ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

– Составьте подробный план мероприятий и покажите мне… И чтобы ни одна живая душа со стороны ничего не пронюхала… Ни одна живая душа… Документы не регистрировать… – Заместитель начальника отдела, который и дал санкцию на сотрудничество с генералом Легкоступовым, после доклада полковника Мочилова о странном приглашении к генерал-лейтенанту Спиридонову, пошел на риск, согласившись на проведение наблюдения за генералом. Слишком крупная фигура заместитель начальника управления, чтобы это сошло с рук в случае засыпки. – И проверьте версию Спиридонова через Болотова. Мягко так, неназойливо. Чтобы Болотов ничего не понял. Вы же с ним знакомы?

– С ним все знакомы, товарищ генерал, – со значением улыбнулся Мочилов. – Генерал Болотов слишком коммуникабельный человек, чтобы позволить себе не знать всех офицеров, служащих или когда-либо служивших в ГРУ. Недавно из Самары приезжал полковник Согрин, мы с ним заходили в гости к Болотову. Пару часов побеседовали при открытом сейфе.

С пониманием ситуации улыбнулся и генерал. Он, должно быть, Болотова знал не хуже.

– Побеседуйте еще раз. Только не слишком активно увлекайтесь содержимым сейфа.

Все-таки ГРУ, иначе Служба – это разведка, а разведка знает если не все, то многое. Вот потому все в Службе знали, что у Болотова в сейфе бутылок коньяка хранится больше, чем страниц с документами. Знало и руководство, знали и простые сотрудники. И те и другие при случае с удовольствием пользовались гостеприимной натурой генерала Болотова, и, поскольку коньяка всегда было много и всегда грузинского, поговаривали, что Болотов как-то негласно занимается бизнесом, связан с торговлей грузинским коньяком в столице. А поскольку у армии репутация сложившаяся, ползал и слушок, что коньяк этот контрабандный, доставляемый с военными грузами и за счет армии. Потому все почти официально считали содержимое сейфа генерала армейской собственностью.

– Я возьму у него программу-шифратор. Он обещал мне последнюю свою эксклюзивную разработку. Дешифровке, говорил, даже теоретически не поддается и при наличии диска-шифратора. Оператор должен только ввести и запомнить логин-лозунг не менее и не более какого-то определенного числа знаков. Всю документацию по Спиридонову я буду зашифровывать в своем компьютере. Логин будем знать только я и вы.

– Годится. Выполняйте, – согласился генерал.

Не возвращаясь к себе в отдел, полковник Мочилов отправился через подвал в другое крыло здания. Дежурный по отделу капитан попросил подождать, пока генерал Болотов освободится, но, не зная Мочилова, не пустил его за «вертушку».

Ждать пришлось минут пятнадцать. Болотов сам вышел из кабинета, провожая трех незнакомых полковнику майоров, и увидел Мочилова.

– Ты ко мне? – крикнул через коридор.

– Так точно, – тоже криком ответил Мочилов.

Болотов махнул рукой дежурному, выполнил почти по-уставному поворот через левое плечо и – животом вперед – уже скрылся за дверью. Мочилов поторопился и вошел в кабинет почти следом за генералом.

– Коньячку? – поинтересовался Болотов солидным хрипловатым баском.

– Нет, спасибо, товарищ генерал. Спешу. У меня к вам два дела. Первое. Вы мне обещали, если помните, какую-то свою программу.

– Ах да… Да-да… Я диски как раз недавно размножил. Выделю, выделю, как обещал. Согрина больше не видел?

– Нет. Он, как на службу вернулся, весь в делах. Наверстывает упущенное им лично и потерянное страной, пока его в армии не было.

– И правильно, и правильно… Он офицер толковый. Я же его как-то даже к себе в замы сватал, хотел с гражданки вытащить. Еще года три назад. Так он не захотел в столицу… Ну да у каждого свои причуды. У Согрина свои, у тебя – еще не легче! – свои…

– А у меня какие? – улыбнулся полковник.

– Еще какие! От коньяка, видите ли, отказывается! – Генерал фыркнул, как кот, которому вместо сметаны подсунули хлорку, открыл дверцу сейфа, но в этот раз его интересовало нижнее отделение, а не верхнее, где стояла целая батарея бутылок. И достал оттуда коробочку с компакт-диском.

– Пользуйся. Жалую от доброты душевной. Тебе для собственных нужд или на отдел берешь?

– Для собственного служебного архива, – замысловатой формулировкой ответил полковник.

– Тогда ладно, тогда проблема проще, и оформлять ничего не будем. А второе что у тебя за дело? Только давай – раз уж без коньяка и раз уж ты торопишься! – тоже побыстрее, а то ко мне должны старые товарищи подойти. Командированные из округов.

– Меня сегодня вызывал генерал Спиридонов. Там в каком-то сайте ваши парни нашли фотографии двух капитанов в различных видах. Эти капитаны проходят по моему отделу…

– Да-да, такое было, кажется, вчера или позавчера… Я Спиридонову отослал распечатку. Что тебя интересует?

– Все, что касается Ангелова и Пулатова!

Болотов на пару секунд задумался.

– Нет. Распечатку я тебе дать не могу без санкции начальника управления. Или пусть хотя бы Спиридонов переадресовку на копию распишет.

Коньяк – коньяком, но к делам Болотов относился строго. И при всей своей болтливости языка никогда не был болтуном, иначе не работал бы в ГРУ, тем более в отделе, где сходятся секреты самых разных направлений. По осведомленности в делах разведки генерал Болотов уступал только начальнику шифровального отдела. Но оба они, несомненно, знали больше, чем сам начальник управления.

– Хорошо, товарищ генерал. Я сделаю запрос на имя Спиридонова.

– А зачем тебе это? Фотокарточки у тебя у самого в отделе, наверное, есть. А все остальное там ни тебя, ни твоих парней не касается. И Спиридонов сможет только на фотокарточки подпись дать. Это я гарантирую. Он же страсть как секреты любит разводить.

– Мне только фотографии и нужны. Все.

– Ладно. Фотокарточки я, думаю, могу тебе и так дать. Они секрета не составляют. Я попрошу парней распечатать и принести тебе. Как, говоришь, фамилии этих парней?

– Капитан Ангелов и капитан Пулатов.

Генерал записал на картонном прямоугольнике и спрятал запись в стол.

– Хорошо. До конца дня сегодня тебе доставят. На месте будешь?

– Если меня не будет, пусть у дежурного оставят. Лучше в запечатанном пакете… Разрешите идти, товарищ генерал?

– Иди. Может, все-таки грамм пятьдесят для настроения? Грузинский марочный…

– Ну, пятьдесят грамм можно, – пожалел генерала Мочилов, глядя, как морщится от непонимания ситуации мясистый нос Болотова.

Болотов налил сто пятьдесят и молча протянул стакан.

2

– Стоп, ребята! – поднял я руку и выступил за живой щит прямо под стволы. – Стрелять настоятельно не рекомендую!

В критический момент, знаю по опыту, спокойствие и твердый голос могут решить исход всего дела. Спокойствия я так давно уже не терял, что забыл, как беспокойство выглядит. А что касается твердого голоса, то его я научился контролировать еще в первых же боях, в которых довелось принять участие. В Афгане порой спокойствие и твердый голос отца-командира действовали на молодых солдат так же, как добрые слова матери. И помогали перебороть и страх, и отчаяние, и вообще заставляли парней взять себя в руки.

Охранники остановились, словно тормоз до упора отжали. Уважают авторитет старших. Это уже хорошо. Значит, можно и дальше продолжить задушевную беседу. Там, глядишь, слово за слово, и ситуация кардинально перевернется. Возможность представится для новых вариантов существования без слоновьих доз снотворного.

Она и повернулась. Я даже не оборачивался полностью, только взгляд на свое плечо скосил и понял, что могу смело, чуть не нагло продолжать, – Пулат уже положил руки соответствующим ситуации образом на соответствующее решительным действиям место.

– Отпустите профессора… – с угрозой в низком голосе, еще слегка задыхаясь от недавнего забега по коридору, произнес лысоватый и лобастый крепыш ростом с Виталия. Крепыш-то он крепыш, хотя я не думаю, что в рукопашной разборке он сможет Пулату или тем более мне что-то противопоставить. А уж в психологической ему не сравниться со мной – это я по глазам вижу. Парень, кажется, чуть-чуть истеричный, хотя и жесткий внутренне. Такие легко поддаются и восторгу, и панике. Хотя именно этим он сейчас и опасен. Я хорошо знаю, что любая группа лиц – многолюдная толпа на политическом митинге или трое собутыльников, встретившихся за углом, – является единым живым организмом, подчиняющимся стадному инстинкту. Человек толпы перестает быть личностью, перестает мыслить индивидуально и поступать в соответствии со своими принципами, привычками, со своим, в конце концов, воспитанием. Отсутствие общего мозга при наличии общего сознания часто доводит до беды. Толпой правит не разум, а эмоции. Один из разноликого множества поведет себя не так, струсит или, наоборот, бросится вперед – и другие последуют его примеру. Возобладает первая и сильнейшая эмоциональная энергия. Потому-то эмоциями толпы следует управлять с умом.

– Так этот дедок еще и профессор? Бедная наука! Она рискует потерять своего представителя прямо сейчас, прямо сию минуту… Не суетитесь, молодой человек, и прекратите скрипеть зубами от злости – зубная эмаль плохо восстанавливается и вам грозит скорый кариес. Лучше здраво осмыслите ситуацию и сообразите, как вам дальше себя вести.

– Ну… – протянул крепыш, ожидая продолжения задушевной беседы.

Осмысливает. По глазам вижу, что старательно пытается это сделать. Значит, поддается.

– Вы, ребята, просчитались и бросаетесь неразумно грудью на амбразуру. Иногда это бывает необходимо, но не всегда… Как, например, в данном случае, когда результат не оправдает затрат. Обратите внимание, как я стою… Обратили? Я закрываю от вас и дедка, и своего товарища. Понимаете, зачем? – Голос мой тверд и даже слегка насмешлив. Уверенный голос. Я вижу, толпа подчиняется ему, как тупое стадо окрику пастуха. – Стрелять придется сначала в меня – это съедает несколько секунд, которых вам не хватает для успеха дела. И только потом, когда я упаду, сможете прицелиться в моего товарища. Но, таким образом, прошу заметить, на то, чтобы меня убрать с дороги, и на прицеливание и выстрел в капитана Пулатова потребуется больше времени, чем самому капитану, чтобы совершить короткий рывок левой рукой. Более того, даже после выстрела он сможет совершить такой рывок и сломать уважаемому дедку, которого вы зовете профессором, шейный позвонок. Это гарантированная смерть в течение двух-трех секунд. Советую подумать…

Они вняли моим словам. Они думают.

– Ну? – абсолютно внятный вопрос задал по-прежнему один крепыш. Очевидно, он у них за главного. На него и следует больше всех давить. Психикой на психику. Я будто бы даже вижу, как от меня идут неведомые волны к нему, а от него они резонансом действуют на всех остальных.

– Подумали? Тогда опустите стволы, выйдите за порог, перестаньте шуметь не по делу и выслушайте наши условия.

– И что? – Болтун-крепыш, оказывается, и другим словам научился. Должно быть, парень талантливый, только ему бы скорости соображения добавить, потому что на одном умении бегать по коридорам далеко не уедешь.

– А то! – резко, злобно крикнул я.

И крепыш попятился. Нервы у него напряжены. Он уже наслушался рассказов обо мне, может быть, участвовал в захвате Пулата. Знает, что всего ожидать следует. Знает, что шуток мы с собой позволять не желаем. И ждет, сам не знает чего – смерти или продолжения разговора. К любому повороту событий готов. Но к смерти, я думаю, не стремится с той же скоростью, с какой рвался выручить дедка. Потому от резкого звука и пятится, как от резкого движения. Но я не двигаюсь. Знаю, от страха они выстрелить могут.

– Быстро все в коридор, если уважаете российскую науку и если есть желание своего профессора живым увидеть! – Я вложил в голос, против их сопротивляющегося желания, все свое желание управлять этой толпой. Знаю, когда не сомневаешься в своем праве командовать, команда сама собой получается очень убедительной. Тверже и без сомнений. Любая нотка сомнения сломает выстроенную модель поведения толпы. Я выстроил ее, я толпой управлял. Я очень сильно хотел этой толпой управлять, и она повиновалась мне.

И уже когда они выходили, уже когда последние двое, стремясь быстрее пересечь порог, столкнулись в дверях и не желали уступать один другому очередь, чтобы не остаться в комнате единственным и последним, я понял, что не просто управляю ими. Они меня боятся. Меня и Виталика Пулатова. Да, они именно боятся и просто счастливы, что я поставил им такие условия. Мужское самолюбие силы толпы очень стремилось и потому нашло лазейку, позволяющую с незаметным со стороны уроном для своей чести отступить. Но это была только половина момента, определяющая его суть, если даже не значительно меньшая его часть.

Самое главное было в том, что я уловил некоторое сходство в своих ощущениях нынешнего положения и того, что случилось в тире, когда я стрелял так, как стрелять не умею и как вообще стрелять невозможно. Тогда что-то во мне говорило: я должен это сделать. Вернее, это не так – ничто не говорило ничего, потому что невозможно передать словами ощущение, которое длится только долю секунды и проявляет себя, не требуя внутреннего сосредоточения. Просто происходит толчок, и ты делаешь, зная, что легко это сделаешь – походя, словно мигаешь… Сейчас то же самое произошло. Я походя пожелал воздействовать своей волей на толпу. Властно, мощно протранслировал собственное желание. И толпа подчинилась. Я почувствовал это, я почувствовал, что толпа подчинилась не моим угрозам и увещеваниям, хотя в какой-то мере и им тоже, а именно моему сильнейшему желанию.

Более того. Я начал улавливать некие движения вокруг себя. Совсем не телесные – я был уверен, не оглядываясь, – движения. Что это было, сказать трудно. Но неведомые силы наполнили комнату своими потоками так мощно, что появилась боль в голове. А это для меня всегда чревато. Я взял с собой, конечно, лекарство, заранее зная, что дома окажусь нескоро. Но оно от боли полностью не освободит и не даст бодрости телу, когда эта бодрость нужна. А потоки властвовали в воздухе. Противоположные, мешающие друг другу, переплетающиеся, как две змеи, вступившие в схватку, но – властвовали они вместе с тем, что шло от меня. От меня самого шел точно такой же мощный поток. И вдруг я догадался или даже осознал, что это такое странное вокруг происходит…

Толпа охранников уже в коридоре.

Я взял со стола ключ и спокойно закрыл дверь. Крепкая дверь. Ногой такую не вышибешь ни с той, ни с другой стороны. Рамка из металлического уголка по двери и по косякам, шесть цилиндрических язычков замка. Мы отгородились от опасного возбужденного соседства. Хотя бы на время отгородились. Положение изменилось. Только непонятно, в лучшую или в худшую сторону. Раньше нас закрывали, теперь мы закрылись. Ничего принципиально не изменилось, кроме появления заложника.

Заложник… Глубокоуважаемый дедок-профессор… К нему я и повернулся:

– Ну что?

– Что? – переспросил он, уже не изображая из себя добренького, всепонимающего дедка. И стало понятно, что он гораздо моложе, чем показался вначале, гораздо сильнее и, конечно, опаснее. И голос стал совсем иным – вызывающим, озлобленным, хотя и не испуганным. Перед нами была обыкновенная крыса, затравленная, загнанная в угол и не имеющая возможности сопротивляться. Даже оскал при произнесении простейших звуков появился крысиный. А он надеялся, что сможет сопротивляться. Он очень надеялся на это…

Только на что именно он надеялся?

– Не получилось? – Я смотрел ему прямо в глаза, придавливая тяжестью своей мысли, своего знания и проникновения. Прорвавшись раз, чтобы воздействовать на толпу охранников, мысль теперь силу набирала и набирала, стала самоподпитывающейся величиной.

– Про что ты, сынок?

– Я видел, как ты стремился и их остановить, и Пулатова заставлял руки разжать. Но не хватило у тебя сил на две задачи. И вообще ты рывками действовал, истерично. Метался…

– Видел?

– Видел.

– Ты видел? Или ты так думаешь?

– Я видел.

У дедка вдруг округлились глаза. И что-то в них произошло, взгляд трансформировался из только что испуганного и озлобленного в удивленный и восхищенный, страстный и заинтересованный.

– Что ты, сынок, видел? Как ты, сынок, видел? Не обманывай старика. Невозможно увидеть торсионные поля …

– Если можно увидеть при желании Елисейские Поля, почему же нельзя увидеть торсионные? – спросил я, совершенно не понимая, что имеет в виду дедок-профессор, но смутно догадываясь, что разговор идет о тех силах, которые только что куролесили вокруг моей головы. Он понял меня дословно. Я же видел их не глазами, я ощущал их присутствие.

– О чем вы говорите?

Пулат наконец-то разжал хватку и выпустил дедка из дружеских объятий. Конечно же, он и не собирался ломать тому шею, хотя при выстреле такая возможность была вполне реальной: состояние аффекта плюс непроизвольное болевое сокращение мышц – и готово. Одного короткого рывка вполне хватило бы. Профессор, похоже, понял это и почти с нежностью потер шею ладонью. Железные лапы маленького капитана ему пришлись не по вкусу.

– Мы говорим о торсионных полях, – сказал я так, словно отлично знал, что это такое, чуть ли не прогуливался по ним с газеткой в руке, поджидая весьма даже симпатичную подружку, – аналогия с Елисейскими Полями, единожды произнесенная, застряла в голове прочно. На самом деле я где-то и когда-то слышал этот термин, но не сумел вспомнить, что он означает.

– И что на этих полях растет? – А у Виталия свое видение слова, свой ассоциативный образ, поскольку все люди, а не я один, мыслят не буквенными символами, а ассоциативными. Впрочем, это и неудивительно. Сколько его помню, а помню я его достаточно давно, Пулат отсутствием аппетита никогда не страдал, точно так же, кстати, как и наличием жировых отложений. Организм усваивал пищу полностью. Очевидно, местный рацион, неизвестно кем регламентированный, его не слишком устроил, и мысли вернулись к пище непроизвольно. Если есть поле – торсионное, или колхозное, или еще какое-нибудь фермерское, на поле что-то должно расти. И это что-то вполне можно съесть.

Профессор фыркнул от такой вопиющей неграмотности отставного офицера. Моей аналогичной неграмотности он пока еще не уловил и потому повернулся прямо к моему товарищу:

– На торсионных полях растет информация! – сказал он почти торжественно, но почему-то не поднял вверх – в виде восклицательного знака – указательный палец.

– Ни разу не видел зайца с балалайкой, – без раздумий отпарировал Пулат в ответ на сомнение в его интеллектуальных способностях, промелькнувшее, должно быть, у профессора во взгляде. В переводе на общечеловеческий язык его фраза называется – «Сам дурак!»

Контрвыпад несколько остудил профессорский возвышенный пыл, и я посчитал нужным вмешаться якобы на стороне старейшего и более умудренного знаниями:

– Объясни, дедок, неразумному капитану…

Дедок с распростертыми объятиями кинулся в расставленную ловушку, просвещая заодно и второго капитана, но того не ведая.

– Каменщик, предположим, кладет стену… Кирпич за кирпичом, машинально… У каменщика есть определенный эмоциональный настрой, вызванный предыдущими событиями из его жизни. Даже не думая об этом, он оставляет в каждом кирпиче торсионный след. То есть вкладывает в него свое настроение. Потом мы, вселяясь в новый дом, ложимся спать возле этой стены. И сами не понимаем, почему нас охватывает тревога или, наоборот, беспричинная радость. Мы читаем устоявшееся торсионное поле. Торсионные поля постоянно вокруг нас. Прошла женщина, оставила после себя запах духов. Это тоже аналог торсионного поля, только его мы улавливаем обонянием. А настоящие торсионные поля взаимодействуют исключительно с подсознанием, и только умелый человек может понять, зачем вчера вечером к нему заходил сосед и почему сегодня утром позвонил старый друг, с которым уже пару лет как не встречались. Понятно я объяснил? В мире не бывает случайностей. Все случайности – это результат восприятия подсознанием влияния торсионных потоков. Умелый, специально обученный этому человек в состоянии просчитать любые события как строгую концепцию и на основании этого сделать точный прогноз на ближайшее время. Другой умелый человек в состоянии стереть торсионное поле своей мысли, способен оборвать тонкую связь с посторонним человеком, если ему требуется.

Я сразу уловил его мысль и развил по своему усмотрению:

– Торсионные поля взаимодействуют и между собой, бывают дружественными или враждебными, могут воевать, как сегодня воевали наши с тобой поля с полем нашего дедка и с полем этой толпы охранников, – кивнул я на закрытую дверь.

– Но ты, сынок, не мог увидеть торсионное поле… Не мог, – вспомнил вдруг профессор, с чего начался наш разговор. Мне это сильно напоминало знаменитое чеховское: «чумазый не может!», и знал бы дедок, насколько он прав и насколько я чумазый…

Я видел явственно – он не верит, но изо всех сил старается поверить. Для него очень важно поверить в то, во что он не верит.

Но ответить мне не дали.

Два сильных удара кулаком в дверь вернули нас в положение осажденных.

– Что, созрели для разговора? – крикнул я.

– Будем говорить, – послышался незнакомый гибкий голос, не менее уверенный, чем мой собственный.

– Пусть все отойдут в глубину коридора. Я буду беседовать только с одним человеком.

– Нас двое.

– Пусть так. Тем хуже для вас. Вы готовы?

– Охрана уходит. Нас только двое.

– Виталий, обеспечь дедку соответствующий уровень обслуживания, – сказал я громко, чтобы и за дверью слышали.

Профессор попытался было взбрыкнуть копытами и не даться, но короткий тычок в печень угомонил его за две секунды. Железная хватка – левая рука на подбородке, правая на затылке – обеспечила мне безопасность.

3

Полковник Мочилов не дождался распечатки фотографий от генерала Болотова. Ему позвонили и доложили, что захват водителя «Волги», на которой ездит Решетов, подготовлен.

– Приедете сами, товарищ полковник?

Мочилов обычно предпочитал сам руководить операцией и сам отвечать за успех или неудачу. И офицеры отдела знали это. Брать на себя ответственность за принятие решения приходится часто. И не все способны это сделать. Правда, теперь работать пришлось не с оперативниками, а со спецназовцами, на которых сам полковник мог положиться вполне. Эти с решением вопроса не тянут. Надо – значит, действуют предельно жестко и без сомнений, отягощенных знанием законов, как это бывает с оперативниками. И все же, когда решаешь сам, это всегда кажется более правильным.

– Еду.

Машина еще только приближалась к центру Москвы, когда по переговорному устройству доложили, что «Волга» с Решетовым свернула на Охотный Ряд и показала поворот у парадного подъезда Думы.

– Решетов вышел, – комментировал наблюдатель процесс слежения. – Водитель остался в машине. Закурил, пускает дым старательно на улицу. Видимо, Решетов не любит, когда в машине пахнет дымом. Жадно затягивается, словно давно не курил. Должно быть, много ездили. Или далеко… – Сам доклад спецназовца по «переговорке» существенно отличался от подобного же доклада оперативника. Спецназовец наблюдает за мелочами и делает вывод. Много видит и выдает гипотезы. Не каждый оперативник на такое способен. – Все. Выбросил сигарету. Выруливает в сторону стоянки. Паркуется. Почти не глядя заехал. Место для него, судя по всему, привычное. Вышел из машины. Подошел к группе водителей. Здороваются за руку. Его здесь определенно хорошо знают. Разговаривают. Смеются над кем-то.

– «Скорая помощь»! Готова? – спросил Мочилов.

– Ждем за поворотом в трехстах метрах.

– Снайпер готов?

– Задняя дверца машины приоткрыта. Объект под контролем. «Сажаю на кол». Готово. Веду его. Жду команды.

– Я уже рядом, – сообщил Мочилов. – Буду на противоположной стороне. Есть кто-нибудь свободный под рукой?

– Найдем. Что сделать?

– Мы этот момент упустили… Надо исправлять… Пусть кто-то подойдет к группе водителей. Что-то спросит. Потом первым заметит и остановит «Скорую». И – главное! – пусть подберет пулю. Снайпер! Далеко пуля отлетает?

– В пределах полутора-двух метров. – Пулю следует обязательно подобрать. Снайпер, что с клиентом?

– Я его веду…

– Выбери момент, когда повернется спиной.

– Он так и стоит.

– Послали человека?

– Пошел. Подходит к ним. Заговорил. Ему показывают рукой направление. Дорогу, похоже, объясняют. Водилы друг другу помогать любят. Время! Быстрее надо!

– Все готовы?

– Готовы.

– Начали!

Машина Мочилова, словно по секундам выверив время, уже остановилась на другой стороне улицы. Отсюда хорошо было видно и группу водителей машин Думы, и старенький микроавтобус с замаскированным среди стопок газет снайпером – в пятидесяти метрах от группы. Стрелять с большей дистанции рискованно. Все-таки резиновая пуля. Она легкая и потому быстро теряет первоначальную скорость. С большой дистанции удар может быть просто болезненным, но недостаточно сильным, чтобы человек потерял сознание. И попасть в строго ограниченную область с большей дистанции труднее.

Выстрела «винтореза» полковник, естественно, не услышал, как не услышал его никто вокруг. Мало ли звуков издает в дневное время такой большой и шумный город, как Москва. Здесь и на автоматную очередь-то не слишком отреагируют. Но Мочилов хорошо увидел, как вдруг упал без видимых причин человек в группе водителей. Не схватился за голову, не отлетел в сторону, а просто осел на асфальт, потеряв сознание. Точку попадания на затылке снайпер вымерил идеально. Водители засуетились. Из группы выскочил человек и замахал рукой, останавливая машину «Cкорой помощи», «проезжающую мимо». Кроме водителя, в машине только женщины – это чтобы быть вне подозрений. Они распоряжаются. Показывают, как вытащить носилки, как уложить человека, как поставить носилки в машину. Быстрее… Врач-консультант сказал, что шок, вызванный ударом пули, длится от двух до пяти минут. Значит, надо уложиться в две.

Все столпились у «Скорой помощи». Только тот, кто ее останавливал, чуть задержался, уронил и поднял с асфальта бумажный пакет, что держал в руках. Отлично сработано. Кажется, никто на это внимания не обратил.

– Поехали, – скомандовал Мочилов своему водителю. – Надо прибыть раньше, чем они. Подготовимся к беседе…

Водитель – тоже офицер спецназа. В случае чего всегда может заменить любого.

В середине дня движение в центре Москвы жуткое. Не разгонишься. И как ни старался водитель, двигались они медленно, подолгу простаивая на каждом светофоре. Только уже на Щелковском шоссе сумели набрать скорость.

Тот же дом, где допрашивали трех человек, «достававших» капитана Пулатова. Официально: строительно-монтажная фирма. Мочилов вышел из машины и сразу отдал распоряжение о подготовке специализированного помещения в подвале.

– Все давно готово, товарищ полковник. И спецы ждут… Я к ним и заходить лишний раз боюсь, – улыбнулся вольно чувствующий себя в гражданской одежде прапорщик-дежурный. – Смотрят они как-то со странностями.

«Скорая помощь» появилась минут через десять. Заехала во двор. Закрылись ворота. «Врачи»-женщины почти бережно вывели под руки жилистого верзилу-водителя.

– Пришел в себя? – встретил их полковник во дворе. – Как себя ведет?

– Пытался на ходу из машины выпрыгнуть, – усмехнулась «врач». – Пришлось угомонить…

Выражение лица у женщины – мужское. Сказывается, что пришлось ей повоевать немало. Но врачу это простительно. Врач-женщина в своей жизни видит много крови и потому часто обретает даже мужские черты лица, не то что характера.

Верзила не знал, что представляют из себя женщины-спецназовцы. Он даже не понял, что с ним произошло. Ни в первый раз, ни во второй, когда снова потерял сознание.

Через пять минут «Скорая помощь» уехала. Если кто и заметил ее визит – ничего страшного. Женщине-бухгалтеру в строительно-монтажной фирме стало плохо. Пожилая. Сердце жары не выдерживает. Надо же, столько дней погода африканская держится…

Еще через пять минут стали по одной подъезжать другие машины. Полковник собрал всех прибывших офицеров в тесном кабинетике, отведенном ему для оперативной работы.

– Попрошу здесь не курить. Помещение плохо проветривается. Дышать и так нечем. Докладывайте. Кто что заметил?

– Вроде бы гладко прошло. Все в пределах девяноста секунд, как и планировалось.

– Что говорят свидетели?

– Водители, при которых все было, в мнении единодушны – солнечный удар… Я сразу эту мысль подбросил, они и уцепились. Жара-то небывалая.

Мочилов сурово хмыкнул, показывая свое неодобрение. Ему такой вариант показался не лучшим.

– Кто-нибудь знает? Солнечный удар может хватить человека, долго сидевшего в машине? Пусть и перекаленной на солнце? Может быть, тепловой? Бывает такой?

Офицеры переглянулись. Никого из собравшихся солнечный удар не «хватал». И даже тепловой не беспокоил.

– Ладно, хреновые из нас медики, – констатировал полковник лексиконом боевой обстановки. – Слушаю следующего. Как повел себя Решетов?

– Решетов вышел из здания и не сразу пошел к стоянке. С минуту подождал у кромки тротуара. Должно быть, привык, чтобы водитель сразу подъезжал. Через минуту начал всматриваться в сторону машин и нервничать. Через две с половиной минуты сам пошел на стоянку. Подошел к машине. Пытался рассмотреть салон сквозь темное стекло. По самому стеклу пару раз стукнул костяшками пальцев. Потом оглянулся и подошел к группе водителей. Там ему все и рассказали. Поинтересовался номером «Скорой помощи». Никто на номер внимания не обратил. Расспросил о врачах. Сказали, что две женщины. Это Решетова вроде успокоило. Спросил про место, где все произошло, и интересовался, не уронил ли что его водитель, когда падал? Показали место. Решетов осмотрел все внимательно. Словно ту самую резиновую пулю искал. После осмотра позвонил по сотовому телефону. Через минуту кто-то, вероятно, из Думы позвонил уже своему водителю, тот подошел к Решетову. Увез его к зданию ФСБ.

– Запросили относительно номера машины, что отвозила Решетова?

– Так точно. Я сразу позвонил. Ответа еще нет. Проверяют. До номеров гаража Думы не сразу доберешься.

– Пешком пройти господин Решетов не смог, – проворчал другой офицер, вытирая носовым платком пот с бычьей шеи на жилистых, не слишком широких плечах. В комнате в самом деле было очень душно: герметичные окна с вакуумными стеклопакетами не имели форточек, но защищали от дистанционного подслушивания. – Там два шага идти-то.

– Дальше что? – не глядя, прервал непредусмотренные вольности доклада полковник.

– Дальше пока ничего. Из здания еще не выходит. Наша машина слежения ждет на месте.

– Вторая машина?

– Вторая машина ждет у другого подъезда. И вообще все выходы держим под контролем. Единственно, его могут вывезти из ворот в закрытой машине. Здесь мы бессильны. Но поскольку Решетов не офицер ФСБ, думаю, ему придется не выезжать, а выходить, причем через тот же подъезд, через который заходил. Но мы страхуемся от любой возможной случайности.

– Да… – раздумчиво сказал Мочилов и выдержал долгую паузу. Но не продолжил ее никаким резюме. – Будем ждать. Упускать Решетова нельзя. Мы могли контролировать его только по машине, теперь той машины нет. Вернее, нет того водителя. Когда еще объект пожалует в Думу… Когда мы его сможем вычислить… Ни в коем случае не выпускать из поля зрения. Позвоните, предупредите всех задействованных.

– Они и так проинструктированы, товарищ полковник. Ни к чему лишний звонок в эфире.

Так ответить старшему по званию может только спецназовец. Штабные оперативники ни за что не возразили бы и просто позвонили.

– Согласен, – кивнул полковник. – Пока отдыхайте. Пределы двора не покидать. Я поинтересуюсь, что с нашим водителем.

Оглавление