Глава восьмая

По узкому кавальеру над зияющим ущельем магистрального канала продвигалась гуськом небольшая группа людей. Впереди, перепрыгивая с камня на камень, шёл Морозов в расстёгнутой мокрой от пота рубахе. За ним, напрасно пытаясь уловить ломаный ритм его прыжков, почти бежал запыхавшийся человек в синем гасконском берете в сопровождении Кларка и Андрея Савельевича. Человек в берете был иностранный писатель, молодой член зарубежной коммунистической партии, приехавший на строительство по заданию крупной левобуржуазной газеты. Иностранный писатель пробыл в СССР уже шесть месяцев, видел немало строительств и неплохо говорил по-русски. Все эти месяцы он жил в состоянии какого-то неослабевающего напряжённого восторга. Всё, что он видел, было настолько грандиозно, что передать это способны были лишь слова благородного пафоса.

Накануне своего приезда в Таджикистан писатель получил письмо от редактора пославшей его газеты. В письме в чрезвычайно любезных выражениях сообщалось, что его корреспонденции, при свойственном ему блестящем стиле, рисуют жизнь Советской России в слишком пристрастных красках. Редактор предлагал писателю взглянуть на реализацию «великого русского эксперимента» более объективными глазами. В противном случае, несмотря на всё уважение к его яркому и столь оригинальному таланту, редакция будет вынуждена, к своему большому огорчению, отказаться от его корреспонденции, желая удовлетворить запросы читателей, требующих о новой России информации абсолютно объективной и беспристрастной.

Писатель был немало озабочен. Ему не хотелось потерять большую и ответственную трибуну. Он не мог объяснить этим людям, что о здешних, пропитанных страстью, днях нельзя писать беспристрастно. Он решил уделять больше внимания недостаткам, но, приехав на новое строительство, забыл о своём решении. Его увлекла эта страна у заповедных ворот Индостана, – страна, где среди хлопковых равнин ему показывали древние курганы, насыпанные рукою хромого Тимура, где пересекающие плато симметрические овраги оказывались следами древней, тысячи лет тому назад сооружённой оросительной системы. Его воображению рисовались полчища полуголых рабов, согнанных в эту пустыню волей безыменного хана выгребать самодельным кетменем в заскорузлой земле овраг длиною в десятки километров, тащить на спине на высокие отвалы огромные кули породы.

Он видел сегодня в этом месте новый канал головокружительной глубины, осуществляемый во всеоружии новейшей техники людьми, единственно свободными в мире. В голове писателя зарождались десятки сравнений и исторических параллелей. Над ним, с птичьим верещанием лебедок, кружили нагруженные ковши экскаваторов. Перед ним по гладкому подъёму конвейера карабкались вверх без помощи человека глыбы взорванной породы. Писатель остановился у конвейера и посмотрел вниз. Транспортёр напоминал движущийся подъёмный тротуар в Галери Лафайет. Где-то позади, по наклону, с грохотом пролетел бремсберг.

Морозов с деловитой точностью, указывая иностранцу на механизмы, называл тут же их проектную кубатуру, отдельные рекордные показатели, достигнутые на строительстве в результате социалистического соревнования. Писатель торопливо записывал в блокнот. Морозов не заглядывал в записки иностранца, а если бы заглянул, наверное удивился бы. Наряду с разрозненными цифрами он нашёл бы там длинный, беспорядочный список технических терминов: шандоры, флюдбед, дреглейн, бункер, берма, думпкар. Иностранный писатель осваивал технику через освоение непонятных металлических слов.

У себя на родине техникой он никогда специально не занимался. Он видел Эйфелеву башню, в торговых портах ему случалось созерцать грузоподъёмные краны, с компанией туристов он посетил заводы Форда и Ситроена. Он воспринимал машину как декоративный элемент, как элемент стиля «нашей эпохи», открытый современникам полотнами Леже и Делонэ. В ежедневной практике он ощущал технику как рычаг современного комфорта. Попав в эту страну, он впервые увидел, что техника из «элемента стиля», из «рычага комфорта» может стать ещё орудием раскрепощения человека. И когда страна раскрепощённых людей в ответ на его пламенное приветствие, полное литературных метафор, заговорила с ним на языке техники, он не сразу усвоил её речь.

После трёх месяцев пребывания он понимал уже, что нельзя быть поборником построения социализма и воспринимать бетонную арматуру как ручки от зонтиков, говорить о бесклассовом обществе и представлять себе паровой молот в виде изображаемого на знаменах, с приделанным к нему паровым шатуном. Тогда он стал жадно овладевать техникой, загружая память сотнями колючих терминов, ставших в этой стране обиходными, как хлеб и вода, а в его голове превращающихся в сплошной железный гул…

В том месте, где остановился Морозов, глубина канала достигла шестнадцати метров плюс метров двенадцать высоты отвала. На дне неровной скальной расщелины рабочие кирками и ломами крошили взорванные глыбы скалы и, подкатывая их на тачках, сваливали в воронки бункеров.

– Посмотрите сюда, – повернулся к иностранцу Морозов. – Это одна из наших лучших бригад, исключительно из рабочих-персов, бежавших от прелестей своего режима. Чемпионы по выемке скалы. Обосновались в Таджикистане, где каждый дехканин понимает их язык. Вы, наверное, знаете, что таджики и персы говорят на одном и том же языке фарси, разница очень небольшая, преимущественно в произношении. Эти – сами организовались здесь в бригаду и закрепились до конца строительства.

– Персидские эмигранты! – воскликнул писатель. – Как интересно! У вас здесь – настоящий интернационал.

– Да, у нас почти Вавилонская башня. Андрей Савельевич, сколько у нас на строительстве национальностей?

– По подсчёту постройкома – шестнадцать.

– Подождите, сейчас проверим: таджики – раз, узбеки – два, казахи – три, киргизы – четыре, русские – пять, украинцы – шесть, лезгины – семь, осетины – восемь, персы – девять, индусы – десять, – да, да, есть и индусы, тоже эмигранты. Афганцы – одиннадцать, – афганцев несколько бригад, здесь и на третьем участке. Двадцать процентов шофёрских кадров составляют татары, – это уже двенадцать. В мехмастерских есть немцы и поляки, – это четырнадцать. Среди инженерно-технического персонала есть грузины, армяне, есть евреи, – это уже семнадцать. Есть два американских инженера, один вот как раз начальник участка, – это восемнадцать. Кого я ещё забыл?

– Есть тюрки, товарищ начальник.

– Да, есть тюрки и есть туркмены. Двадцать национальностей. Статистика постройкома никуда не годится. Вот вам, товарищ писатель, маленький наглядный пример того, что социалистическое строительство у нас, на любом республиканском отрезке, производится действительно солидарными усилиями трудящихся всех национальностей…

Внизу, на дне расщелины, у крутой скальной стены, персы размеренными ударами дробили обломки породы. Внезапно в этом месте отклеился кусок стены, и огромный блок бесшумно сполз вниз, накрывая собою людей. Крика не было слышно. Несколько рабочих успело отпрыгнуть и застыло в остолбенении. Из-под отколовшейся плиты, извиваясь, как рыбы, напрасно пытались высвободиться двое людей.

Иностранный писатель смотрел расширенными глазами, не в состоянии сообразить, что именно случилось. Первым заметил происшествие Морозов:

– А, чёрт! Человека придавило! И не одного…

Он уже бежал по каменистому желобу конвейера, и скользящие из-под ног камни, опережая его, с цоком катились вниз. Кларк и Андрей Савельевич кинулись вслед за ним.

Иностранный писатель остался один на вершине от вала. Он не решался спуститься по головоломной дорожке: съехать на заду с высоты тридцати метров ему вовсе не улыбалось. Он продолжал стоять и, вытягивая шею, бледный, смотрел вниз. Там, внизу, прошла сейчас смерть. Иностранный писатель был на войне, видел немало убитых. Вид смерти не производил на него слишком сильного впечатления. То, чего свидетелем он сейчас оказался, на языке техники называлось – несчастный случай. Он подумал, что, описывая строительство, обязательно нужно будет описать и этот случай. Тогда по крайней мере его не смогут обвинить в недостаточной объективности. Он даже подумал, какими фразами это можно будет лучше всего выразить: «Эта гигантская работа не обходится без жертв. Косная природа защищается от вторжения в её царство социализма, как раньше защищалась от вторжения капитализма…» Он ощупал карманы и только сейчас обнаружил, что, прыгая по камням, потерял карандаш.

Внизу уже толпились набежавшие рабочие. Приподнять глыбу, подсунув под неё лом, оказалось не под силу даже двум десяткам человек. Нужно было расколоть её сначала кирками, а потом уже оттащить по частям. Чтобы удары кирки не отдавали по телам придавленных, глыбу надо было колоть с другого конца, от стены. Отклеившийся блок вырвал у подножья стены глубокую выемку. Нависший над выбоиной выступ мог каждую минуту обвалиться и похоронить спасающих рабочих. Люди остановились в нерешительности.

– Ребята! – кричал Морозов. – Не оставим же их умирать! Скала мягкая, расколется от двух-трёх ударов. Не может этого быть, чтобы наш советский рабочий на своих глазах дал погибнуть товарищам.

– А ну, Тарелкин! Чего задумались? Вали! – обратился Андрей Савельевич к подоспевшей на выручку русской бригаде.

– А по-моему, – нарочито громко сказал Тарелкин, – в беде – все одинаковые товарищи. Почему бы начальству не показать примера, как оно стоит за нашего рабочего брата. А то правильно вот говорит товарищ начальник: какой ты мне товарищ, раз рабочему в беде не поможешь?

«Ах, вот это и есть тот самый Тарелкин», – оглянулся Морозов.

– Ты что тут демагогию разводишь? – окрысился Андрей Савельевич. – Не хочешь помогать, не помогай, тогда и торчать тут нечего. Тоже спектакль нашёл!

Морозов был уже у стены и ломом, вырванным из рук крайнего землекопа, с размаху долбил глыбу. После третьего удара глыба дала трещину. Кларк, Андрей Савельевич и ещё пяток рабочих из бригады Тарелкина поспешили на подмогу. Не пошевелился один Тарелкин.

Глыбу, разбитую на несколько кусков, дружными усилиями отбросили в сторону, вытащив из-под неё четырёх человек. Одному глыба раздробила ногу, другому левое плечо, третьему сломала ключицу и голень. От четвёртого осталась сплющенная кровавая масса.

Раненого перса с раздробленной ногой взвалил себе на спину Андрей Савельевич и, спотыкаясь, понёс наверх. Второго подхватил Кларк с одним из русских рабочих. Третьего – двое рабочих из бригады Тарелкина. Убитого подняли персы. Таджик из соседней бригады снял новый, ещё не обношенный халат и расстелил его на земле. Персы с молчаливой благодарностью положили на него убитого и, заслонив смятое лицо скрещенными рукавами халата, понесли труп к конвейеру. За убитым гурьбой двинулись рабочие. Когда шествие отошло шагов на тридцать, сзади сухо чавкнула скала и подорванный выступ грузно осунулся вниз. Все оглянулись.

– Вишь, скала, и то знает: начальства не тронь! – раздался в общей тишине вызывающий голос Тарелкина. – Ей только нашего рабочего брата дави!

Шествие медленно продвигалось дальше.

– Долго будешь жить, Тарелкин, – отчётливо сказал Морозов, проходя мимо бригадира.

Он был уже у конвейера и, приложив рупором руки ко рту, кричал:

– О-ста-но-вить ра-бо-ту!

Оборвался дребезжащий лязг тачек. Последние куски породы ползли вверх. За обломками скалы поползла пустая лента.

– Остановить!

Транспортёр остановился. Шествие с убитым подошло к конвейеру.

– Положите убитого на транспортёр! – приказал Морозов.

Рабочие бережно уложили на широкую ленту разможжённое тело в новом халате со скрещенными на лице рукавами. Казалось, что убитый заслоняет руками изуродованное лицо.

– Трогай!

Лента конвейера медленно потекла. Труп в пёстром халате величественно и плавно поплыл вверх по отлогому скату кавальера. На восемнадцати экскаваторах протяжно загудели гудки. И вдруг, словно по данному знаку, восемнадцать экскаваторных стрел с пустыми ковшами взметнулись вверх и застыли, как в военном салюте. Труп в ярком халате медленно въезжал на вершину…

Выбравшись из канала, Морозов на гребне столкнулся с бегущим навстречу иностранным писателем.

– Изумительно! Изумительно! – повторял писатель. Глаза его горели.

– Что изумительно? – Морозов смотрел непонимающими глазами на человека в синем берете.

– Изумительно! Эти похороны! Как это величественно! Так не хоронили никогда даже генералов Великой французской революции.

– А-а… – буркнул Морозов. Он только сейчас вспомнил о существовании надоедливого гостя. – Извините. – Он повернулся к. Кларку: – Товарищ Кларк, прикажите немедленно прекратить работы на всём отрезке до восьмого пикета и вывести рабочих из траншеи.

Кларк вопросительно наклонил голову.

– Что вы хотите сказать? Я вас не совсем понимаю. Прекращаем работы?… На как долго?

– Пока не выберем берегов до наклона шестидесяти градусов.

– Товарищ Морозов, вы не знаете, что это значит. Это меньшей мерой тридцати тысяч лишних кубометров скалы. Это откладывает на месяц окончание строительства.

– А что же, по-вашему, лучше гробить рабочих?

– Это есть первый случай.

– Вы знаете сами, что эта паршивая скала раскалывается пластами, как глина. Осталось выбрать ещё три метра глубины. Если сейчас имеем первый случай, то глубже будем иметь их больше.

– Да, но наш наклон берега, как он есть, значительно больше проектного. И потом, ни одна большая работа никогда не обходится без фатальных случаев…

– У нас должна обходиться. Пожалуйста, дайте распоряжение. Вечером, часов в семь, приезжайте ко мне на совещание.

Кларк склонил голову и отошёл.

– Значит, если я хорошо понял, вы решаете увеличить объём работ на тридцать тысяч кубометров? – спросил Морозова иностранный писатель.

– Приблизительно.

– И всё это для того, чтобы избежать несчастных случаев с рабочими?

– А что же в этом удивительного?

– Видите, у меня на родине предприниматель предпочитает умерщвлять ежегодно триста рабочих, чем израсходовать лишние тридцать тысяч на оборудование.

– Да, но это у вас. Чего же вы смеётесь?

– Я совсем не смеюсь. Перед моим приездом сюда я получил письмо от редактора газеты. Он пишет, что будет вынужден отказаться от моих корреспонденций, так как они слишком пристрастны. Увидев сегодня этот несчастный случай, я решил упомянуть о нём в следующей корреспонденции, чтобы показать, что отмечаю не одни только положительные черты. Если я теперь обо всём этом напишу, вы думаете, они поверят, что это объективно?

– А вы сообщите им, что мы опоздаем со строительством, они обрадуются, – злобно усмехнулся Морозов. – И напишите своему редактору, что пристрастие не только у вас: они допрашивают с пристрастием наших товарищей, мы с пристрастием работаем, а в результате получается объективный факт – революция. До свиданья! Мне нужно ещё отдать кое-какие распоряжения.

Три часа спустя в канцелярию к Кларку явилась группа рабочих.

– Чего хотели? – ощетинился Андрей Савельевич, завидев их на пороге. – Раз уж Тарелкин и Кузнецов тут, значит, без бузы не обойтись. Чего приспичило?

– Мы к товарищу начальнику, – выступая вперёд, указал на Кларка Тарелкин. – Делегация.

– Какая ещё делегация? Есть у вас свой рабочком, и – никаких делегаций! Хоть сегодня бузить постыдились бы!

– Подождите, Андрей Савельевич, – поднялся Кларк, объяснявший иностранному писателю схему головного сооружения. – Они могут иметь какое предложение. Не надо тормозить рабочий инициатив.

– Предложение! – недовольно пробурчал уязвлённый прораб. – У них одно предложение: как бы выработки поменьше, а заработки побольше.

– Я вас слушаю, товарищи.

– Да вот, сказали нам, будто работы на скале прекращаются, – берега, что ли, будут расширять, чтобы положе были по случаю сегодняшнего обвала. Говорят, из-за этого строительство на месяц запоздает. Правда это?

– Да, это так, – подтвердил Кларк.

– Так вот, мы пришли заявить насчёт того, что согласны работать добровольцами как есть, чтобы без расширений, и никаких неприятностей от этого администрации не будет. Раз добровольцы, значит по собственному соглашению.

– Администрация вряд ли будет принимать ваше предложение, – строго сказал Кларк. Он был взволнован неожиданным заявлением рабочих и боялся, что его голос дрогнет и выдаст волнение.

– Почему не будет принимать? – удивился Тарелкин. – Кто не хочет, пусть не работает. Подберём пять-шесть бригад из одних добровольцев. Больше не надо. Могут и подписку дать, что по собственному желанию.

– Хорошо, я буду передавать ваше предложение начальнику строительства. Но я повторяю, администрация вряд ли будет соглашаться рисковать вашу жизнь.

– Пусть уж администрация так шибко о нас не беспокоится, – выступил вперёд Кузнецов. – Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Сами кричат, и на собраниях, и в газете, мол, строительство – это фронт. А раз фронт, значит надо по-фронтовому. Ежели на фронте случится опасное дело вроде разведки или вылазки, значит кто охотник, тот идёт. А неохота – оставайся, не принуждаем. Так и тут. Раз хотят ребята работать добровольцами – значит, их дело, и администрация тут ни при чём.

– Хорошо, я сегодня буду передавать ваше заявление начальнику.

Рабочие заторопились к выходу.

– Товарищи, – поднялся иностранный писатель, – разрешите мне пожать вам руки.

– Чего? – удивлённо уставились на человека в берете Тарелкин и Кузнецов.

– Я говорю, разрешите мне пожать ваши руки. Я тронут вашим геройством, достойным страны социализма.

Тарелкин и Кузнецов переглянулись.

– Вы что, из газеты будете? – осторожно спросил Тарелкин.

– Я писатель.

– Да, писать в газетах вы мастера! – понимающе поддакнул Тарелкин, – а когда до дела дойдёт, тогда ваших нет. Ты вот скажи им лучше, администрации-то, чтобы дуру не валяла. А то только и знай кричат: то мало вырабатываешь, то плохо работаешь, а хотят люди работать – не дают.

Они осторожно пожали руку иностранцу, поправили козырьки кепок и исчезли за дверьми.

…Передав иностранного писателя одному из инженеров, Кларк отправился разыскивать Морозова. Он застал его на головном сооружении, проверяющим качество бетона. Кларку не хотелось говорить при бетонщиках, он отозвал Морозова в сторону. Они спустились на перемычку и присели на каменном барьере у фонаря. Кларк вкратце изложил предложения рабочей делегации. Морозов слушал не перебивая.

– Вы кончили?

– Да.

– Так вот, всё это – ненужное фанфаронство. Никаким добровольцам работать в условиях, опасных для жизни, мы не позволим. И пусть они бросят заниматься агитацией. Ко мне приходили уже ваши персы и заявили: раз русские пойдут работать добровольцами, мы тоже встанем на работу. Скажите делегатам, если они хотят показать своё геройство, пусть его покажут без форса, в нормальных условиях, повышая норму выработки.

Кларк покраснел.

– Товарищ Морозов, вы есть начальник, решение остаётся с вами. Но позвольте мне оставить за собой особое мнение. Я думаю, то, что вы делаете, не есть правильно. Рабочие хотят ускорять окончание строительства, а вы не хотите допускать. Это есть тормозить рабочий энтузиазм. Это есть затирать рабочий инициатив. Это есть оппортунизм.

Морозов прищурил глаза.

– А стоять в стороне и смотреть, как рабочие убиваются, это, по-вашему, как называется?

– Я не стоять в стороне, – покраснел ещё гуще Кларк. – Я приходил сказать, что инженерный персонал не должны отставать от рабочих и что я лично всё время работ буду с рабочими в траншее.

Морозов поднялся.

– Извините меня, товарищ Кларк, я незаслуженно вас обидел. Я никогда не сомневался ни в вашей честности, ни в вашей отваге, ни в вашей глубокой преданности делу строительства. То, что вы предлагаете, очень трогательно и очень благородно. Особенно трогательно это услышать из уст иностранного инженера. Только, несмотря на всё моё уважение к вам и к вашему поступку, как начальник строительства и ваш непосредственный начальник, я не разрешу вам привести его в исполнение. Вы только что назвали меня оппортунистом, и я на вас не обиделся. Думаю, и вы на меня не обидитесь. Я рад, что вы так быстро усвоили нашу политическую терминологию, но, мне кажется, вы не совсем ещё овладели её содержанием. Рабочая инициатива – прекрасная вещь, но на то и существует авангард рабочего класса – партия, и на то партия поставила нас у руководства страной и строительством, чтобы мы направляли эту инициативу в надлежащее русло. Оппортунизм, дорогой товарищ Кларк, – это линия наименьшего сопротивления. Часто оппортунистом является не тот, кто отказывается возглавить неверно направленную рабочую инициативу и старается перевести её на правильные рельсы, а именно тот, кто идёт на поводу у такой инициативы, потому что подчиняться ей в данную минуту легче и выгоднее, чем её направить.

– Вы меня не убедили. Ваша партия верно говорит. что строительство – это есть фронт. Командир на фронте никогда не останавливается перед потерей несколько человек, чтоб ускорить победу. Вы есть враги и насмешники гуманизма, а сами поступаете, как гуманист.

– Ваша параллель – неудачна. Плохой командир бросается своими красноармейцами, если может обойтись без потерь. Рабочая и крестьянская кровь, товарищ Кларк, это дорогая кровь. Когда будет в этом необходимость, – а она не за горами, – каждый из нас сумеет погибнуть просто и без лишних слов. Разбазаривать рабочую кровь тогда, когда в этом нет жёсткой необходимости, – это преступление. Давайте будем считать эту тему исчерпанной.

– Это есть ваше право. Я оставляю за собой своё мнение…

Зайдя в канцелярию прораба, Морозов с ужасом убедился, что уже четыре часа. Вчера он назначил ровно на четыре выезд комиссии к горе Ката-Таг. Гора находилась на границе второго и третьего участков. Он велел срочно разыскать иностранного писателя – надо было его приютить у себя и накормить обедом – и приказал шофёру гнать кратчайшей дорогой на Ката-Таг.

– Вы не очень проголодались? – обратился он к писателю. – Могу вас по дороге подбросить в столовую.

– О нет! Пообедаю потом, вместе с вами.

– Вместе с нами – это не всегда удобно: мы иногда обедаем поздно вечером. Но если вы действительно не очень голодны, вам интересно побывать на заседании нашей комиссии по разрешению проблемы Ката-Таг. Водхоз направил к нам из Ташкента для консультации по этой проблеме видного итальянского специалиста, консультировавшего уже одно из наших среднеазиатских ирригационных строительств. Вы увидите нашего прораба по консольному перепаду, американского инженера Мурри и таджикского инженера Уртабаева. Комиссия получается почти интернациональная.

– А что это за проблема Ката-Таг? Или это вопрос настолько специальный, что такой профан, как я, всё равно ничего не поймёт?

– Нет, чего ж тут непонятного! Магистральный канал на своём пути, на сто девяносто пятом пикете, натыкается на гору высотою метров в пятьсот. Трасса проведена так, что канал срезает как раз мыс горы. Профиль местности на этом отрезке резко понижается. Канал идёт частично в насыпных дамбах, от шести до двенадцати метров выше уровня долины. У самой горы Ката-Таг, где местность понижается ещё больше, разница между уровнем канала и долины достигает двадцати пяти метров. Одним словом, с левой стороны канал имеет естественную насыпь – это гора Ката-Таг со срезанным мысом, а с правой – от лежащих внизу полей его отделяет насыпная дамба высотою метров в тридцать. Всё это увидите на месте, тогда картина станет сразу более ясной.

– Нет, я понимаю.

– Так вот, проблема Ката-Таг – это проблема грунта. Для того чтобы вода не просачивалась и не размывала насыпной дамбы, нужен устойчивый грунт. Между тем как раз в этом месте мы имеем серозём. По-местному это называется «могильный пепел». Цветом и своей сыпучестью он действительно напоминает пепел. Кстати, я забыл вам сказать, что сама гора Ката-Таг считается у населения священной горой.

– Да? Это интересно!

– На её вершине помещается небольшое кладбище – мазар, где покоится с незапамятных времен прах каких-то мусульманских праведников. Между прочим, не имею понятия, каким образом в те времена верующие втаскивали туда своих покойничков. Гора настолько крута, что вскарабкаться на неё очень трудно… Одним словом, мусульманское население, как полагается, считает, что праведники втащены туда и похоронены самим богом или по меньшей мере его пророком. Существует поверье, что только человеку, отмеченному особой милостью господней, дано добраться до вершины. Поскольку вход трудный и бог не любит горделивых, – из населения мало кто пробовал туда взбираться. Зато влезли один наш инженер и два техника, – у нас народ, как вам известно, любопытный. Два слезли целы и невредимы, а третий поскользнулся и сломал ногу. Конечно, муллы широко использовали этот случай для своей агитации. Для нас легенды, связанные с этой горой, как вы сами понимаете, имеют не столько фольклорное, сколько политическое значение. Для проведения канала нам пришлось разворочать святую горку, отрезать у неё нос. Геологическая структура горы весьма ненадёжна. Серозём легко вымывается водой. Представьте себе, что мы пустим воду, вода начнёт подмывать гору, и в один прекрасный день или ночь гора сядет и засыплет нам канал. Вода хлынет поверх дамб, затопит в три счёта окрестность и разрушит всю мелкую оросительную сеть. У нас в этом месте – несколько колхозов из переселенцев. Не говоря о колоссальных убытках, о гибели посевов, – вы представляете, какая это пища для байской агитации?

– Да, это действительно проблема!

– Вот над разрешением этой проблемы мы и бьёмся сейчас. Когда производили здесь геологические изыскания и намечали трассу, водхозные разведчики, по глупости или по злой воле, не отметили опасности этого места. По правде говоря, трассы в другом месте провести было нельзя. Натолкнулись мы на это дело только при прокопке канала, за два месяца до пуска воды. Менять что-либо теперь – поздно. Весь канал уже прорыт. Нужно принять какие-то меры, которые предохранили бы нас от неприятных сюрпризов… Осторожно! Вы очень ушиблись?

– Нет, ничего. Немножко голову.

– Не привыкли ещё к нашим дорогам… Тут вообще разговаривать в машине не рекомендуется, можно прикусить язык. Я настолько привык к этой тряске, что сплю в машине как убитый.

– Но-о, спать, положим, в таком перманентно прыгающем состоянии довольно трудно.

– Уверяю вас. Дело привычки. Вот мы, кажется, и приехали.

У подножия высокой дамбы стояли в ряд четыре легковых машины. Вскарабкавшись на дамбу, Морозов и иностранный писатель увидели внизу у экскаватора живописную группу: Кирш, Мурри, Полозова, Уртабаев, итальянец, какой-то отутюженный юноша в модных носках, Рюмин и собака. Загоревшего итальянца в пёстрой базарной тюбетейке иностранный писатель по неопытности, с места в карьер, принял за таджика, а спокойно, по-европейски одетого Уртабаева – за итальянца. Бритого и аккуратного Кирша он сразу было принял за американца, но стандартная трубка Мурри заставила его усомниться. Один Рюмин со своим недвусмысленно рязанским лицом не вызывал никаких сомнений.

– Вот это и есть тот самый Ката-Таг, а вот вам и могильный пепел, будь он трижды проклят! – Морозов зачерпнул горсть серого грунта и протянул писателю.

Они были уже у экскаватора и, после взаимных представлений, неприятно поколебавших в писателе веру в его способности определять людей с первого взгляда, двинулись вдоль канала.

Осмотр места длился недолго. Все, кроме итальянца и иностранного писателя, знали это место наизусть. Итальянец с многозначительным видом растирал в пальцах серозём, пробовал на язык, достал из кармана какой-то флакончик (вероятнее всего с одеколоном) и, покапав на ладонь, размазал на ней щепотку могильного пепла. Получилась обычная грязь. Итальянец опрятно вытер руки шёлковым платочком, посмотрел вверх, на гору, потом вниз, на вырытый канал, и сказал через переводчика, что всё для него ясно и задерживаться здесь не имеет смысла. Все полезли обратно на дамбу и спустились вниз.

В полотняной палатке, разбитой шагах в пятистах, два мрачных раскулаченных осетина подали мороженое на настоящих десертных тарелках с лозунгом: «Общественное питание – путь к новому быту». Подкачали только ложки – большие и бесстыдно жестяные.

Морозов с самодовольным видом человека, утеревшего нос всем заграницам, подвинул тарелку иностранному писателю.

Итальянец достал из кармана футляр со складной серебряной вилкой, ножом и ложкой и в сосредоточенном молчании съел две порции, свою и Уртабаева. Затем, спрятав футляр в карман, вынул другой футляр, достал сигару и, помяв её в пальцах, с таким же внимательным выражением, с каким минуту тому назад мял зловредный могильный пепел, воткнул её тупым концом в рот. Переводчик почтительно щёлкнул зажигалкой. Мрачные осетины угрюмо убирали посуду.

Подождав ещё минуту, Морозов открыл обмен мнений, учтиво предоставляя первое слово итальянцу.

– Синьор Кавальканти говорит, – напевно изложил переводчик, – что пускать воду по такому грунту нельзя. Единственный выход, который он может предложить, это бетонировать всё русло канала на опасном отрезке. Толстые бетонные берега предохранят, с одной стороны, от возможного размыва, с другой, укрепят подошву горы и предотвратят её оползание.

Морозов быстро прикинул в уме: два километра, две тысячи тонн бетона, шестьсот тысяч рублей, шесть месяцев работы…

– Синьор Кавальканти считает, что это единственно реальный выход.

Категорический синьор сидел с равнодушным лицом хирурга, поставившего безапелляционный диагноз и согласного ждать ровно пять минут: решится пациент на операцию или не решится.

В палатке стояла тишина. Иностранный писатель, хлопая веками, переводил глаза то на Морозова, то на Кирша, пытаясь угадать по выражению их лиц, хорошо ли то, что предлагает итальянец, или, плохо. Но лица Морозова и Кирша не выражали ровно ничего.

– Каково ваше мнение, мистер Мурри? – обратился Морозов к американцу.

– Мистер Мурри говорит, – перевела Полозова, – что он не может согласиться с мнением итальянского коллеги. Мистер Мурри считает иллюзией надежду на то, что бетонный берег предотвратит оползание горы. При тех постоянных просадках грунта, которые мы здесь имеем на каждом шагу, бетонное русло неизбежно даст трещины, и вода просочится в подошву горы. Гора неуклонно начнёт оползать, и бороться с этим сползанием будет тогда ещё труднее, так как при наличии бетонного русла нельзя будет для его расчистки применить экскаваторы. Само русло при просадках здешней почвы выдержит максимум до зимних дождей.

– Что же предлагает мистер Мурри?

– Мистер Мурри считает, что единственно реальный выход – оставить гору в покое и провести канал над всей низиной железобетонным акведуком. Помимо того, что это даст нам возможность обойти ненадёжную гору, это одновременно устранит опасность размыва дамб и прорыва воды в низину, а такой разрыв при нормальном канале, в больших или меньших размерах, всегда будет неизбежен.

«Месяцев одиннадцать работ и миллиона два расхода», – лаконически прикинул Морозов.

Иностранный писатель вытаращил глаза. При всей своей технической малограмотности он понимал, что железобетонного акведука, даже в этой стране чудес, в месяц построить нельзя. В воздухе запахло катастрофой.

– Так… Кто из товарищей хочет слова? – невозмутимо продолжал Морозов.

– Разрешите мне, – отозвался со своего места Уртабаев.

– Пожалуйста.

– Я вполне согласен с той оценкой, которую дает господин Мурри проекту бетонного русла. Для всякого, кто хоть сколько-нибудь знает наши грунты, ясно, что от бетонного русла останется к следующей весне одно воспоминание. Не зря же мы строим здесь целый ряд сооружений – водосбросов и распределителей – временного типа, деревянных, чтобы только потом, когда грунт освоит воду и минует опасность значительных просадок, заменить их бетонными. Но я удивляюсь, что господин Мурри, учитывая эти свойства нашей почвы, не принял их во внимание по отношению к своему проекту акведука. Ведь просадки-то будут так или иначе. Надо учитывать влияние зимних дождей. Акведук не висит в воздухе, а тоже опирается о землю. Железные столбы, на которых он будет покоиться, тоже будут подвержены просадке. А что это значит? Это значит, что при более значительной просадке может подвергнуться разрушению акведук, и тогда уж вода затопит всю низину, тогда уже не будет никакого спасения. Мне кажется поэтому, что проект господина Мурри, самый дорогой и требующий огромного количества времени, не даёт взамен никакой гарантии безопасности. Наоборот, я бы сказал, что это для наших грунтов самый опасный из вариантов.

– Что же вы предлагаете, товарищ Уртабаев?

– Мне кажется, все мы сильно преувеличиваем опасность нашего серозёма. Конечно, вода через него просачиваться будет, но размеры этих прорывов вряд ли будут такие катастрофические, как это некоторым сейчас кажется. Я бы хотел сказать два слова о происхождении этого самого серозема. Я специально интересовался этим вопросом и порылся немного в здешней почве. Я пришёл к выводу, что предположение, якобы серозём был специальной привилегией Ката-Тага, неверно. Полоса серозёма тянется через всё плато: правда, это довольно узкая полоса, и поэтому в других местах мы на неё не натолкнулись. А натолкнулись именно здесь, так как именно здесь русло нашего канала совпадает с руслом древнего оросительного канала, следы которого местами сохранились совершенно отчётливо. Если проследить трассу этого древнего канала, то легко убедиться, что она идёт, с большими или меньшими отклонениями, в том же направлении, что и наш нынешний канал. Мы опередили наших древних предков на точность инструмента. У горы Ката-Таг оба русла совпадают. И не удивительно, – это единственно возможная трасса: правее – низина, левее – гора. Так вот, везде, где бы вы ни раскопали русло древнего канала, вы найдёте этот самый серозём. Если хотите, проедем к нескольким точкам, где мы с товарищем Рюминым как раз в последние дни из любопытства немного поковыряли почву. На разной глубине, приблизительно там, где проходило когда-то дно канала, вы найдёте толстый слой серозёма. Что это доказывает? Мне кажется, это может доказывать только одно: серозём есть не что иное, как древний ил, покрывавший дно и скреплявший берега старого канала. Придя к этому выводу, я, естественно, заключил, что в данном месте, у Ката-Тага, как и во всех других, серозём проходит узкой полосой. Попав в трассу древнего канала, мы, очевидно, как раз натолкнулись на эту полосу. Мы с товарищем Рюминым рыли гору Ката-Таг в нескольких местах в сторону от трассы и серозёма в ней не обнаружили. Следствия, я думаю, для каждого ясны. Если даже серозём окажется грунтом, сильно подверженным размыву, то всё равно зона его очень ограничена. Мы можем считаться с обвалами грунта толщиной до двух-трёх метров. Этого, конечно, достаточно, чтобы запрудить канал, но это легко поправимо при наличии хотя бы одного экскаватора. Я кончил.

– Кто ещё хочет слова?

– Можно мне?

– Говорите, товарищ Рюмин.

– Я хотел бы только прибавить к тому, что говорил товарищ Уртабаев, два-три замечания насчёт насыпных дамб. Конечно, из одного серозёма дамбы сыпать нельзя. Но кто же нам мешает глинизировать дамбы и вообще укрепить их более устойчивым грунтом, которого поблизости, здесь же, на участке, имеется достаточное количество. Подвоз этого грунта по сравнению с затратами, связанными с другими предлагаемыми здесь вариантами, не будет представлять больших затруднений. Во всём, что касается серозёма и горы Ката-Таг, я полностью присоединяюсь к мнению товарища Уртабаева.

– Товарищ Кирш?

– Мне остаётся только подытожить мнение моих предшественников. Выводы товарища Уртабаева мне кажутся вполне убедительными. Предложения инженеров Кавальканти и Мурри имеют три основных недостатка. Они трудоёмки и фактически лишали бы нас возможности дать в этом году воду к поливу через магистральный канал. Они дороги. При всей своей дороговизне и трудоёмкости они не устраняют опасности прорыва воды в низину, а во втором случае, пожалуй, даже увеличивают эту опасность. Предложение товарищей Уртабаева и Рюмина имеет уже тот колоссальный плюс, что оно не срывает нам сроков нашего строительства, хотя, увеличивая объём работ, очевидно потребует значительной их интенсификации. С другой стороны, оно относительно ненамного удорожит стоимость работ. Я лично целиком за это предложение. Чтобы вполне застраховаться от возможных аварий, необходимо будет закрепить за этим отрезком на первых порах после пуска воды, может быть, даже не один, а два экскаватора. Что касается дамб, то, ввиду возможного их размыва, я бы советовал произвести заблаговременную заготовку необходимого материала – камыш, проволоку, колья – и уложить его штабелями по линии канала, скажем, через каждые сто метров. Это даст возможность своевременно ликвидировать каждый прорыв.

– Что ж, будем считать наше совещание законченным?

– Можно мне ещё слово? – попросил Мурри.

– Инженер Мурри говорит, – перевела Полозова, – что предложение товарищей Уртабаева и Рюми не является фактически предложением сохранить status quo. Инженер Мурри предостерегает администрацию от такого решения и указывает на катастрофические последствия, которые повлечёт за собой хотя бы частичное затопление окрестных полей. При общих трудностях, на какие строительство наталкивается по линии обеспечения новых земель достаточным контингентом переселенцев, это может запугать вконец дехкан и вообще затормозить дальнейшее переселение. Таким образом, спешка с окончанием строительства – единственный и решающий аргумент в пользу предложения товарищей Уртабаева и Рюмина – окажется бесполезной. Земли будут в этом году орошены, но останутся пустовать и не будут освоены из-за отсутствия переселенческих рук. Инженер Мурри просит администрацию принять это во внимание и в протоколе сегодняшнего совещания зафиксировать его особое мнение.

– А знаете, – сказал Морозову иностранный писатель, когда они садились в машину, – я слушал внимательно отзывы всех товарищей. Не знаю, кто из них прав, а кто нет, – каждый как будто по-своему прав. Твёрдо я знаю только одно.

– Что именно?

– Я не хотел бы быть на вашем месте.

– Почему?

– Принимать на основании этого совещания то или иное решение… Какая жуткая ответственность!

Ответа Морозова писатель не расслышал. Качнула машина, и он опять больно ударился головой о перекладину.

…Мурри, тронувшийся с места последним, приостановил машину, пережидая, пока уляжется пыль. Полозова, облокотившись о шасси, смотрела на нависшую над низиной невзрачную серую гору с миниатюрным кладбищем на вершине: несколько сухих жердей с повязанными на них выцветшими тряпочками.

– Интересно, зачем русские товарищи устраивают такие совещания, заранее зная, что сделают по-своему? – раздался за её спиной голос Мурри.

– Вы не правы, мистер Мурри. Вы хорошо знаете, что целый ряд ваших предложений был принят и применён строительством; может быть, не всегда в тех случаях, когда вы их предлагали. В данном положении, естественно, приходится выбирать наиболее простой и быстрый выход.

– Для того чтобы остановиться на таком выходе, не надо было никаких комиссий. Ну, скажите сами, стоило ли выписывать специального консультанта из Италии, чтобы ему сказать, что он ничего в этом деле не понимает?

– Не язвите и не извращайте фактов. Во-первых, итальянский инженер не был сюда выписан специально для этой консультации, а консультировал уже раньше другое строительство. А во-вторых, никто не утверждал, что он ничего не понимает. Говорилось только, что он незнаком с здешними грунтами. Вы, между прочим, первый возражали против его предложения.

– Я вообще удивляюсь русским, зачем они приглашают сюда за валюту иностранных инженеров, людей старого опыта, привыкших к своим методам работы. Это имело бы смысл, если б им представлялась в работе некая экстерриториальность: возможность применить своей опыт, работать по-своему. Но ведь такой возможности они лишены. Они в подавляющем большинстве не социалисты, а их заставляют применять так называемые социалистические методы труда. Они принуждены здесь проделывать с машинами вещи, которые в своей профессиональной совести считают техническим преступлением. Их предложения, основанные на многолетней практике, если они не обеспечивают достаточно стремительных темпов и головокружительных показателей, отклоняются как проявление старой рутины. В результате, вместо того чтобы, как об этом говорится, русское инженерство усваивало их технический опыт, их техническую культуру, – наоборот, их самих заставляют переучиваться по-новому. Это очень занятно, но зачем за это платить валютой? Наоборот, это они должны бы платить в валюте за своё обучение.

– Вы иронизируете? Вы не так уж далеки от истины. Насколько мне известно, в близком будущем ни иностранные инженеры нам, ни мы им не будем платить в валюте. Будем платить честными советскими рублями. Количество иностранных инженеров, готовых приехать к нам на любых условиях, лишь бы получить работу, настолько увеличивается, что никакая приманка в виде заработка в инвалюте больше не нужна. В особенности для инженеров, которым всё равно незачем возвращаться на родину: они останутся там без работы.

– Если вы имеете в виду меня, то я давно уже решил отказаться от заработка в долларах.

– Я не имела в виду специально вас, но если вы уже приняли такое благородное решение, что же вам помешало осуществить его на практике?

– Меня попросил не делать этого мой приятель Кларк.

– Кларк? Вот это новость! Кларк просил вас не отказываться от жалованья в инвалюте?

– Представьте себе.

– Это звучит довольно неправдоподобно!

– И тем не менее это так.

– А из каких же соображений он просил вас об этом, если не секрет?

– Отнюдь! Какой же секрет? Вы знаете великолепно, что в вашей стране, в стране социалистического соревнования, каждый поступок, приносящий пользу вашему государству, становится моментально объектом соревнования. Для уклоняющихся от этого соревнования существует у вас позорная кличка: дезертир. Совершенно очевидно, что, если один иностранный инженер на строительстве откажется от своего жалованья в инвалюте, примеру его должен последовать и другой иностранный инженер. Благодаря моему отказу мой друг Кларк очутился бы в очень затруднительной ситуации, так как он от своего жалованья, при самом искреннем желании, отказаться не может. Как вам известно, у него в Нью-Йорке жена и ребёнок. Оба живут на эти деньги и умрут с голоду, если перестанут их получать. Поэтому, как человек, привязанный к некоторым буржуазным предрассудкам вроде дружбы, я не счёл возможным поставить моего друга Кларка в неудобное положение. Тем более, что он сам попросил меня повременить.

– Значит, всё-таки только повременить, а не вообще отказаться от этой идеи?

– Вы сами понимаете, что в этом вопросе время не может ничего изменить.

– Почему? Кларк, очевидно, хочет как-то урегулировать этот вопрос. Может быть, не отказываться от всего жалованья, а установить какую-то сумму, как алименты для ребёнка…

– Вы же знаете, что там не один только ребёнок.

– Взрослые люди обычно зарабатывают сами.

– Не всегда. Для этого необходимы две элементарные предпосылки: чтобы данный человек вообще был приспособлен к работе и чтобы он имел объективную возможность найти какую-либо работу. Вы понимаете сами, что нельзя посылать деньги на прокормление ребёнка и знать, что тому, кто воспитывает этого ребёнка, нечего положить в рот.

– У нас эти вещи не представляют неразрешимой проблемы.

Она понимала, что Мурри завёл с ней весь этот разговор нарочно, чтобы её задеть. Больнее уколов Мурри было сознание, что Кларк, подробно обсуждавший вопрос с Мурри, скрыл его от неё. Или, может быть, весь этот разговор имел место уже после того, как они разошлись?

– Не знаю, как эти «роковые проблемы» разрешаются у вас, – сказала она, не в состоянии скрыть раздражение, – но знаю, что Кларк поступил очень… необдуманно, отговаривая вас от правильного шага только на том основании, что это может поставить его, Кларка, в неудобное положение, то есть в той или иной степени задеть его амбицию. По правде сказать, удивляюсь немного и вам. Неужели все вопросы принципиального характера вы решаете не в согласии со своими убеждениями, а в зависимости от честолюбивых капризов ваших друзей?…

…Приехав в городок второго участка, Полозова сбегала в комсомольскую ячейку и, только управившись с текущими делами, собралась обедать. В опустевшей столовой она застала Морозова и иностранного писателя. Она устроилась за столиком в углу и в не особенно разговорчивом настроении принялась за суп.

– Мария Павловна! – окликнул её с другого конца столовой Морозов. – А у меня с вашим Кларком вышла сегодня целая перепалка. Обозвал меня оппортунистом. Честное слово! Очень уж вы быстро познакомили его с нашей терминологией. Присаживайтесь к нам, расскажу. Большевизируется прямо не по дням, а по часам, только ещё не совсем с того конца.

Выражение «с вашим Кларком» смутило Полозову. Она покраснела, подумала: нужно бы сказать Морозову, что с Кларком она больше не живёт. Но сказать почему-то было неловко. Она послушно взяла тарелку и перешла к их столику.

– А вот как раз и жена товарища Кларка, секретарь нашей комсомольской ячейки, – познакомил с ней иностранного писателя Морозов.

У Полозовой и тут не оказалось нужных слов, чтобы разъяснить его заблуждение. Морозов и иностранный писатель вскоре поднялись и ушли, а она всё ещё подыскивала слова и, склеив наконец корявую фразу, обрадовалась, что сказать её уже некому.

– Мария Павловна, – вернулся с дороги Морозов. – У меня сейчас совещание по поводу скалы. Забыл предупредить Мурри. Хорошо, если бы и он принял участие. Будьте добры, известите его и заходите вместе с ним.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Полозова подумала, что на совещании обязательно будет Кларк и избежать с ним встречи не удастся. Она не видела Кларка с момента их размолвки. Прошло с тех пор почти четыре недели. Разрыв с Кларком она переживала очень болезненно. Ей казалось, что на следующий, самое позднее на третий день, Кларк, терзаемый раскаянием, явится с повинной. При каждом стуке в дверь она вскакивала с колотящимся сердцем, кидалась открывать и возвращалась разочарованная: опять ребята из ячейки. Ночью, оставшись одна, она не раздеваясь ложилась на койку («он самолюбивый, не захочет встречаться при людях, наверно придёт ночью»). Рассвет заставал её в слезах, измученную и усталую. Она долго мыла лицо студёной водой из колодца и, припудрив синяки под глазами, шла на работу. Молчание Кларка задело её как пощёчина. На четвёртую ночь она разделась и впервые уснула тупым мертвецким сном. Наутро Полозова встала посеревшая и равнодушная. Она твёрдо решила не думать о Кларке, – избыток работы создавал все условия для реализации этого решения.

День на десятый, перебирая бумаги в ящике стола, она натолкнулась на написанное рукой Кларка «сочинение на любую тему» – его первое объяснение в любви. Она изорвала листок в клочья, не перечитывая. За окном в этот день дул стремительный афганский ветер. Она вышла на порог и раскрыла пригоршню с обрывками любовного упражнения. Ветер слизнул клочья и развеял их по степи. Полозова вернулась в комнату, бросилась на койку и заплакала.

Вечером пришло письмо от Кларка. Кларк сообщал, что он не без боли понял: комсомольская работа для неё важнее, чем их совместная жизнь. Смешно требовать от женщины более глубокого чувства, чем она на это способна. Он готов примириться и не возражать против её работы на втором участке при одном условии: если она откажется от обязанностей переводчицы Мурри.

Дочитав письмо, Полозова смяла его и бросила в угол. Сейчас, после оскорбительного десятидневного молчания, всякие условия, выдвигаемые Кларком, показались ей недостойной торговлей, разоблачающей лишь мелочность и низость этого человека.

Ответа на своё письмо Кларк так и не дождался.

И вот сегодня все – сперва Мурри, потом Морозов, словно по уговору, стали напоминать ей о Кларке чуть ли не каждую минуту, не догадываясь даже, насколько напоминание это было ей неприятно.

Неизбежная встреча вечером застигла Полозову врасплох. Прежде всего по поведению её и Кларка Морозов сразу догадается об их разрыве. Тем неприятнее, что она не сообщила об этом сама и позволила представлять себя чужим людям как жену Кларка. Оставалась одна возможность: Мурри не в духе после утреннего совещания, может быть, он не захочет присутствовать на вечернем.

У Полозовой пропала охота к еде. Не дожидаясь второго блюда, она поднялась и пошла на квартиру Мурри.

Мурри присутствовать на совещании не отказался.

Совещание, задуманное Морозовым, как расширенное заседание треугольника, началось поздно. Синицын явился к девяти с третьего участка, куда он выехал ещё с утра с уполномоченным контрольной комиссии. Гальцев не явился вовсе. Совещание прошло угрюмо, почти без прений. Все соглашались с необходимостью во избежание дальнейших обвалов увеличить угол наклона берегов канала на всём отрезке выемки скалы. По предварительным подсчётам, это увеличивало объём работ на тридцать с лишним тысяч кубометров и должно было оттянуть окончание канала на целый месяц. Морозову поручалось поставить об этом в известность Центральный комитет и правительство Таджикистана.

Кларк во время совещания мрачно молчал. Когда ему предоставили слово, он заявил кратко, что свою точку зрения он уже до совещания сообщил начальнику строительства, который отверг её. Добавить ему нечего.

Заявление Кларка не дискутировалось.

Когда приступили к выработке более детального плана работ и распределения механизмов, Мурри поднялся и, ссылаясь на усталость и на недостаточное знакомство с работами головного участка, ушёл домой. Полозова, сама не зная почему, не последовала его примеру, хотя делать ей здесь было нечего. Она убедила себя быстро, что уйдя сейчас, не будет знать окончательного плана работ по скале и тем самым потеряет представление о совокупности работ строительства.

Когда совещание подходило уже к концу, внезапно распахнулась дверь и вошел Гальцев.

– А ты бы попозже, – встретил его хмуро Морозов.

Гальцев бросил на стол потёртую тюбетейку.

– Прямо с митинга.

– С какого митинга?

– На головном. Добровольцы митингуют. Против оппортунистического руководства строительством. Это вот его рук дело, – Гальцев кивнул в сторону американца.

Все глаза устремились на Кларка.

– Я вас не понимаю, – спокойно сказал Кларк.

– Говори толком, в чём дело, – резко приказал Морозов.

– Он вот не понимает, а мне расхлёбывать приходится, – заартачился Гальцев. – Товарищ Кларк заявил сегодня бузотёрам, что он лично за то, чтобы работать на скале так как есть, только оппортунистическое руководство против. Вот и пошло дело. Добровольцы пришли ко мне в постройком: «Созывай митинг! Я их фактически послал куда следует. Пошли и созвали помимо постройкома. Мол, оппортунистическое руководство заодно с постройкомом хотят оттянуть на целый месяц окончание строительства, срывают сроки, установленные партией и правительством, душат рабочую инициативу, и всякая такая мура. Надо, мол, самим рабочим, наперекор гнилому руководству, взять дело в свои руки и к сроку довести строительство до конца.

– Кто ж этим заворачивает? – поинтересовался Морозов.

– Заправляет Тарелкин, а примкнула к этому делу, ясно, вся шпана, все бузотёры с головного участка. Громче всех кричат те, которые ни в какие добровольцы идти и не собирались. Его вот, – он показал на Кларка, – в начальники выдвигают.

– Ну, и чем же эта волынка кончилась?

– Ничем не кончилась. Кое-как уломал. Надо, чтобы он сам, – Гальцев опять указал на Кларка, – завтра же с ними поговорил. А то выходит, будто у нас руководство участка противопоставляется треугольнику, да ещё перед рабочими свои споры выволакивает. Куда это годится?

Кларк сидел бледный и нервно барабанил по столу.

– Товарищ Морозов, – сказал он, когда в комнате водворилась неприятная тишина. – Я прошу вас мне верить. Никому из рабочих я содержание нашего разговора не передавал и подобное, что говорит этот товарищ, не говорил.

– Как не говорил? Ко мне ребята приходили в постройком, сами передавали.

– Вам это не могли говорить! Вы врёте.

– Вот так фунт! Что же, мне ушам своим не верить? Говорит: всё руководство – оппортунисты, а особливо, говорит, начальник. Не иначе, как сам в начальники метит.

– Товарищ Морозов, прикажите этому товарищу сейчас выходить отсюда вон, иначе я отсюда выйду!

– Товарищ Гальцев, лишаю вас слова. Никто без моего разрешения больше слова не имеет. Спокойствие, товарищи!

Кларк встал и, взяв со стола кепку, вышел из комнаты.

– Вот вам новая история! – недовольно пробурчал Морозов. – Товарищ Полозова, идите-ка, введите его в оглобли.

Полозова послушно встала и вышла за Кларком.

– Тебе, Гальцев, за оскорбление американского инженера запишем выговор, а независимо от этого пойдёшь и попросишь у него извинения.

– Товарищ Морозов, – ей-богу! – ну что он мне в глаза врёт: «не говорил». Вся буза ведь из-за него. Демагогией перед рабочими занимается, а я пойду перед ним извиняться.

– Пойдёшь. Раз товарищ Кларк уверяет, что не говорил, – значит, не говорил.

– А откуда же рабочие знают?

– На участке уши и языки длинные. А оскорблять иностранных инженеров никто тебе не разрешал и не разрешит. Понятно?

– У тебя, Гальцев, вообще, кажется, язык плохо подвешен, – строго поддержал Синицын. – Сколько уже у тебя выговоров? Если думаешь, что выговоры можно коллекционировать, как почтовые марки, то не забывай: до полной коллекции тебе недостаёт не так уж много.

Гальцев виновато почесал затылок и ничего не ответил.

Полозова нагнала Кларка внизу у террасы.

– Кларк!

– Да?

– Это я. Можно мне с вами минутку поговорить? – спросила она по-английски.

– Пожалуйста.

– Давайте пройдёмся вот по этой дорожке.

– Я вас слушаю, Мэри… – Он посмотрел на неё искоса, она очень похудела и изменилась. Это не была уже прежняя девушка, немножко сухая и высокомерная. Это была женщина, много перестрадавшая, взволнованная, не сохранившая и следа прежней самоуверенности.

При звуке своего имени Полозова смутилась. Она заговорила быстро, не глядя на Кларка:

– Я вам хотела сказать прежде всего, что вы не правы…

– Это я знаю. Не было ещё такого случая, когда бы я был прав.

– Это тоже неверно. Давайте не ворошить старого. Я хочу вам сказать, что ни я, ни Морозов и никто из присутствующих, за исключением разве Гальцева, не думает ни минуты, что вы действительно говорили это рабочим.

– Почему же тогда товарищ Морозов позволяет меня оскорблять?

– Вовсе не позволяет, он лишил Гальцева слова.

– Надо было велеть ему выйти вон.

– Извините меня, но вы не имеете никакого права диктовать начальнику строительства, как ему вести собрание. Хорошая защита – на оскорбление отвечать оскорблением! Если вам нужно было удовлетворение, вы его получили. Может быть, не согласно вашим обычаям, но согласно обычаям, принятым у нас. Думаю, вы не требуете, чтобы для вашего удовольствия вводили бы здесь кодекс буржуазного приличия.

– По отношению к мелкому буржуа нужно соблюдать буржуазные правила приличия.

– Не острите. Никто вас здесь не считает мелким буржуа.

– Никто?

Полозова притворилась, что не расслышала вопроса.

– Морозов говорил мне ещё сегодня, рассказывая об утреннем конфликте, что вы большевизируетесь не по дням, а по часам. Только он правильно заметил, что не совсем с того конца. Подвергать опасности свою жизнь для скорейшего окончания строительства, это – очень красиво, но это ещё не по-большевистски, поскольку нет в этом прямой необходимости. Рыцарское благородство не есть ещё большевизм. Большевизм – это…

– Знаете что, Мэри? Не кажется ли вам, что эта русская мания читать на каждом шагу наставления может свести с ума даже человека, искренне желающего многому здесь научиться? Уверяю вас, за всё время моего детства, пока я бегал в куцых штанишках, я не наслушался стольких наставлений, сколько за один год моего пребывания здесь.

Полозова рассмеялась.

– Что же делать, когда вас надо учить и учить. А главное, никак не выколотишь из вас этого упрямства и фальшивого честолюбия. Вы понимаете прекрасно, что поступили неправильно, а признаться в этом перед другими не позволяет амбиция. У нас… Да вы опять скажете, что это – наставления.

– Это просто неверно. Я охотно признаю свою неправоту, если в ней убеждаюсь.

– Ну, зачем врать? Скажите сами, признали ли вы хоть раз, что были неправы?

– Признал.

– Например?

– По отношению к вам, Мэри, был неправ.

– Джим!

– Если можете мне это простить просто и без наставлений, то давайте больше об этом не говорить. Здесь стоит моя машина, поедемте ко мне? Завтра утром отвезу вас обратно на работу.

– И больше об этом не говорить?

– И больше не говорить.

– Ну хорошо. А перед Морозовым за сегодняшнюю историю извинитесь?

– Извинюсь. Но завтра. До завтра ведь ничего не случится.

Он взял её за плечо и подвёл к машине.

…В пустой квартире Кларка сиротливо попискивало забытое радио. Кларк выключил приёмник и завозился у стола. Полозова заметила, как он быстро сунул что-то в ящик и накрыл газетой.

– Раздевайтесь, я вскипячу чай.

Он вышел в сени. Слышно было, как в его неумелых руках страдальчески кряхтит примус. Полозова мгновение поколебалась. Потом, покраснев, бесшумно приоткрыла ящик и отодвинула газету. Под газетой лежало английское издание «Вопросы ленинизма» и русский учебник диамата для рабфаков. Она тихо задвинула ящик и, заметив в зеркале своё покрасневшее лицо, рассмеялась.

Проводив задержавшихся после совещания Кирша и Уртабаева, Морозов потушил свет и устало грохнулся на постель. Он уже задремал, когда услышал сквозь дрёму осторожный стук. Морозов вскочил и босиком пошёл к двери…

…За окном тысячью неуловимых шорохов росла ночь, шуршащая, как трава. Тишина, накопившаяся в комнате, стала весомой и тяготящей. Первой пошевелилась Дарья.

– Иван!

– А?

– Не спишь?

– Нет.

Она приподнялась на локте.

– Чего ж это ты запретил добровольцам работать на скале?

– Осточертели мне эти добровольцы! Целый день из-за них возня. Оставила бы хоть ты меня с ними в покое.

– Выходит, я напрасно старалась?

– А это твоих, что ли, рук дело?

– Нет, сначала затоварили об этом ребята из бригады Тарелкина. Но по первачку мало было охотников. Больше отмигивались. Тогда я настрочила своих баб. Решили, что наша бригада идёт вся как есть. Ну, а раз бабы не боятся, тут уж мужикам бояться стыдно. Записался почти весь участок.

– На кой чёрт тебе было разводить всю эту антимонию?

– Строительство опаздывает, кому за это шею намылят? Небось тебе! Думала, спасибо скажешь, а ты – чертыхаться.

– Ты, пожалуйста, такими онерами мне не помогай. Я уж как-нибудь сам… А вечернюю бузу с митингом тоже ты заварила?

– Не, это Тарелкин. Подслушал, как ты днём с американцем разговаривал, – будто американец обругал тебя, за наших, за добровольцев заступился, – и давай против тебя агитировать!.. Я ж тебе говорила: у него против тебя зуб. Как же ему такой случай упустить?

– Сволочь твой Тарелкин, вот кто… – пробормотал Морозов засыпая.

Через минуту его ровное дыхание наполняло уже комнату. За окном тускло белела луна – перламутровая пуговица на стёганом одеяле неба. Дарья присела на постели. Морозов спал, откинувшись навзничь, лицо в мучном свете луны. Дарья, тихо окунув руку в его волосы, густо исчёрканные сединой, долго, осторожными прикосновениями губ целовала его лицо, шершавое от ветра и от ранних морщин. Морозов спал, сонной рукой отмахиваясь от её поцелуев, и бормотал что-то невнятное. Дарье показалось, что он повторяет её имя, Она жадно прилипла ухом к его рту.

– …Аму-Дарья… Пяндж… триста тысяч кубометров воды…

Дарья заплакала.

Лунный свет на полу, как разлитая ртуть, дрогнул и скользнул в угол. За окном размеренно, как люлька, укачивая ко сну городок, стучала водокачка. Где-то на участке тревожным гудком аукнулся экскаватор. Приближался рассвет.

Оглавление

Обращение к пользователям