоно подержанное! Вот я — я бы ни за какие сокровища мира за Митимасу не пошла! Наплевать, что у него куча денег и что он — единственный сын… Выйти замуж за идиота — нет уж, увольте! Бр-р… Мерзость какая!

Юми даже передёрнуло, словно по спине у неё проползла мохнатая гусеница.

— Интересно, почему он таким родился?.. — задумчиво протянула Суга. — Ведь и хозяин, и госпожа — оба такие умные… Как-то хозяин сказал, всё потому, что госпожа родила, когда ей было всего пятнадцать. Вот и вышел такой ребёнок. …Как он не похож на свою родную сестру…

— А Сэки сказала, что хозяин много грешил и обманывал женщин, вот теперь сынок и расплачивается за это.

— Перестань. Страшно же! — Суга нахмурилась и помрачнела. Юми сказала — и тут же забыла. Но Суга не умела легко забывать. Слова липли к ней, словно призраки, полные яда чужих проклятий и злобы. Посмотрев на совершенно беззаботную Юми, только что произнёсшую такие ужасные вещи, Суга возненавидела себя: она подобна забившейся сточной канаве, в которой скапливается вся грязь!

Несколько дней после свадебной церемонии Томо с болью в душе наблюдала за Мией. Та ходила поникшая и поблёкшая, словно цветок, сломанный ветром, и ни с кем не заговаривала. Даже Юкитомо, хорошо понимавший женщин, не на шутку перепугался, представив себе, что мог наговорить молодой жене Митимаса в первую брачную ночь. Обычно он отворачивался от сына с выражением крайнего раздражения на лице. Но сейчас, пересилив себя, стал обходительней: подарил сынку на память о свадьбе золотые швейцарские часы с платиновой цепочкой, на которые тот давно имел виды, и заказал из ресторана европейские яства, дабы ублажить Митимасу, питавшему страсть ко всему экзотическому. Он хорошо знал сына и понимал, что бесполезно его наставлять, как надо лелеять жену, куда проще подкупить его вкусной едой и подарками, — это всегда помогало. Теперь новоявленный муж будет сговорчивей. Вряд ли он станет для неё приятной компаний, но хотя бы не будет изводить молодую жену придирками.

Юкитомо не ошибся в расчётах. Митимаса как-то бессмысленно оживился, а Мия снова стала смеяться, забавно щуря узкие щёлочки глаз, пока они вовсе не утопали в пухленьких щёчках.

На фотографиях Мия выходила простушкой — не то, что классические красавицы Суга и Юми, — но в жизни она была совершенно иной. Пухлая плоть ладно сидела на хрупких изящных косточках, а её кожа — на лице, руках и даже ногах — светилась розовым светом, как лепестки сакуры. У Мии был слегка слабовольный рот с оттопыренной нижней губкой, но когда она улыбалась, сузив и без того узкие глазки, в ней появлялось невыразимое очарование, какая-то ускользающая, непрочная красота. Её стройное тело двигалось легко и грациозно, а весёлое лепетание вносило оживление в чопорную атмосферу усадьбы. Мия говорила немного в нос с просторечивыми оборотами Нижнего города, но это тоже было прелестно.

Первой жертвой чарующей женственности Мии пала Томо. Провожая Томо до двери после смотрин, Мия так мило, так непринуждённо сказала: «Матушка, разрешите поправить ваше хаори!» — и, подойдя, отвернула поднятый воротник. В ней было столько тепла, что Томо пронзила отчаянная надежда: с новой невесткой не нужно будет возводить привычных барьеров, и в доме станет немного теплее. Это было подобно волшебному озарению, когда мужчина впервые испытывает влюблённость, и Томо вознесла молитву богам, чтобы брак состоялся. Эцуко она лелеяла как безупречный, чистой воды бриллиант, однако в дочери всегда ощущалась холодная твёрдость, как у безжизненного кристалла. Скрытная Суга смотрела мрачно и насторожённо глазами красивой неприрученной кошки, и с годами эта её черта только усугублялась. Самая открытая, Юми, была беззаботной девчонкой, бесхитростной и весёлой, простой, как цветущий персик, и ей недоставало романтической чувственности, которой жаждала Томо. Обе любовницы стояли между Томо и мужем, словно глухая стена, и все физические отношения между супругами оборвались. Но хотя посеянные матерью семена веры в милосердие Будды Амиды мало-помалу давали всходы, Томо была ещё чересчур молода для воздержания. Ей едва исполнилось сорок. К тому же она отличалась отменным здоровьем, так что её постоянно терзала неутолимая жажда — желание прикоснуться к живому, тёплому телу.

Кодекс чести не позволял ей завести любовника при живом муже. Наверное, поэтому её подавленные желания причудливым образом переродились, сконцентрировавшись на женщинах. Томо смотрела на женщин мужскими глазами, невольно пытаясь найти в них то, чего ищут мужчины, — округлую мягкость, уступчивую покорность — словом, то, что может дать настоящая женщина. Мия как нельзя более соответствовала тому идеалу, что искала Томо.

Ещё одной причиной желания Томо заполучить Мию была забота о Такао. Такао лишился матери сразу после рождения. Томо пришлось самой растить ребёнка, и она излила на него всю свою нерастраченную любовь. Малыш не знал матери, но улыбался младенческой блаженной улыбкой, и Томо испытывала бесконечное сострадание, смешанное со странным, завораживающим ощущением неукротимой, бурлящей силы новой жизни.

Томо, терзавшаяся угрызениями совести из-за Митимасы, поражалась себе, наблюдая за малышом, жизнерадостно болтавшим ножками. Как она может испытывать такую привязанность к ребёнку урода-сына? Юкитомо тоже души не чаял в Такао, хотя собственные дети раздражали его в младенчестве, и он часто отсылал их с женой в дальний флигель, чтобы только не слышать детского плача. А теперь Юкитомо выхватывал Такао из рук Маки и с раскатистым смехом подбрасывал его в воздух: «Лети, Такао! Лети выше, наш сокол![54]» Поскольку Юкитомо так обожал внука, Суга и Юми тоже обхаживали на все лады «маленького господина». Малыша передавали с рук на руки, и всё внимание в доме было сосредоточено на нём. Только рядом с Такао Юкитомо начинал разговаривать с Томо, как встарь, да и Томо могла отвечать ему без смущения и страха. Этот ребёнок, отпрыск недостойного Митимасы, объединил их, став свидетельством неразрывных уз между Томо и Юкитомо, теперь мужа и жены лишь на словах. Такую мысль заронила в голову Томо её мать, скончавшаяся год назад в Кумамото, как раз перед рождением Такао, и Томо бережно лелеяла её в своей одинокой душе. Юкитомо был настолько привязан к Такао, что принял решение: сколько бы детей ни родилось в дальнейшем у Митимасы, именно Такао унаследует усадьбу Юкитомо, — и составил на его имя дарственную, согласно которой Такао уже сейчас являлся владельцем части поместья. Так что Такао ничто не угрожало, пока живы дедушка с бабушкой, однако смерть всегда приходит незваной, и Томо терзали смутные страхи, что второй женой сына будет женщина с сильным характером. Мия проходила и по этим параметрам.

Не прошло и месяца, как Мия успела сдружиться со всеми обитателями усадьбы Сиракава. Она не прикладывала к этому ни малейших усилий, просто от неё исходил такой благоуханный аромат искренней доброжелательности, что вскоре не только Томо с Юкитомо, но даже Суга с Юми, которые, казалось, должны были испытывать некую ревность по отношению к молодой конкурентке, встречали её такими же доброжелательными, открытыми улыбками.

— Ах, какой милый ребёнок! — восклицала она при виде Такао и, подхватив его своими изящными ручками, осыпала щёчки младенца бесчисленными поцелуями. При этом глаза её смешливо щурились, превращаясь в две узкие щёлочки. Она словно бы и не задумывалась над тем, что Такао родила её предшественница, и это безмерно радовало дедушку с бабушкой.

В погожие дни Мия торчала на втором этаже, любуясь видом на море, и радовалась, как ребёнок. Её родной дом был зажат среди жилых строений, так что Мия была в восторге от того, что усадьба Сиракавы стоит на холме.

Мия хорошо исполняла баллады в стиле «токивадзу», и вот, как-то вечером её упросили исполнить отрывок из пьесы «Осоно и Рокусабуро» о любви куртизанки и плотника, где несчастные юноша и девушка, собравшиеся покончить жизнь самоубийством, объясняются друг другу в любви. Юми, которую в детстве тоже обучали исполнению в стиле «токивадзу», аккомпанировала Мие на сямисэне. Когда Мия мягким, но сильным голосом запела, сдвинув брови и напрягая белую шею, словно захлёбываясь от рыданий, всем показалось, что перед ними сидит сама Осоно, и присутствующих охватила неподдельная скорбь. Закончив петь, Мия откинула назад растрепавшиеся пряди и вытерла носовым платком пот, струившийся по лицу. В этот момент Митимасу, перебравшего сакэ, вырвало прямо на татами. Его подняли и отнесли в соседнюю комнату.

Мия нахмурилась и неохотно приподнялась, однако Юкитомо махнул рукой — мол, служанки уберут! — и Мия с видимым удовольствием пересела к свёкру.

— Не угодно ли чашечку сакэ? — протянула она, обращаясь к Юкитомо. — А то из-за моего ужасного пения молодого господина стошнило. — И Мия протянула свёкру бутылочку, приподняв её на ладони таким соблазнительным жестом, что Томо, сидевшая рядом, даже оторопела. Мия вела себя как молодая, но опытная гейша.

— Не говори глупостей! Ты прекрасно пела, — сказал Юкитомо. — Мне даже показалось, что это я сам собираюсь совершить самоубийство из-за несчастной любви! Посмотри, все просто потрясены твоим пением! Выпей-ка и ты чашечку. Что-то подсказывает мне, что ты любительница выпить…

Юкитомо протянул Мие собственную чашечку и наполнил её до краёв. С самого дня свадьбы Мия старалась держаться скромно и отказывалась от сакэ. Однако в тот вечер, поощряемая Юкитомо, она выпила три чашечки подряд. Уголки глаз у неё слегка порозовели, и сама она стала похожа на пышно распустившийся цветок. Суга, не удержавшись, бросила многозначительный взгляд на Юми.

Незаметно наблюдая за Мией, Юкитомо пришёл к выводу, что невестка искрится молодостью и весельем, порхая как беззаботная бабочка, только когда Митимасы нет рядом. Когда все деликатно удалялись, чтобы оставить молодожёнов наедине друг с другом, личико Мии приобретало унылое выражение. И под любым предлогом она старалась поскорее улизнуть, чтобы присоединиться к Суге и Юми, крутившимся вокруг Юкитомо.

Как-то раз Юкитомо намеренно отослал Митимасу, отправив его вместо себя на пикник, который устроила некая фирма, торговавшая цементом, а сам отправился вместе с Сугой, Юми и Мией в знаменитый парк в Хорикири любоваться расцветшими ирисами. Томо оставили дома на хозяйстве.

На поверхности большого пруда, помещавшегося посередине парка, лежали дощечки, образовывавшие зигзагообразный мостик. Вся водная гладь была усыпана тёмно-зелёными остроконечными листьями ирисов, и их лиловые, белые и пёстрые чашечки раскачивались под свежим ветром раннего лета.

Над прудом стремительно носились ласточки, сверкая белыми грудками, едва не касаясь зеркальной поверхности воды. Три девушки с разными причёсками, одетые в многослойные красочные одежды, являли такое ошеломляющее по красоте зрелище, что приковывали к себе взоры проходивших мимо людей.

— Три красавицы среди цветущих ирисов… Похоже на старинную гравюру, — восхищённо заметила пожилая дама.

Из всех троих больше всех резвилась и веселилась Мия. Когда под её ножкой хрустнула деревянная дощечка, она с притворным испугом взвизгнула:

— Ах! Сейчас сломается!.. Боюсь-боюсь… — и ухватилась за Сугу и Юми.

Когда они выбирались на берег, Юкитомо помог Мие подняться, почти подхватив её лёгкое тело. В этот момент ему вспомнилась полузабытая сцена в квартале Синбаси: тогда он точно так же поднял одну из молоденьких гейш-учениц. У девочки было такое же невесомое, гладкое тело.

— Молодая госпожа совсем не скучает вдали от супруга. Верно? — словно бы вскользь заметила вечером Суга, лёжа в постели с Юкитомо. — Без него она даже молодеет. Совсем как юная девочка…

За десять лет служения хозяину она выучилась незаметно проникать в самые потаённые его мысли. Возможно, Юкитомо не заметил скрытого намёка в словах Суги, во всяком случае, ничего не сказал — только лёгкая двусмысленная улыбка скользнула в уголках рта.

— Чему вы смеётесь?! Фу-у-у… Перестаньте…

— Да я не над тобой смеюсь. Над Мией…

— Над молодой госпожой? А что такое?

— Она тебе никого не напоминает, когда смеётся? Не замечала?

— Да нет… Не замечала. — Суга растерянно пожала плечами.

— А ты вспомни хорошенько. Я тебе когда-то показывал — помнишь женщин на эротических гравюрах?

— Ах вот вы о чём… — Суга стыдливо зарделась.

— Возможно, это хорошо для женщины, которая вышла замуж за такого идиота, как Митимаса. Но…

Юкитомо не закончил фразы, предоставив остальное воображению Суги, и, обняв её холодные, как свежевыпавший снег, плечи, привлёк к себе. Суга прижалась к нему, расценив недосказанную реплику Юкитомо, как безразличное презрение к Мие.

Опасения Томо оказались не беспочвенными.

Лето в том году выдалось ужасно жаркое, и Мия, перенёсшая в детстве плеврит, чудовищно страдала. Она страшно исхудала и, совершенно измученная и больная, большую часть дня проводила в постели на втором этаже. Однажды утром, когда впервые повеяло прохладным ветерком, в комнатах молодожёнов послышался подозрительный шум — и вдруг вниз по лестницы чуть ли не кубарем скатилась Мия в ночном кимоно. Она буквально рухнула у ног Томо в коридоре.

— Матушка… — выдохнула она и расплакалась в голос. Было слышно, как на втором этаже Митимаса топает ногами и изрыгает проклятия, однако никто не осмелился подняться к нему.

Томо была потрясена, хотя понимала, что этот момент рано или поздно всё равно наступит. Она обняла за плечи дрожащую, рыдающую Мию и отвела её в дальнюю комнату. Утешая невестку почти виноватым голосом, она попыталась выяснить подробности ссоры.

Поначалу Мия лепетала только что-то бессвязное вперемешку с рыданиями:

— О, как я была глупа… Невыносимо… с этим человеком… — но потом постепенно успокоилась и, путаясь и запинаясь, рассказала всё, что она думает о бессердечном поведении мужа. Как и предполагала Томо, Митимаса не вызывал у Мин симпатий с самого первого дня, однако это лето окончательно проявило всю скотскую жестокость его натуры. Не обращая внимания на физические страдания жены, Митимаса заставлял её заниматься любовью почти каждую ночь. Мия не сопротивлялась, поскольку сопротивление лишь сильней разжигало в нём похоть. Однако несколько дней назад у неё начались месячные. В такие периоды Мия воздерживалась от физической близости с мужем, но на сей раз он был неумолим. Прошлой ночью она всё же отвергла его, и наутро он проснулся в ужасной ярости, заявив, что жёны, которые прекословят мужьям, должны нести наказание по закону. А потом стал швырять в неё всё, что попадало под руку. Если она останется жить с таким человеком, то в один распрекрасный день он просто убьёт её, заявила Мия. А потому она возвращается в свой родной дом, к родителям. Прямо сегодня.

Даже со скидкой на истерическое состояние Мии, вероятно приукрасившей детали скандала, Митимаса был вполне способен на такие поступки — это Томо хорошо понимала. Тем не менее она как могла попыталась утешить Мию, уговаривала не уходить, обещала поговорить с Митимасой.

Мия, которую рисовала себе Томо, была девушка мягкого нрава, с доброй душой. Однако сейчас перед ней сидела другая женщина — бледная и суровая. И её узкие глазки, обычно так мило смеявшиеся, бесстрастно и холодно щурились. Томо попыталась воззвать к её состраданию, к женскому пониманию, поведав о том, какие унижения она претерпевает от Юкитомо, однако Мия выслушала равнодушно столь ужасающие подробности. Она не хотела разговаривать ни о чём, кроме своего неудачного брака, — как будто во всём была виновата Томо. Томо вдруг болезненно поняла: чем больше она говорит, тем презрительней смотрит на неё Мия — как на деревенщину, живущую старыми представлениями. Томо вдруг охватило чудовищное отчаяние. Да, Мия была совсем не такой, как она представляла — не мягкосердечной и тёплой, несущей свет любви к людям, — и Томо вдруг разозлилась на себя, на своё неумение видеть людей насквозь.

Посоветовав Мие всё хорошенько обдумать, прежде чем принять окончательное решение, Томо вышла из комнаты. Её затрясло при мысли, что вся эта история вызовет ярость супруга, и свою злость на Мию и Митимасу он опять выместит на ней. Когда Митимаса выкидывал очередной фокус, Юкитомо имел обыкновение срывать недовольство на Томо, как будто Митимаса был исключительно её сын и не имел к Юкитомо ни малейшего отношения.

Однако всё вышло иначе. Юкитомо пребывал в прекрасном расположении духа: он прогуливался по саду с Такао и Маки, показывая малышу красных стрекоз, плясавших над молодыми метёлками мисканта. Увидев Томо, он быстро передал Такао в руки Маки и вернулся на веранду.

— Значит, Митимаса опять взялся за прежнее… — пробормотал он с кривой улыбкой, прежде чем Томо успела открыть рот. — И Мия собирается вернуться к родителям…

Ему явно доложили об утреннем инциденте — либо Суга, либо Юми, — тем не менее, Томо сочла необходимым самолично изложить суть дела в мельчайших подробностях.

Ругать Митимасу было бессмысленно. Юкитомо внимательно слушал, кивая, а потом неожиданно ласковым тоном предложил отправить Митимасу куда-нибудь недели на две, например, посмотреть нефтяные промыслы в Этиго, чтобы за время его отсутствия семейные страсти немного поулеглись. Как раз на другой день уезжал в Касивадзаки их родственник, весьма рафинированный молодой человек, работавший в нефтяной компании. Вот его как раз и можно попросить захватить с собой Митимасу, чтобы показать тому Ниигату и остров Садо, а заодно ненавязчиво просветить, как надобно обращаться с женой. За это время Митимаса немного пообтешется, а Мия слегка успокоится. Митимасе же нравится путешествовать, смотреть новые земли, так что он будет в восторге. Томо была восхищена разумностью плана супруга. Она смотрела на Юкитомо с новой надеждой: теперь, когда они нашли для Митимасы жену, Юкитомо, всегда считавший сына проклятием всей своей жизни, возможно, смягчится и будет относиться к нему с любовью.

Дня три после отъезда Митимасы Мия продолжала сидеть в своей комнате и не показывала носа, ссылаясь на плохое самочувствие, но когда Митимаса исчез с её глаз, пыл её поутих, во всяком случае, она больше не заикалась о том, что вернётся домой.

— Послушай, Мия, — бодро сказал Юкитомо, рывком открыв дверь и усаживаясь у изголовья Мии. Он посмотрел на её маленькое личико, не тронутое косметикой. — Я собираюсь с Такао и Маки в Эносиму. С ночёвкой. Поедешь с нами?

Мия рывком привстала на футоне[55], встрепенувшись от юношеской свежести его голоса.

— Эносима… Это чудесно! — Она потуже затянула пояс на своей тонкой, почти детской талии. — Я просто обожаю тамошние лавочки… Там продают такие чудные перламутровые безделушки!

Из Эносимы Мия вернулась совершенно бодрой и посвежевшей. Она снова лучилась привычной улыбкой и источала очарование. Она ужасно мило и забавно рассказывала о том, как в Тигога-Фути рыбак умело выуживал для них абалонов и трубачей, и как в сувенирной лавочке Такао схватил самую огромную раковину харонии и попытался дудеть в неё своим крошечным ротиком. Она даже пришла в комнату Томо и очень мило извинилась, сложив на коленях руки:

— Простите меня за то, что я так недостойно вела себя… Больше этого не повторится.

— Кажется, Мия совсем успокоилась. Я пообещал, что мы будем держать Митимасу в ежовых рукавицах, — словно невзначай бросил Юкитомо, качая маленького Такао.

Через десять дней вернулся Митимаса. После поездки в Эносиму Мия стала заметно ласковей к супругу, и из их комнаты всё чаще доносились взрывы смеха. Юкитомо, казалось, был доволен, что молодожёны так славно ладят друг с другом.

Буря миновала, однако в душе Томо продолжало жить воспоминание о том озлобленном, угрюмом лице с прищуренными глазами, когда Мия набросилась на неё с упрёками. Милое личико нежной девушки, какой Мия представлялась Томо вначале, безвозвратно исчезло.

По традиции удача ждала того человека, который в ночь двадцать шестой луны седьмого месяца первым заметит на небосводе тоненький серпик нарождающегося месяца. Поэтому в эту ночь на возвышенностях, откуда хорошо видно небо, издавна собирались толпы народа. Как гласила легенда, в светящейся лодке юного месяца можно разглядеть божественную Троицу — самого Будду Амиду, милосердную богиню Каннон и Сэйси.

Усадьба семьи Сиракава, обращённая на восток, к заливу Синагава, была просто идеальным местом для обряда ожидания месяца. Юкитомо обожал устраивать по таким случаям пирушки для родственников и знакомых. Гости играли в разные игры и вовсю развлекались. Он и на сей раз пригласил с дюжину мужчин и женщин, которые расположились на втором этаже. По такому случаю все перегородки в комнатах были раздвинуты, чтобы было больше места. Гости играли в «цветочные карты», шашки «го» или просто угощались сакэ и закусками. Все наслаждались фривольным ночным весельем под предлогом «ожидания месяца».

Время от времени кто-то поглядывал на тёмное небо, словно внезапно припомнив, зачем они здесь собрались, и бормотал:

— Интересно, когда он появится? Уже пробило час…

— Что-то пока не видно… В газетах писали, что в половине второго.

— Хорошо бы к тому времени тучи не натянуло… И все возвращались к разбросанным на полу комнаты картам.

Томо спустилась вниз приказать служанкам, чтобы они принесли ещё сакэ и закусок, и по пути заглянула в комнату, где спал маленький Такао. Она увидела Маки, сгорбившуюся у постели. Рядом сидели Суга и Юми. Маки что-то тихонько рассказывала им.

При виде Томо все резко умолкли. При этом лица у них сделались такими нелепыми и сконфуженными, что на Томо вдруг снизошло прозрение, похожее на удар электрического тока. Она поняла, что произошло.

Когда Томо, покончив с делами, направлялась к себе, у ведущей на второй этаж лестницы она увидела маячившую, словно тень, Сугу.

— Госпожа… — прошептала та еле слышно, словно пыталась сдержать рвущуюся наружу боль.

— Что случилось, Суга? О чём вы говорили с Маки?

Словно по молчаливому согласию обе вышли на безлюдную веранду.

Свет, лившийся из окон второго этажа, высвечивал зелень кустов в саду, громкие голоса доносились с удивительной отчётливостью. Осенний воздух обжёг кожу, как холодная вода.

— Госпожа… Я потрясена… Наша молодая госпожа…

Тут голос её прервался, из горла вырвался странный свистящий звук. Изо всех сил пытаясь стряхнуть тёмную пелену, застилающую глаза, Томо обняла дрожащие плечи Суги.

— Я знаю… Тогда, в Эносиме, что-то произошло, да?

— Да… Маки-сан… Она всё видела своими глазами…

Суга поведала то, что она услышала от Маки. От нервного напряжения у неё стучали зубы.

В ту ночь Мия пила сакэ наравне с Юкитомо, а потом, заявив, что шум волн пугает её, постелила себе рядом с Маки и Такао. Она так перебрала, что даже не смогла переодеться в ночное кимоно. В итоге Маки со служанкой уложили её в постель, а сами пошли прибраться в гостиной. Юкитомо удалился спать в заднюю комнату, отделённую от прочих только тонкими створками фусума. Маки настолько устала, что буквально провалилась в сон. Внезапно она проснулась. Было ещё совсем темно, в ночи ревели штормовые волны, разбиваясь о скалы. Поглядев на постель, где мёртвым сном должна была спать захмелевшая Мия, Маки не увидела никого в тусклом свете ночной лампы. Постель оказалась пуста. А в промежутках между ударами волн, из соседней комнаты слышался не то рыдающий, не то смеющийся голос Мии. Странный, соблазнительный голос…

Маки попыталась убедить себя, что всё это — дурной сон, но звуки в соседней комнате не затихали до самого утра…

— Вот и сегодня… Молодая госпожа сказала, что простудилась, и одна ушла в дальний флигель…

Голос Суги снова прервался. Действительно, Юкитомо некоторое время назад тоже удалился куда-то, должно быть, тихонько отправился к Мие.

Томо мгновенно представила себе бледное, гладкое лицо Митимасы, играющего в го на втором этаже, его пустые, остекленевшие глаза. Она вдруг почувствовала, как по спине побежали мурашки. Боги, какое несчастье может случиться, догадайся он, что происходит! Томо сама поражалась своей наивности. Как она могла вообразить, что Юкитомо исповедует те же моральные принципы, что сама Томо, — после всех его измен и предательств? Он без колебаний вторгся на чужую территорию — территорию собственного сына. Для Юкитомо все женщины просто самки, и в этом смысле Мия конечно гораздо привлекательнее и Суги, и Юми… Сейчас Томо владели только ярость и злость — страшно далёкие от обжигающей ревности. Эти чувства не имели никакого отношения ни к супружеской любви, ни к супружеской ненависти. Томо накрыл удушливый гнев на необузданного самца, и она брала под своё крыло и Сугу, и Юми и даже саму обидчицу — Мию.

— Смотрите, смотрите! Вышел! Вот он!

— Вот же он — месяц двадцать шестой луны!

Со второго этажа донеслись возбуждённые голоса, топот ног по дощатому полу веранды. Томо посмотрела в сторону моря. Даже с первого этажа можно было разглядеть похожий на перевёрнутую бровь тоненький серпик нового месяца, возникший в туманном сиянии прямо из морской пучины. С каким-то странным удивлением Томо припомнила, как верила взрослым, твердившим, что на золотом полукруге можно легко разглядеть очертания божественной Троицы. Неужели всё это было ложью — человеческий глаз не способен узреть никаких богов, плывущих в лунном сиянии? О нет, вдруг подумала Томо, такое случается, такого не может не быть — иначе мир человеческий был бы слишком уродлив и отвратителен… Слишком печален. Томо пристально посмотрела на месяц — но так и не увидела на нём фигурки Будды Амиды. Только две белые бабочки порхали рядышком в бледной мерцающей дымке…

 

[48]Цубо — мера площади, равная 3,3 кв. метра.

[49]Свадебная повязка «цунокакуси» — белая шёлковая повязка с красной подкладкой в головном уборе японской невесты. Призвана скрывать предполагаемые «рога ревнивой жены».

[50]«Китайские науки» (кангаку) — название китаеведения в средневековой Японии (в отличие от «рангаку» — изучения голландоведения и научной литературы на голландском языке, начавшемся с проникновением в Японию европейской науки и культуры).

[51]Правительство Мэйдзи — правительство, образованное после реставрации Мэйдзи и ориентированное на внедрения западных теорий и практики в управлении страной.

[52]Токийский колледж — в дальнейшем преобразован в университет Васэда.

[53]Пляски Кагура — синтоистские пляски и пантомимы.

[54]«Лети, наш сокол!» — В имя Такао входит иероглиф со значением «сокол».

[55]Футон — стёганный, набитый ватой матрас или стёганое одеяло.

Оглавление

Обращение к пользователям