ГЛАВА XXV. Мир

Придя в себя, Эббо почувствовал сильную скорбь, как будто возвращение к жизни лишало его вторично любимого брата. Он был так изнурен, что, получив уверение, что все обошлось вполне благополучно, впал в глубокий сон.

Когда он проснулся, день начинал уже клониться к вечеру; мать сидела у изголовья кровати. Казалось, что за эти последние шесть недель ничто не изменилось вокруг него, так что он поспешил спросить, не было ли все, что произошло так недавно, лишь тревожным сновидением. Мать не хотела ответить, не убедившись предварительно в том, что беседа с императором не имела дурного влияния на состояние его здоровья.

– А, стало быть это правда! Где он? Уехал ли он? – живо спросил Эббо.

– Нет, он занят чтением только что полученных писем. Успокойся, сын мой, и да простит ему Господь Бог те треволнения, от которых он мог избавить тебя одним единым словом. Он обещал не навещать тебя без моего дозволения, – прибавила Христина, столь же ревностно охраняющая свой авторитет в комнате больного сына, как охраняла некогда Кунегунда свою верховную власть над замком.

– Он не сердится на меня? – спросил Эббо. – А эти-то дураки, осмелившиеся напасть на него и не оказать мне должного уважения в его присутствии! – сказал Эббо с негодованием.

– Нет, Эббо, не огорчайся. Я сама слышала, как он восхвалял тебя за то, что ты защищал его так храбро. Ты, стало быть, знал, кто он такой?

– Я узнал его с первого взгляда, потому что видел его уже однажды переодетым. Я думал, что вы тоже узнали его. Мне и на ум не приходило, что вы приняли его за Шлангенвальда, разговаривая вчера вечером. А что он делает здесь? Кто эти люди, приехавшие вчера за ним?

– Это его свита, оставленная им в монастыре св. Руперта, и, кроме них, господин Шлейермахер и, сэр Казимир Вильдшлосс. Неужели он не предупредил тебя об этом?

– Нет. Он понял, что я узнал его, но очевидно желал, чтобы я обходился с ним, как с обыкновенным рыцарем. Но что заставило Вильдшлосса придти сюда?

– Кажется, – сказала Христина, – что по возвращении из Каринтии, государь выразил желание покинуть свою армию и лично осведомиться, в каком положении дело о мосте. Поэтому он взял с собой, кроме свиты, нового графа Шлангенвальда, сэра Казимира и мейстера Морица. Остановившись в замке св. Руперта, он отправился оттуда охотиться на диких коз, условившись предварительно с сэром Казимиром встретиться в нашем замке.

– А, – сказал Эббо, – он имел намерение ходатайствовать за Вильдшлосса? Быть может он думал навязать мне свою волю… Впрочем, нет!.. Он слишком великодушен для того. Прошу тебя, дорогая мать, сообщи ему, что я – преданнейший из его слуг!

Заставив больного подкрепить себя пищей, Христина согласилась допустить императора; входя, он подал ей руку и сказал своим вкрадчивым голосом, придающим ему особенную прелесть:

– Я знаю, милостивая государыня, что вы решились бы скорей доверить своего сына Шлангенвальду, чем оставить его со мной наедине… Как поживает мой храбрый защитник?

– Отлично, ваше высочество, если бы не стыд и горе, испытываемые мною.

– Успокойся; ты всего меньше ответственен за все, – добродушно ответил государь.

– Смеем молить о вашем прощении не только за нас, но и за наших грубых воинов!

– Как! За великана, размахивающего алебардой, и за бравого молодого человека, нетерпеливо стремящегося исполнить свой долг вместе с отцом? Я уважаю этого юношу, сеньор барон, и зачислил бы его охотно в свою гвардию, если бы не думал, что ему лучше здесь, чем у «Massimiliano pachidanari» (Максимилиана безденежного), как называют меня итальянцы. Но, – прибавил он, делаясь снова серьезным, – вот что привело меня сюда. Искренно ли ты желаешь помириться с Шлангенвальдами?

– От всего сердца, – быстро проговорил Эббо. – Я отрекаюсь от правила: око за око кровь за кровь.

– Граф Данкварт вполне разделяет твой образ мыслей, – ответил Максимилиан. – Воспитанный в прусском командорстве, он не имеет предрассудков, увековечивающих наследственные распри. Вопрос в том, как исполнить это примирение прежде, чем ваши воины снова вступят в драку, что легко может случиться, судя по сегодняшнему утру.

– Это, к несчастью, невозможно, пока а пригвожден к постели.

– Если бы вы были в моем лагере, то поклялись бы в моей часовне. А теперь, самое лучшее из всего, что может сделать Данкварт – это придти к тебе, пока я здесь. Мы призовем его завтра, друг мой Эббо: твой капеллан устроит здесь алтарь, отец аббат отслужит обедню, и вы присягнете на мир и дружбу в моем присутствии. И, – продолжал он, взяв Эббо за руку, – тогда я буду знать, как относиться к клятве рыцаря, ставящего страх перед Богом гораздо выше, чем страх перед своим государем.

Действительно, такие церемонии били в то время единственным средством обуздать свирепых вассалов и заставить их превратить вековые распри.

Максимилиан пошел отдать нужные приказания, а Христина была вскоре принуждена покинуть сына, чтобы заняться приемом новых гостей.

Эббо пролежал один до самого вечера. Он слегка задремал, вдруг послышались осторожные шаги на лестнице.

– Кто там? – промолвил он. – Я не сплю.

– Это ваш родственник, барон, – проговорил знакомый голос. – Я пришел с дозволения вашей матери.

– Добро пожаловать, сэр Казимир, – сказал Эббо, протягивая ему руку. – Вы нашли тут много перемен!

– Я поклонился его праху в часовне, – тихо проговорил Казимир.

– Да, он любил вас больше, чем я! – сказал Эббо.

– Ваше нерасположение ко мне было великое счастье, за которое мы должны благодарить Бога, – сказал Вильдшлосс, – хотя мне больно расстаться с надеждой, лелеянной в течение стольких лет. Но, молодой барон, мне надобно побеседовать с вами о важных делах. Говорил ли вам кто-нибудь о поручении, возлагаемом на меня? Император думает, что армяне и другие пограничные христиане могли бы присоединиться к нам и напасть на турок с другой стороны. Он избрал меня своим посланником, я сяду на корабль в Венеции. Я узнал о своем назначении лишь сегодня утром, по приезде сюда, так как император решил окончательно только по прочтении писем, принесенных сегодня утром; легко может быть, что гибель всех моих надежд повлияла на его выбор. Как бы то ни било, но мне он не предоставил выбора, и считает по-видимому это назначение великой милостью, – сказал Вильдшлосс с недовольным видом. – А тем временем, что станется с моей бедной дочерью? Она в монастыре, в Ульме, но наследство – это настоящий жернов, навязанный на шею сироты! Дерзкий Ласла фон Траутенбах просил уже руки моей бедной девочки… он, которому я не доверил бы и собаки! А, между тем, смерть моя отдала бы ее в руки его отца, который не замедлит отдать ее за Ласла. Его тетушка, игуменья, не верит в проделки племянника, и уговаривала меня уже не раз согласиться на обручение. При первом известии о моей смерти совершится этот ненавистный брак, и тогда… горе моему ребенку, горе моим вассалам!

– А король? – перебил Эббо. – Он мог бы сделаться ее опекуном.

– Молодой человек, – сказал сир Казимир, нагнувшись к нему и говоря тихим голосом, – не удивительно, что он завладел вашим сердцем, как друг, и пока вы возле него, никто не может быть ласковее или искреннее его; но, несмотря на все его блестящие качества, он в сущности, как и сам себя называет, лишь легкомысленный охотник. Сегодня, пока я с ним, он отдал бы мне охотно половину всей Австрии или вышел бы на поединок для защиты моих прав или прав Теклы. Но, на следующий день, когда меня уже не будет, придет Траутенбах, начнет ему надоедать, и тогда, озабоченный своими обширными планами, он скажет: «Хорошо!», чтобы избавиться от назойливого просителя. И тогда все потеряно для моей бедней дочери. Ослепленный пустыми мечтами уже тогда, когда он был только королем римлян, что станется с ним теперь, как он император? Разве это не сумасбродная мысль – быть здесь в то время, когда его австрийские владения настоятельно требуют его присутствия? Нет, нет; вы единственный человек, на которого я могу положиться.

– Как рыцарь и родственник, мой меч… – начал Эббо.

– Да тут дело не в рыцарских подвигах или в опасностях, грозящих молодой девушке. Есть только одно средство спасти мою маленькую Теклу – это жениться на ней!

Эббо сделал удивленное движение. Но Казимир продолжал:

– Мое главное желание для дочери, – сказал он, – это видеть ее воспитанной баронессой. Адлерштейнской? Ее святая покровительница избавила ее от всех печалей, которые причинил бы ей брак со мной. Но отдать мою маленькую Теклу под ее покровительство было бы бесполезно, так как Траутенбах не замедлил бы распространить известие о моей смерти, и потребовал бы свою маленькую племянницу. Вы же не достигли еще возраста, требуемого законом, чтобы быть провозглашенным ее опекуном в качестве главы нашего дома. Но, посредством брака, она сама и все ее владения сделались бы вашими, и я мог бы уехать со спокойным сердцем!

– Но, – сказал Эббо, – говорят, что я пролежу еще несколько недель. И даже выздоровев, сумею ли я, не достигший еще совершеннолетия, не имеющий опыта и так плохо выпутавшийся с моими горцами из дела о мосте… сумею ли я охранить такие владения, как ваши?

– Выслушайте меня, Эббо, – сказал Вильдшлосс. – Вы поддались увлечениям молодости. Но, где я найду другого молодого человека столь откровенно сознающегося в своих ошибках, столь расположенного исправить их и столь преданного тем, кого он любит и кто зависит от него? Стоит взглянуть на ваших крепостных людей, на их здоровые жилища, на их обильные жатвы и на их скот, а главное – стоит поговорить с ними о их молодом бароне, чтобы составить себе мнение о нем.

– Ах, это они любили так Фриделя! Они смешивают меня с ним!

– Какой бы вы ни были, и несмотря на все ваши ошибки и на будущие промахи, вы, дорогой родственник, единственный человек, которому я мог бы вверить свое дитя и владения. Древний замок Вильдшлосс есть удел мужского пола, и достался бы вам, по праву, рано или поздно; но есть и другие поместья, могущие подать повод к неприязненным стычкам, если вы и моя маленькая наследница не будете связаны неразрывными узами. Что касается вашего возраста, то вам будет…

– Восемнадцать лет, на Пасху.

– Так что между вами едва одиннадцать лет разницы. Текла будет в полном блеске красоты, когда вы успеете совершить ваши первые военные подвиги.

– И если ее воспитает моя мать, – задумчиво проговорил Эббо, – то она будет тем лучшей дочерью для нее. Но, кузен, вы уже знаете, что я тоже должен уехать. Как только буду в состоянии сесть на лошадь, я отправлюсь в путь, чтобы выкупить своего отца!

– По всей вероятности, ваше путешествие будет не продолжительнее моего, но безопаснее. Генуэзцы и венецианцы умеют отлично сговариваться с неверными насчет выкупа пленных, и, если вы подвергнетесь какой-либо опасности, то только по собственной вине. Но, допустите худшее… Вы все-таки можете оставить вашу молодую вдову под опекунством вашей матери.

– Да, – ответил Эббо, и в таком случае у нее остался бы кто-нибудь, кто бы любил и охранял ее. В этом отношении вы не могли придумать ничего лучшего, но, что касается меня, то знай вы, какой я без моего Фриделя, вы пожалели бы вероятно о нашем решении.

– Благодарю вас от всего сердца, – сказал Вильдшлосс, – но об этом вам нечего беспокоиться. Я знаю вас: вы никогда не были дружески расположены ко мне, даже при жизни Фриделя. Вернемся к делу, сын мой. Позвольте мне дать вам теперь это имя. У меня очень мало времени.

– Что я должен делать? Не желаете ли вы, чтобы я послал Текле обручальное кольцо в ожидании весны, когда отправляюсь в Ульм и повенчаюсь с ней?

– От этого проку будет немного. До тех пор Траутенбахи ухитрятся завладеть ею и ее замком и единственное средство – это сделать тотчас же ваш союз настолько прочным, насколько это возможным в летах столь маленькой девочки. Я один в состоянии вырвать ее из рук игуменьи. Поэтому поеду сегодня же вечером в Ульм привезти Теклу, так что завтра, после примирения с Шлангенвальдом, вас обвенчает настоятель монастыря св. Руперта; император будет свидетелем, и брак будет слишком прочен, чтобы Траутенбахи могли надеяться расторгнуть его.

– Завтра! – сказал Эббо в смущении. – Завтра! Разве мать уже знает об этом?

– Я отправляюсь отсюда к ней: я заручился согласием императора, взявшегося уговорить ее!

Во всем этом деле никто не подумал о том, что, в сущности, чувство деликатности не допускало инициативы со стороны семьи невесты. Суть в том, что состояние и положение Вильдшлосса было настолько выше состояния и положения старшей отрасли Адлерштейнов, что со стороны Эббо было самонадеянностью сделать первый шаг. Это был скорее политически-феодальный договор, чем дело взаимного расположения. Казимиру не пришло даже на ум осведомиться, не занято ли кем сердце его кузена? Эббо был правда только юноша, не имеющий иной страсти, кроме беспредельной любви к матери, но если бы даже любовь закралась в его душу, то на это не стали бы смотреть, как на препятствие. В то время, любовь и брак были две совершенно разные и отдельные вещи.

Тем не менее, Христина была сначала очень против брачного проекта, сообщенного ей в тот же вечер самим Максимилианом. Этот государь, выказывающий так много такта, когда он не бывал углублен в важные государственные дела, угадал романтическую причину сопротивления владелицы замка, вопреки ее робкой уступчивости.

– Понимаю вас, милостивая государыня, – сказал Максимилиан взволнованным голосом. – Ни богатства, ни почести не могут соперничать с истинной любовью.

И он опустил голову на руки, и перенесся мысленно в прошедшее время.

Действительно, все смуты и волнения в Нидерландах не поколебали искренней привязанности Максимилиана к Марии Бургундской.

Хотя он готовился тогда заключить в самом непродолжительном времени чисто политический брак, но Мария продолжала быть путеводной звездой его бурной жизни, как выразился он сам, назвав ее в своей аллегорической автобиографии – Беатриче.

После продолжительного молчания, он приподнял голову и сказал:

– Да, я понимаю вас, милостивая государыня: ваш сын едва сознает то, что от него требуют. Я знаю, что эти ранние браки могут сделаться тяжелыми путами, но они бывают иногда и счастливые.

Наконец, я советую в этом деле поступить так, как поступил бы сам в данном случае; этот брак совершится под моим покровительством, а каждый благородный рыцарь имеет известные обязательства к своему государю, которые он должен исполнить.

Оглавление