В НИИ хронотроники – 3.

В среду, двадцать четвёртого августа, едва директор успел завершить планёрку с отделами разведки будущего, зазвонил красный телефон. Фёдоров поднял трубку:

–        Слушаю, Леонид Иваныч!

–        Здравствуйте, товарищ Фёдоров, но это Романов. Мы тут с Леонидом Ивановичем посоветовались и считаем, что настала пора провести расширенное совещание нулевого круга. Как вы, к понедельнику успеете?

–        Трудновато будет, Григорий Васильич! Неделю не дадите?

–        Договорились! Самолёт у вас, вроде, есть?

–        Есть. Мне прибыть одному?

–        Нет, возьмите всех, кто может помочь нам в перспективном планировании. А с нулевым допуском – обязательно всех!

–        Ну, инженеров-то, наверное, не нужно?

–        Да, пожалуй, – чуть помедлив, ответил генсек и завершил разговор:

–        На этом с вами прощаюсь, Алексей Витальевич, а ваш коллега тут хочет ещё что-то сказать. До свидания! Передаю ему трубку.

–        До свидания, Григорий Васильевич… Добрый день Леонид Иваныч!

–        Здорово! Ты, вот что, ты генерала Сорокина с собой в Москву захвати.

–        Так ведь… У него нет нулевого допуска, а расширять… Он что – тринадцатым станет?

–        Зачем – тринадцатым?! Расширять круг не станем, но первый допуск он теперь должен получить.

–        А что случилось?

–        Его люди вместе с людьми Маркуса на такие верхи вышли, что… Понял?

–        Товарищ Вольф тоже будет?

–        Обязательно! Да, он уже здесь, рядом сидит. Вот, – привет тебе передаёт. Ну, покеда!

–        Спасибо за привет! Передай и от меня. Я очень рад с ним встретиться! И – до свидания.

Взволнованный состоявшимся разговором, Фёдоров встал из кресла и, сложив руки на груди, стал шагать туда–сюда по кабинету, раздумывая над полученным заданием. Очевидно, случилось нечто важное. Вряд ли это – очередная бифуркация, но то, что нечто важное – несомненно. „Сейчас мы разведаем, что же именно“, – подумал Фёдоров, – „Вот, только, кого же послать? Раз предстоящее совещание допуска „ноль“, значит, посылать на разведку можно только из тех, кто имеет такой уровень допуска к Тайне. Сам я не могу – и без того дел – невпроворот. Значит, остаётся Вика…“ – принял решение академик.

–        Виктория Петровна, – обратился к ней Фёдоров, набрав соответствующий номер по внутренней линии, – Мне тут звонили сверху. Так что, попрошу зайти!

–        Сейчас буду, Алексей Витальевич! Материалы какие-нибудь нужны?

–        Пока – нет! Жду!

Изложив Виктории суть задачи, поставленной перед ним руководством страны, Фёдоров спросил:

–        Как вам, Виктория Петровна, трёх дней хватит?

Виктория что-то прикинула, посчитала, трогательно загибая свои длинные музыкальные пальчики, потом подняла на мужа несколько отрешённый взгляд и ответила, продолжая придерживаться официального тона, который, как выяснилось, ей отчего-то очень помогал:

–        Думаю, что и двух хватит… С лихвой!

–        Вот и отлично! – обрадовался Алексей, – А в пятницу займётесь подготовкой того, что – как выясните – потребуется от вашего отдела! Ну, что? – К Ерёмину в одиннадцатый или к Иванову в десятый?

–        Давайте, всё-таки, начнём с „десятки“.

После этого зампред КГБ Фёдоров связался с начальником областного управления Сорокиным и пригласил его к себе, как он выразился, „в связи с важным поручением из центральной конторы“. А связано это приглашение было не только с приказом Романова, но и с теми результатами, которые привезла из своей разведки во времени Виктория Петровна. Из своей первой „поездки“ в будущее на месяц вперёд она вернулась бледная, усталая и до крайности встревоженная. Не сходя с кресла и впервые отступив от ею же добровольно взятых на себя правил субординации на службе, она сказала:

–        Всё очень плохо, Лёшенька… Просто не знаю, что делать, как мы выкрутимся из создавшегося положения…

–        Не горячись! Давай, спокойно, сжато, но по порядку!

–        Ладно. Если коротко, то Романов убит – отравлен. Его обязанности исполняет… Не помню фамилии, но такой – легко узнаваемый – с подлой лисьей мордой, лысый, с огромной кляксой на лысине…

–        Понял. Дальше. Не волнуйся, пожалуйста!

–        Рудольф Гесс убит, – Вика взглянула на огромные часы-календарь, висевшие на стене лаборатории, – Послезавтра будет убит. Убит англичанами. А неделю спустя убьют этого… в общем – главного разведчика ГДР. Убьют по вине предателя из Калининградского управления госбезопасности. Кажется, Корольков по фамилии…

–        Понятно. Это не страшно: сегодня же арестуем. Что ещё?

Виктория странно взглянула на Фёдорова и медленно произнесла:

–        В конце августа ты поедешь во Францию в Версаль. Там какое-то секретное совещание мировых воротил. Вроде, ты собираешься с ними расправиться. Но ничего этого не будет, потому что тебя выдаст другой сотрудник конторы. Якобы „сверхнадёжный“ и „ультрапроверенный“. Фамилию я не помню. Такой маленький, плюгавенький, со скошенным лбом и почти без подбородка. Работал в ГДР по линии церквей. Он, оказывается, давно завербован ЦРУ. Крючков его собирался отозвать, но за него вступился генерал… вот, опять забыла – совсем нет памяти на фамилии: не то Калужный, не то как-то похоже.

–        Уж не Калугин ли?

–        Во, во, точно – он!

–        Так ведь он давно отстранён от работы, арестован, находится под следствием! Как же могли сохранить силу его поручительства – какие угодно и за кого угодно?! Что за бардак в конторе! Немедленно сообщу Шебуршину!… Ладно. Что ещё?

–        В общем, всё. Разве мало?!… Леша, не езди во Францию, а?! Не твоё это дело. Есть же другие люди… А без тебя всё развалится… Ну, пообещай мне, пожалуйста…

–        Вот что, товарищ капитан! За доклад спасибо. Сегодня отдохнёте, а завтра вам предстоит ещё две экскурсии. А в Париж я не поеду – и вправду дел здесь будет… В общем, не поеду!

________________

В следующую среду Алексей поднялся рано. Позавтракал, стараясь не потревожить ничей сон случайным звоном посуды. Потом побрился и, чуть подумав, облачился в генеральскую форму, которую надевал всего-то несколько раз в жизни. Зайдя в спальню, он осторожно разбудил жену:

–        Вика, я улетаю в Москву.

–        А?! Что?! – не сразу поняла она, не без труда выходя из сна, – Ой! Какой ты у меня красивый!

–        Ладно, ладно, – чуть поморщившись, ответил Фёдоров, – Не скучай!

Когда Алексей Витальевич спустился с крыльца дома, то увидел у ворот уже поджидавшую его „Волгу“, за рулём которой, конечно же, сидел подполковник Ермаков. Заметив Фёдорова, он вышел из машины, бросил вокруг внимательный, пристальный взгляд и предупредительно раскрыл пассажирскую дверцу.

–        Доброе утро! – поздоровался Фёдоров, – А дверцу, между прочим, я и сам умею открывать!

–        Здравия желаю, товарищ генерал–лейтенант! – ответил телохранитель и прибавил, – Извините! Инструкция!

За каких-нибудь полчаса „Волга“ домчала своих седоков до военного аэродрома, расположенного возле посёлка Чкаловск – пригорода Калининграда. Турбореактивный самолёт конструкции бюро Яковлева уже был готов к вылету. Возле него стояла знакомая чёрная „Волга“ начальника Калининградского областного управления госбезопасности. Генерал Сорокин в ожидании Фёдорова прохаживался рядом. Поблагодарив Ермакова, Фёдоров вышел из машины и глянул на свои „Командирские“ часы: нет, он не опоздал. Подойдя к Сорокину, Алексей Витальевич поздоровался с ним и заметил, что тот смотрел на него как-то по-особому уважительно – явно из-за генеральской формы, которая и вправду была ему очень к лицу. Мелькнула мысль: „Да, всё-таки, не зря я послушался Шебуршина и, хотя со скрипом, согласился принять это звание! Действительно, у кадровых военных почтение к форме, к званию – прямо-таки, в крови! К „штатским“ у них отношение куда прохладнее“.

Самолёт после короткого пробега по бетонной полосе круто взмыл в небо. Когда он поднялся выше облаков и вышел на крейсерскую скорость, шум моторов стал заметно тише. Фёдоров погрузился в свои мысли. Встреча с генсеком Романовым, на совещание к которому он летел, должна была стать пятой в его жизни. Вспомнилась первая встреча, состоявшаяся через несколько недель после того, как Романов занял свой новый пост. Прошла она по настоянию Шебуршина и так, что Фёдоров не имел достаточной возможности подготовиться к ней. Впрочем, ведь именно он предложил Шебуршину сделать всё, чтобы после смерти Андропова, сменившего странно быстро скончавшегося Брежнева, пост генерального секретаря занял именно Григорий Васильевич Романов. Так что, его биография и личные качества были Фёдорову превосходно известны.

Родился Романов в деревне Зихново Новгородской области 7 февраля 1923 года. То есть, к моменту избрания генеральным секретарём ему уже исполнился шестьдесят один год. Горбачёву, этому ставленнику антисоветских сил и протеже Андропова было на восемь лет меньше. Но западные спецслужбы (прежде всего – США) не случайно и не зря смертельно опасались того, что Брежнева сменит на его посту Романов. После того, как убрали Машерова (довольно грубо подстроив автокатастрофу), Романов был самым страшным для врагов СССР государственным деятелем. Участник Великой Отечественной войны, переживший и фронт, и Ленинградскую блокаду, стал в Ленинграде крупным инженером–кораблестроителем, а с тридцати двух лет (с 1955 года) – организатором и партийным работником. Он досконально знал производство, был чрезвычайно чистоплотен в моральном отношении, скромен в быту, отзывчив и доброжелателен с людьми, всегда ровен в отношениях с ними. Не делал различий между „простыми людьми“ и крупными чиновниками. Прекрасный семьянин, глубоко порядочный и принципиальный человек. При всём том – принципиальный коммунист (а не „член КПСС“ или карьерист), прекрасно видевший недостатки, постепенно овладевшие советским обществом при дряхлеющем Брежневе.

Много усилий и долларов потребовалось для того, чтобы опорочить, смешать с грязью имя этого человека. Так американским ЦРУ через их филиалы – „Голос Америки“ и „Радио Свободу“ – была запущена и многоэтапно поддержана утка о том, якобы во время свадьбы дочери Романова реквизировали и разбили в пьяной драке царский сервиз.

В Ленинграде „при Романове“ эффективно шло жилищное строительство. Изменения, происшедшие в сельском хозяйстве, в сфере культуры, в образовании и здравоохранении Ленинградской области, также явились результатом умелой, умной и удачной организаторской деятельности секретаря Ленинградского обкома Романова. За тринадцатилетний период, которые Романов возглавлял регион, здесь вступил в действие ряд крупных сельскохозяйственных строек, был сделан значительный шаг вперёд в развитии промышленного птицеводства. Памятником тех лет стали огромные корпуса птицефабрик и других агропромышленных объектов.  В Ленинграде находились ведущие организации ракетно-космической отрасли. По свидетельству министра этой отрасли О.Бакланова работали и развивались они более, чем успешно. Романову удалось организовать даже параллельное ведение работ над „Энергией“ и „Бураном“. Всё это очень не нравилось зарубежным „партнёрам“ горбачёвского руководства в той реальности.

Но ещё худшим для врагов нашего народа и нашей страны было то, что Романов отдавал себе отчёт в том, кто именно ответственен за отрицательные сдвиги, происходившие в духовной жизни страны, пока Брежнев, дряхлея, всё более полагался на разного рода советников вроде Иноземцева, Бовина, Арбатова… Пуще того, Романов чрезвычайно одобрительно отзывался о резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 3379 от 10 ноября 1975 года. Запад не мог простить Романову того, что за всё время своей деятельности в Ленинграде он неустанно боролся с „пятой колонной“, всеми этими „диссидентами“, мечтавшими о какой-то „исторической родине“ и называвших Родину фактическую не иначе как „этой страной“. По свидетельству одной из представительниц этой пятой колонны Романов однажды якобы бросил при ней фразу, что „почти все евреи – это граждане страны – потенциального противника“. Тем не менее, в действительности, Романов делал разницу между евреями – нормальными гражданами страны советов и сионистами – диссидентствующими „этастранцами“, делавшими всё для её крушения. Доказывается это элементарно: при Романове в аппарате трудилось много представителей данного этнического меньшинства. Трудилось на совесть и – вне всяких сомнений – во благо страны.

 Да, именно Брежнев в это время сделал свой выбор в пользу Романова, как преемника на своём посту, давая ему всё более ответственные поручения и упоминая его имя в своих выступлениях. Но Г.В. Романов был „до мозга костей“ государственник, оборонщик и в рот Западу не смотрел. Поэтому в перспективе западный мир мог удовлетворить только М.С. Горбачёв, но никак не Романов.

________________

  На той, на первой встрече с Романовым, только что избранным генсенком, присутствовали лишь они трое: Григорий Васильевич, Леонид Иванович и он, Фёдоров. Пока они двигались к кабинету генерального секретаря, Шебуршин всё время шёл чуть впереди: бывал он здесь не раз и прекрасно ориентировался в здании. Но подойдя к двери кабинета Романова, председатель КГБ кивнул секретарю, взялся за ручку двери одной рукой, а другой чуть подтолкнул Фёдорова вперёд: 

–        Зайдёшь первым! – едва слышно шепнул он.

Фёдоров лишь кивнул, оправил свой полковничий мундир (надетый по настоянию Шебуршина) и с замиранием сердца широко шагнул в растворившуюся перед ним дверь. Совсем не робость перед большим начальством была причиной его волнения, а сознание огромной ответственности момента. И хотя генсеки в СССР никогда не имели диктаторской власти (всё решалось коллегиально – на Политбюро), Романову предстояло, необходимо было стать, сделаться тем, чей голос в Политбюро станет непререкаемым. Тревожный, переломный период бифуркации, тайная мощь управляемых из единого центра античеловеческих масонских сил, нацелившихся на ликвидацию СССР, требовали адекватного ответа в руководстве нашей страной. И Романова следовало убедить – убедить и помочь ему самоорганизоваться и должным образом наладить работу всего ЦК, но – прежде всего и вначале – Политбюро. И сделать это предстояло здесь, сейчас и именно ему – Фёдорову.

Конечно, новый председатель КГБ, теперь уже – давний соратник Фёдорова готовил нового генсека к этой встрече. Готовил тщательно, используя не только свой вес главы важнейшего иммунного органа страны, старательно подобранные разведданные и сводки, но и сугубо разведчицкие приёмы воздействия на людей. В своё время много часов провели они с Фёдоровым в его маленькой, зато никому не известной и никем не прослушиваемой квартирке. Подолгу спорили, выбирая ключевые темы и те методы, которые должны были привести к возникновению у нового генсека вопросов. Не просто деловых вопросов, а таких, которые стали бы для него важнейшими в жизни. Как ещё было можно перенацелить технократа и государственника Романова с задач „дальнейшего развития народного хозяйства СССР“ на цель её спасения путём победы в ведущейся уже десятилетия информационно-психологической войне? Как было побудить нового генсека к размышлениям на тему о глобальности этой тайной войны, о той страшной угрозе, которую врагам удалось воплотить в жизнь в той, преодолеваемой сейчас, реальности?!

И предстоящая встреча Романова с Фёдоровым как раз и должна была дать ответы на такого рода вопросы, на вопросы выживания и победы страны, на вопросы, которые у нового генсека должны были к моменту этой встречи наболеть… И всё же, время встречи пришло внезапно, так что Фёдоров и Шебуршин не имели возможности встретиться перед ней даже на короткое время.

________________

Беседа тогда протекала, если и не всегда гладко, но именно в том русле и с такой направленностью, которую они с Шебуршиным прежде столь тщательно готовили. Помогли и те сведения, которые Фёдоров по крупицам собрал ещё в той реальности, мучительно отыскивая кандидатуру, которая сумела бы, смогла бы, захотела бы переломить неблагоприятный ход событий, уже набиравших силу в начале восьмидесятых.

В ходе и, особенно, концу беседы округлое и выразительное лицо Романова становилось всё более озабоченным и мрачным. Видя это, Фёдоров во время своих развёрнутых ответов на вопросы Романова бросал взгляды на Шебуршина, а тот – внимательно следя за психомоторными реакциями генсека – подавал своему соратнику условные знаки: „правильно“, „всё идёт, как надо“, „усиль этот момент!“

Когда последний вопрос, поднятый генсеком, был исчерпан, Романов поднялся, пожал руку Шебуршину, затем – Фёдорову, чуть задержав крепкое рукопожатие и внимательно посмотрев в глаза Алексею Витальевичу:

–        Спасибо, товарищи за информацию! Дайте мне время всё хорошенько обдумать… Пожалуй, через недельку мы с вами встретимся ещё раз. До свидания.

Фёдоров был несколько удручён словами Романова. Леонид Иванович, конечно же, заметил это и в дверях, как бы подталкивая Фёдорова первым к выходу из кабинета высокого начальства, на мгновение крепко, до боли сжал ему локоть. Уже потом, на выходе из серого здания на Старой площади Шебуршин произнёс:

–        Не тушуйся, Витальич! Всё идёт – как надо! Даже лучше, чем я предполагал… Да, учти: я ему тут позавчера ещё одну информацию подбросил – ту самую, которую мы с тобой условились до поры не касаться, ну… о предателях в нашей конторе…

–        Так, зачем же вы тогда запретили мне этого касаться? – с возмущением спросил Фёдоров, – Ведь это же – по вашему настоянию мы этой темы не касались!

–        Эээ, дружище! – протянул Шебуршин, – Плохо ты всё же знаешь психологию большого начальства! И твоя полковничья форма, и то, что ты вроде как не знаешь всего того, что знает твой шеф – то есть, я, и мои отдельные от тебя беседы с Романовым – всё должно было послужить одному: доверию к тебе Романова – полнейшему доверию. И именно к тебе.

–        Да, ты был прав, – продолжил Шебуршин, – он и вправду лоялен и уважителен к тем, кто ниже его рангом. Он умён, настроен по-государственному. Но он – старый чиновник, организатор, бывший первый секретарь обкома. Не какого-то там, а Ленинградского. Вспомни, каким поначалу бы я сам – в наших с тобой взаимоотношениях: чиновник, почти что и не подступишься… А ведь нам надо создать что-то наподобие Государственного Комитета Обороны… ТайногоГКО.

–        Ладно, Иваныч! Понял я, спасибо… Но опять – ждать, а чего дождёшься – не известно! И…

–        Погоди! – перебил его председатель КГБ, – У тебя за время беседы сколько раз возникало… ну, то – чувство раздвоения? Ну, отвечай быстро!

–        Да… Ни разу…

–        И что это значит?! Отвечай профессору, „студент“!

–        Выходит, что всё пока нормально?

–        То-то же! Попомни мои слова: и трёх дней не пройдёт, как ОН нас вызовет. Ну, садись в машину. Поедем к тебе. В контору сегодня не пойду. Надо подготовиться к следующей встрече. Было кое-что интересное в его психомоторных реакциях…

Но имелось ещё одно обстоятельство, о котором Шебуршин так и не сказал своему соратнику. Это то, что готовя Романова к встрече, передал ему материалы о так называемом „Гарвардском проекте“, полученные советской разведкой в самом начале восьмидесятых годов. Не сказал, не потому, что не доверял Фёдорову, а потому, что слишком хорошо его знал. Знал и предвидел реакцию на свой поступок: генерал приписал добычу тех сведений Фёдорову. Материалы же проверки их, которую осуществил самостоятельно, уже будучи председателем КГБ, приложил в том качестве, в каком они и существовали – в качестве материалов проверки. Правда, проверки якобы фёдоровских сведений, доставленных им из будущего. Сам-то Шебуршин давно уже стал убеждённым сторонником, соратником и единомышленником Фёдорова, но для генсека… где гарантия того, что всё рассказываемое Фёдоровым – правда, а не фантазия, факты, а не бред, что сам Фёдоров – патриот, решившийся во второй раз прожить свою жизнь чуть ли не с начала, борец за сохранение страны, а не шизофреник?! Такой гарантии не было… Вот и передал генерал новому генсеку ранее полученные советской разведкой материалы в качестве добытых Фёдоровым, а свои собственные проверочные – в качестве результатов проверки сведений Алексея.

Эти сведения в кратком изложении таковы:

„Гарвардский проект“ состоял из трех томов: „Перестройка“, „Реформа“, „Завершение“.

В начале первого тома имелась большая преамбула, в которой говорилось о том, что на грани ХХ и ХХI веков человечеству грозит страшный кризис из-за нехватки сырьевых  и энергетических ресурсов. Англосаксонские аналитики-экологи пришли к заключению, что спасение человечества зависит от того, насколько удастся разрешить общие задачи после уничтожения, как говорил тогдашний президент США Рональд Рейган, „Империи зла“, то есть за счет СССР, с запланированным сокращением населения в 10 раз и разрушением национального государства. Идеолог проекта Бжезинский безапелляционно утверждал, что новый порядок: направлен против России, строится за счёт России и на обломках России. Куда уж более! 

Программа была рассчитана на три пятилетки. В первое пятилетие с 1985 по 1990 год планировалось проведение „Перестройки“ с ее гласностью, борьбой за социализм „с человеческим лицом“, подготовкой реформ „от социализма к рыночным отношениям (к капитализму)“. „Перестройкой“ должен был руководить один вождь, предположительно Генсек. Им, как известно, в преодолеваемой реальности стал Горбачёв.

Второй том посвящен был „Реформе“, ее время – 1990 – 1995 годы, а цели следующие:

1.      Ликвидация мировой социалистической системы.

2.      Ликвидация Варшавского договора.

3.      Ликвидация КПСС.

4.      Ликвидация СССР.

5.       Ликвидация патриотического социалистического сознания.

  „Реформой“ должен был руководить уже другой вождь. Как читатель знает, им стал Ельцин.

Третий том назывался „Завершение“, им должен был руководить третий вождь, его время – 1996 – 2000 годы. Он содержал следующие пункты:

1. Ликвидация Советской армии.

2. Ликвидация России как государства.

3. Ликвидация атрибутов социализма, вроде бесплатного обучения и медицинского обслуживания, и введение атрибутов капитализма: за все надо платить.

4. Ликвидация сытой и мирной жизни в Ленинграде и Москве.

5. Ликвидация общественной и государственной собственности и введение частной собственности повсеместно.

„Завершение“, согласно планам, должно сопровождаться вымораживанием голодного населения России, постройкой хороших дорог в морские порты, по которым сырье и богатства России надлежало вывезти за границу. За счет России Запад надеялся решить многое и выжать ее как лимон, а территорию „отдать англосаксонской расе“.

Понятно, что эти материалы Шебуршин передал не в столь куцей форме, как олб этом сказано здесь. Нет, это был целый меморандум, обстоятельно составленный и снабжённый множеством документальных доказательств и секретных ссылок на источники, откуда были получены эти данные. Шебуршину думалось, что при такой форме подачи сведений и при таком раскладе их авторства они произведут на технократа Романова наибольшее впечатление. Рисковать новый председатель КГБ не мог и не хотел: времени не было, а угрозы стране нарастали. Нарастали они уже в связи с самим фактом оттеснения Горбачёва на задний план в ЦК и избранием Романова на пост генсека…

________________

Генсек позвонил председателю КГБ уже на другой день. Позвонил и предложил встречу „на завтра“. Так что, между первой и второй беседой Фёдорова с Романовым прошла не неделя, а всего-то около двух суток. Едва генерал и полковник вошли в его кабинет, как генсек поднялся, сдержанно, но приветливо поздоровался с обоими. Лицо его было серьёзным, мрачноватым, но по-деловому. Под глазами залегли синеватые пятна.

–        Вот что, – произнёс генсек, когда все они уселись за стол для совещания: Романов – слева, Шебуршин и Фёдоров – справа, – Думаю, нам надо создать нечто похожее на ГКО…

Шебуршин и Фёдоров быстро переглянулись. Романов заметил это и спросил:

–        Что, вижу ожидали такого, готовили меня к этой идее! Эх, разведка! И вы думаете, я справлюсь? А ведь мне уже за шестьдесят – не мальчик, как говорится… Ну, что скажете, товарищ Фёдоров? Вы у нас, вроде, старше всех… Сколько вы там прожили – в той реальности? – спросил Романов применив чисто фёдоровское понятие о ходе времени и событий.

–        Чуть поболе вашего в этой реальности. Но вы проживёте долго, очень долго, Григорий Васильевич! И времени, и здоровья у вас хватит. А насчёт ГКО… – Фёдоров взглянул на Шебуршина. Тот понял его взгляд и вмешался:

–        ГКО открыто создавать нельзя: нету у нас ещё ни силёнок, не возможностей. Всё должно делаться скрытно, в тайне. Ведь и против нас борются силы тайные.

Беседа быстро перешла в конструктивное русло. Было видно, что Романов полностью занял позицию разведчиков, относится к ним как к единомышленникам и, похоже, рассматривает их как своих ближайших помощников в будущем „тайном ГКО“. В самом начале конструктивной части совещания Романов спросил Фёдорова:

–        Скажите, Алексей Витальевич, а какие направления работы такого „ГКО“ вы бы выделили в качестве ключевых, важнейших?

–        Ну, насчёт ключевых судить не берусь, но, вот, чему надо уделить пристальное внимание, назову:

–        Во-первых, нам надо выиграть время, необходимое для организации работы; для этого следовало бы успокоить внешние враждебные силы, навести их на мысль, что относительно лично вас они ошибались; объявить „перестройку“, „новое мышление“ и „гласность“… Вы ведь читали доклад председателя КГБ…

–        Да, да, конечно. Я читал ваш доклад, Алексей Витальевич… Это разумное предложение! Что ещё?

–        Во-вторых, следовало бы незамедлительно вернуть конторе… простите, Комитету госбезопасности, право разработки высших должностных лиц и партийных работников самого высокого уровня, ранга. Я даже мог бы сказать, кто этому больше всех в Политбюро станет сопротивляться… Поэтому, состав Политбюро, разумеется – после объявления „перестройки“ и якобы в её интересах, – следовало бы пересмотреть, чтобы обеспечить в нём большинство наших. Я имею в виду тех, кто хотя бы частично понимает встающие перед страной угрозы. Тут, в качестве элемента, мог бы помочь соответствующий доклад председателя КГБ, но здесь есть тонкости…

–        Предатели, „диссиденты“ и у нас в конторе, и в ЦК. – опять вмешался Шебуршин, – они мигом известят своих заокеанских хозяев. Значит, вначале – контроль высшего звена и разоблачение предателей…

–        В качестве третьего важного элемента я бы назвал… – Фёдоров стал осторожно подбирать слова, опасаясь сам предстать перед Романовым в качестве диссидента, – Я бы назвал ту работу, о которой Сталин говорил, что нам не хватает теории и что без теории нам – погибель. В общем, надо постепенно переориентировать наших людей – я имею в виду народ – с тупикового пути увеличения потребительских тенденций на духовное, на культурное развитие, на саморазвитие, на творчество… Но было бы неправильным, недопустимым делать этого формально, казённо, или директивно…

–        И здесь, тесно связанным со всем этим, стоит вопрос о Сталине. Вы знаете, в той реальности, из которой здесь один я, в 2008 году по зарубежному заказу осуществили проект „Имя Россия“. Да, так вот, без русских падежей назывался проект, под вывеской которого провели массовый опрос населения относительно его политического мировоззрения, политических пристрастий. Сталин занял первое место… Ясно, что зарубежные заказчики не могли допустить опубликования таких сведений. Результаты были аннулированы, применили механизмы, обеспечившие оттеснение Сталина… Но он всё равно вышел на третье место, а первое занял другой патриот, государственник и спаситель земли русской и народа русского – Александр Невский.

–        И тогда наши внешние враги, руками своих подручных из ОБСЕ – Евросоюза – НАТО, провели 3 июля 2009 в Вильнюсе декларацию, приравнявшую сталинизм к нацизму и требовавшую ото всех запрета просталинских взглядов и переписки истории… Потребовали „десталинизации“.

–        Да, да, Вильнюсская декларация… читал в вашем докладе… – вставил Романов, проявив этим незаурядную память и усердие, с которым он изучил полученные позавчера материалы.

–        Именно, Григорий Васильич! Поэтому, к 21 декабря этого, 1984 года, к официальной дате 105–летия со дня рождения, имя Иосифа Виссарионовича должно быть извлечено на свет для последующей очистки от грязи и клеветы, столько десятилетий лившихся на него с подачи Хрущёва. Я бы ещё издал книгу об этом американца Гровера Ферра „Антисталинская подлость“…

–        Да, да… Почему вы так выделили слово „официальная дата“?

–        Потому, что на самом деле он родился 6 декабря (по старому стилю) годом раньше. А к 40–й годовщине Победы советского народа в Великой Отечественной войне я бы опубликовал ещё и ряд документов о том, кто обеспечил эвакуацию и возведение бывших „западных“ заводов в восточных районах страны, кто был первым заместителем председателя ГКО в годы войны и кто обеспечил нашей стране после её окончания создание ракетно-ядерного щита и прорыв в космос. Того, кто без суда и следствия – совершенно путчистскими методами – был расстрелян в своём доме 26 июня 1953 года…

–        Погодите, кого это вы имеете в виду, уж не Берию ли?! – с мелькнувшим на лице выражением неприязни спросил Романов.

–        Именно так, Григорий Васильевич! – ещё раз вмешался Шебуршин, – и это было бы своевременным и справедливым! Видите, даже в вашу голову нашим врагам удалось вложить клевету, не имеющую ничего общего с фактами! Материалы я вам передам завтра, если позволите. С подачи полковника Фёдорова, добывшего надлежащие сведения в другой реальности, я разыскал необходимое и здесь, у нас, в наше время. Сразу скажу: в архивах наши враги покопались основательно. Кое что – изъяли, кое-что заменили фальшивками. Но работали наспех. Остались и „хвосты“ подделок, и подлинные документы. Уверен, что вам этого хватит.

Очевидно, реплика председателя госбезопасности убедила Романова. Неприятное ощущение раздвоения сознания, возникшее было у Фёдорова сразу же после его рассказа Романову о непоправимо оклеветанном Берии, исчезло. Но видимо, что-то отразилось у него на лице, потому что Романов спросил:

–        Что с вами, Алексей Витальевич? Нездоровится или просто переутомились?

–        Да, я очень устал, но это не имеет значения. – ответил Фёдоров и продолжил:

–        У меня ещё осталось три пункта. Пятым элементом я бы обозначил кадровый вопрос. Есть целый ряд людей, людей проверенных в критических ситуациях той реальности. Их надо выделить и создать условия для их скорейшего развития…

–        О каких условиях вы говорите? Нельзя ли конкретнее? – не без раздражения спросил Романов. То ли он ещё не отошёл от неприязни, вызванной упоминанием Фёдоровым Лаврентия Павловича Берии (хотя, как будто, Шебуршину удалось полностью выправить ситуацию). Но, скорее, генсек просто и сам устал: он явно плохо спал последние две ночи. Плюс – обилие новых обязанностей должности генерального секретаря ЦК КПСС. К тому же и это сегодняшнее совещание длится уже около трёх часов (им даже приносили сюда обед).

–        Условия должны быть разными, Григорий Васильевич. Детали мы уже отрабатывали с Иванычем… простите, с председателем КГБ.

–        Не извиняйтесь. За кого вы тут меня держите? Думаете я не понял, что вы двое – давние друзья или крепкие соратники?! – с лукавинкой в голосе и чуть заметной доброй улыбкой заметил Романов, – Итак, что же это за люди. Ну, хотя бы, для примера!

–        Крупнейшим мыслителем нашей страны в той реальности стал профессор Кара-Мурза Сергей Георгиевич, химик по образованию…

–        Химик? Это, который на Кубе работал?

–        Именно он! Боль за страну, за её народ, предвидение тяжких последствий некоторых социальных тенденций… в общем, нужда побудила его заняться осмыслением действительности, событий, превратила в крупнейшего политолога, сумевшего обнаружить и проанализировать все наши слабые места: я имею в виду нашей системы – принципиально здоровой и прогрессивной.

–        Так, понятно. Ему в этой реальности нужно создать такие условия, которые позволят поскорее стать тем, кем он был в той реальности, дорасти до того уровня познания общества. Ещё кто?

–        Пожалуйста, не спешите, Григорий Васильич! В сфере русского возрождения я бы назвал ещё Сергея Николаевича Семанова, но не знаю, как вы отнесётесь: он по ведомству Пятого управления проходит как диссидент…

–        Я его знаю, – перебил Романов, – Нормальный мужик, правильных, наших взглядов… Нельзя ли что-то там сделать, Леонид Иванович?

–        А ничего делать уже не нужно, – с улыбкой ответил Шебуршин, – начальником „Пятки“ стал другой человек. Делать рекламу диссидентам и угнетать русских патриотов он сам не станет и никому дркгому не позволит!

–        Ну, а в политической, в государственной сфере? – спросил Романов, явно спеша завершить эту часть совещания.

–        На пост главы Совета Министров был бы очень перспективен белорус Александр Григорьевич Лукашенко…

–        Председатель колхоза? Кем он был в вашей реальности?

–        Президентом Республики Беларусь – с июля 1994 года. Сумел вытащить из экономического краха республику, не имеющую практически никаких природных ресурсов, сделал её самой передовой на постсоветском пространстве. Сохранил всё, что только можно было, развил, усовершенствовал…

–        А эта… Российская Федерация – я правильно называю? – очевидно сильно ему помогала?

–        Да, что вы? Наоборот. Вопреки имевшимся договорам, отпускала газ и нефть по завышенным ценам, не допускала на рынок РФ молочные продукты из Беларуси… Надо сказать – продукты эти были превосходного качества. На телевидении велась разнузданная антилукашенковская, вообще – антибелорусская пропаганда. Прибегали к попыткам физического устранения неугодной персоны, устраивали провокации перед и во время избирательных кампаний в Беларуси…

–        Ладно, убедили! Кто ещё?

–        Генеральным прокурором, по-моему, должен стать Илюхин. В той реальности Виктор Иванович возбудил уголовное дело против Горбачёва за измену Родине, стал безработным. Написал новый уголовный кодекс. Возглавил Движение в поддержку армии, оборонной промышленности и науки. Был председателем парламентской комиссии, боровшейся за отрешение от должности президента РФ Ельцина…

–        Постой, постой! – перебил Романов, – Это какого такого Ельцина? Уж не Бориса ли из Свердловского обкома.

–        Да, его. Он обвинялся по пяти статьям – от измены Родине до проведения геноцида народов России. Потом возбудил уголовные дела против очередных президентов, провёл заседание военного трибунала, который их осудил…

–        Послушайте! Но если верховная власть всё это терпела, то, выходит, уж и не так страшно всё было!

–        А власть не терпела! Илюхин был убит на рубеже 2010 и 2011 годов. Устроили ему „сердечный приступ“, а скорую помощь подзадержали в „дорожном заторе“. Вообще, открытые борцы с режимом отлавливались или изолировались. В лучшем случае, их травили под выдуманными предлогами. В крайних случаях убивали. Как убили, например, Виктора Ивановича Илюхина, а до него – генерала Льва Яковлевича Рохлина. Устраивались и крупные, массовые кровавые события. Как, например, 3 – 4 октября 1993 года. Когда расстреляли безоружную толпу, которая хотела добиться лишь одного – послать своего делегата для оппозиционного выступления на телевидении в Останкино. Тогда же сожгли, расстреляли из танков „Белый дом“ – здание тогдашнего парламента РФ. В спину войскам, посланным на это чёрное дело, с крыши американского посольства стреляли американские снайперы: хотели раззадорить атаковавших, придать им боевой дух в нападении на парламент… Много всего было, Григорий Васильевич. Но речь сейчас не о том, а о проверенных событиями кандидатах на государственные посты. Так что, на высшие посты в Советской армии я бы рекомендовал генералов Ивашова Леонида Григорьевича и Рохлина Льва Яковлевича…

–        Яковлевича, говорите… – с сомнением вполголоса бросил Романов.

–        Какая разница, товарищ генеральный секретарь! Какое значение имеет этническое происхождение, если человек по своим убеждениям – испытанный кровью русский патриот! – с жаром, убеждённо ответил Фёдоров. В общем, по всем кандидатам материалы находятся у товарища председателя КГБ.

–        Точно так. Включая материалы нынешней негласной проверки, которую я провёл – извините – незаконными способами! – подтвердил Шебуршин.

–        Шестым важным элементом я бы обозначил необходимость публичного, – Фёдоров выделил это слово, – разоблачения и наказания всех предателей. Таких как Горбачёв, Ельцин, Шеварднадзе, Бурбулис, Гайдар, Собчак и… ряда сотрудников нашей конторы. Сразу скажу, что материалы имелись и в той реальности, несмотря на запрет на разработку высших должностных лиц и партработников. Главных преступников – изменников и предателей – я бы казнил тем же способом, как это сделали по решению Нюрнбергского трибунала!

–        Что же. Резон в этом есть. Ну, а ваш седьмой пункт?

–        Седьмым пунктом, вернее, направлением нашей работы, я бы обозначил воспитание. В той реальности режим осознанно и последовательно оболванивал людей, делал из них, с одной стороны, рабов животных инстинктов, а с другой – бессловесных рабов, не имеющих ни воли, ни способности поднять голос против старательно насаждавшихся несправедливостей и произвола под маской „демократии“ и „правового государства“…

–        Это какого- такого „правового государства“? – спросил Романов, – Разве само по себе государство не является результатом, порождением определённой правовой системы? Правда, системы эти, сам институт права бывает разным, как я догадываюсь – я не специалист в этой сфере. Что же, наше советское государство – не правовое, что ли?!

–        Именно это и было объявлено в ходе „перестройки“! Но говоря о воспитании, я прежде всего имел в виду детей. Я бы запретил дальнейшую ломку программ старой советской школы. Более того, отказался бы ото многих „нововведений“ в пользу классического – гимназического образования русского типа. Такого, каким оно стало – было последовательно создано – к началу пятидесятых годов при Сталине… Разумеется, с учётом развития науки!

–        Согласен и с этим. Честно говоря, меня уже давно в Питере беспокоило то, что я называл перекосами в нашей школьной системе… В чём дело, Алексей Витальич? – перебил себя Романов, чутко уловив тень неприязни, мелькнувшую на лице Фёдорова, когда он назвал Ленинград „Питером“.

–        Тот режим отнял у Ленинграда его звучное, легко произносимое имя, заменив на импортный „Снкт–Птрбрг“,– ответил Фёдоров, умышленно подчёркивая согласные, сгрудившиеся в импортном наименовании „северной столицы“ при „демократическом“ режиме. И, завершая тему воспитания, я бы сделал упор на русской, именно на русской культуре в СССР. Именно особенности русского мировоззрения – а не, к примеру, чеченского, еврейского, казахского, немецкого или грузинского – позволили собрать массу народов самых разных культур и верований в семью народов, построить и расширять огромную империю. Именно на русский дух, на русский стиль взаимоотношений между людьми, на сотрудничество (и вызываемый им синергический эффект) в первую очередь нацелена ведущаяся против нас война. Так это и записано в „меморандуме“ масона Аллена Даллеса – бывшего создателя и главы ЦРУ.

–        И последнее, – продолжил Фёдоров после краткой паузы общего молчания, наступившей в результате его упоминания Даллеса и ЦРУ, – Последним в сфере воспитания я бы назвал привитие иммунитета к соблазнам, сознательно насаждаемым у нас Западом и последовательно внедряемым – разными средствами – нашей молодёжи. Как частность отмечу, что неплохо бы дать возможность определённой части молодёжи пережить на западе такие его прелести как безработица, всеобщая продажность, развращённость и потребительство. Это послужило бы своего рода прививкой. Невозможно представить себе, что такое безработица, не испытав её – в течение достаточного времени – на своей шкуре.

–        Что же, – пусть выезжают из нашей страны и пропитываются там чуждым западным духом? – спросил с недоверием Романов, – А не возникнет ли от этого обратное? Что-то похожее на эффект медового месяца?

–        Именно это и было организовано горбачёвской командой! – подтвердил Алексей, – И именно этого допускать нельзя. Я же – говорю о противоположном: о разрешении  на подобный выезд (в целях прививок) не всех подряд, но лишь негласно отобранных, способных по возвращении убедительно поведать о своём горьком западном опыте. Ничто так лучше не убеждает, как спонтанные рассказы очевидцев! В общем, я высказал лишь намётки, а дело это требует специального, хорошо продуманного подхода. Против нас Западом – в лице мондиалистских, масонских структур – ведётся война. Война на уничтожение. Война особая – информационно-психологическая. Так, по крайней мере, её обозначили профессоры Лисичкин и Шелепин…

–        Не удивлюсь, если упомянутый Шелепин окажется сыном одного из председателей КГБ, – заметил Романов.

–        Так оно и есть! Но у меня имеется ещё и восьмой пункт: больше сюда к вам я прийти не смогу. Генерал Шебуршин – это понятно: новый генсек знакомится с работой охранных структур государства. Но что здесь делать какому-то полковнику? И вообще, как говорится, у стен есть уши, а у людей – глаза…

–        Но встречаться-то нам придётся! Обязательно!… Или и на такой случай у вас есть рецепт? – спросил не без лукавинки в голосе Романов.

–        Есть, конечно! – в один голос, не сговариваясь, ответили Шебуршин и Фёдоров.

–        Ну, ребята! Думаю, мы с вами кашу сварим! Хорошую кашу! – подвёл итог Романов.

Дальше речь пошла о делах сугубо сегодняшних, так сказать, о тактике ближнего боя в противостоянии Советского Союза ведущейся против него информационно-психологической и, отчасти, экономической агрессии.

________________

Прибытие в Москву двух генералов госбезопасности из Калининграда прошло никем не замеченным. Самолёт, хотя и прибыл в аэропорт Шереметьево, но приземлился на отдельной взлётно-посадочной полосе, предназначенной для военных целей. Едва Фёдоров с Сорокиным успели спуститься по трапу, как подкатила „Чайка“ с дымчатыми боковыми стёклами. Фёдоров не любил ездить на заднем сиденьи, но подумал, что его спутник такого нарушения „протокола“ не поймёт, да и неуютно ему будет там, сзади, одному. Едва генералы уселись в машину, как она помчалась от аэропорта к городу, к Кремлю. Водитель и Фёдоров были лично знакомы, – Шебуршин всегда и во всём старался сократить круг посвящённых – но по поведению обоих (и генерала, и водителя) заметить это было невозможно.

–        Я включу мигалку, – сообщил пассажирам водитель, щёлкая рычажком, запускавшим работу синего проблескового маячка, – Так быстрее будет. Вас ждут.

–        Спасибо, хорошо! – столь же лаконично и сдержанно ответил Фёдоров.

„Чайка“ мчалась со скоростью до ста километров в час, лишь чуть замедлив ход в черте города. Видя синий проблесковый маячок, а потом и правительственные номера, регулировщики пропускали машину вне очереди. Лишь пару раз пришлось постоять перед красным сигналом светофора. Двигались они по осевой линии. Фёдоров впервые ехал по Москве в таком стиле, и ему вспомнился фильм, виданный им в той реальности. Фильм, основанный на реальных событиях, и называвшийся „ТАСС уполномочен заявить“. За роль в этом фильме актёр Юрий Соломин получил премию КГБ. А снимал десятисерийный фильм режиссёр В.П.Фокин, в прошлом инженер. После разрушения СССР Фокин столь же успешно служил новому, разрушительному режиму.

–        Надо будет узнать, не повлияло ли осуществляемое теперь изменение реальности на судьбу этого фильма, безусловно полезного. Побольше бы таких картин – их и зрители любят, и подлые действия Запада против нас предстают во всей красе, – подумал Фёдоров, как его мысли перебил Сорокин:

–        Алексей Витальич! А вам не кажется, что мы – вроде как в кино „ТАСС уполномочен заявить“? Не смотрели по телевизору?

Фёдорову, конечно же, было совсем не до просмотра телевизионных передач, но поскольку фильм он видел в той реальности, и, оказывается, он снят и в реальности этой, то счёл возможным ответить так:

–        Да. Замечательный фильм. Полезный! Особенно хороша, на мой взгляд, девятая, предпоследняя серия. Полковник Славин там в исполнении Соломина просто бесподобен: герой, с которого дети могут (и должны бы!) брать пример!

Генерал Сорокин только молча, хотя и энергично, кивнул. По „телику“ прошло пока лишь две серии, а вот, зампред КГБ оказывается уже видел весь фильм. Впрочем, чему тут удивляться: подобные фильмы без санкции высшего руководства конторы и без консультантов из неё не выходят на экран – в таком кино всё должно быть правильным, достоверным, не противоречащим фактам, хотя и без раскрытия секретов оперативной работы. И только тут Фёдоров сообразил, что допустил „прокол“. Заглаживая его, он сказал:

–        Мне телевизор смотреть, к сожалению, работа не позволяет. В другом месте пришлось просмотреть… А вы сколько серий видели? … Две? Ну, тогда смотрите до конца – вещь патриотическая. Вся наша мощь в ней видна, хотя, вот, режиссёр… Ну, посмотрим: может, откажется от своих диссидентских штучек.

Совещание тайного ГКО должно было состояться в знаменитом здании на площади Дзержинского. Генсек Романов прибыл сюда инкогнито – прямо из своего дома на личной машине Шебуршина. В подвале Комитета имелось специально оборудованное помещение, полностью защищающённое от любой возможности прослушивания. Участники совещания, как и всегда в подобных случаях, приезжали по одиночке, входили через разные подъезды, по определённому графику, а Романова провели через двор. В общем, проследить участников и даже установить сам факт совещания было бы нелегко. К сожалению, конспирация была не лишней. Приходилось защищаться от чужих глаз и ушей даже сейчас, в СССР, границы которого, как известно, были „на замке“. Фёдоров бывал здесь, в спецзале, уже не раз, а Сорокин с интересом, стараясь не выдать своего любопытства, осматривал просторное подвальное помещение. В стенах, обитых каким-то пышным мягким материалом, имелись имитации окон, из которых лился мягкий дневной, совершенно естественный свет, а через „форточки“ доносилось лёгкое дуновение свежего воздуха, пропитанного лесными запахами.

Сорокин не подал виду, но хорошенько взял себе на заметку, что едва они сюда вошли, как с одного из кресел поднялся человек, лицо которого было всем известно по портретам генерального секретаря ЦК КПСС. Этот человек поднялся и приветливо, совершенно по-дружески, как с давним знакомым, поздоровался с Фёдоровым. „Оказывается, наш Калининградский академик не просто зампред, но ещё и в дружбе с самим Романовым! Ещё та – штучка! Видать, имеет огромные заслуги, только скрывает их – шельмец!“ – почти с восхищением подумал Сорокин. Надо сказать, что и этот эпизод, и случай с фильмом – по дороге сюда, и академическое звание, и звание генеральское – всё это впоследствии сослужило Фёдорову неплохую службу. Надёжные преданные сотрудники и помощники были ему ох, как нужны. А службисты, подобные Сорокину судят о людях, прежде всего, по их внешним регалиям и чинам…

То, что в отношениях Фёдорова и председателя КГБ явно сквозили приятельские нотки, Сорокина не удивило. Оба перебросились парой каких-то фраз. Говорили тихо, так, что никто ничего не услышал. Но, вот, что это за человек по-дружески и как-то особо уважительно поздоровался с Фёдоровым? Человек лет пятидесяти с лишним, с длинным худощавым лицом, говорящий с каким-то неуловимым, лёгким акцентом.

–        Здравствуйте, Маркус, очень рад вас видеть – здесь и в добром здравии! – сказал тому Фёдоров. „Так это же – генерал Вольф из ГДР!“ – понял, наконец, Сорокин.

–        Ну, что, товарищи! Давайте, начнём! Время. Все в сборе. Доклад о текущем моменте должен был сделать вам я. Однако, только что выяснилось, что более полной картиной располагает мой заместитель, директор одного из центров нашей конторы генерал-лейтенант Фёдоров. Пожалуйста, Алексей Витальич!

–        Уважаемые товарищи! Соратники! Согласно полученным нами (Фёдоров кивнул в сторону Шебуршина, затем – Вольфа) сведениям, против нашей страны в ближайшие дни будет осуществлена крупная серия тщательно спланированных диверсионных акций. Буду краток. Мондиалистские структуры крайне недовольны и озабочены развитием событий в нашей стране. В особенности их беспокоит оздоровление духовной жизни страны, то, что молодёжь стала скептичнее относиться к „демократическим ценностям“ Запада, что её не удаётся соблазнить „прелестями сексуальной революции“. Запад раздражён тем, что тысячи и тысячи человек, временно покидавших СССР в целях трудоустройства на Западе, вернувшись домой, повсеместно распространяют неприглядную правду о буднях западного „процветания“ и его подлинной основе. Ещё больше их беспокоит реабилитация Сталина и рост „тоталиратистских настроений“ в стране. В не меньшей степени масонов не устраивает, что мы резко снизили экспорт нефти и газа на Запад, что за последние 3 – 4 года мы резко улучшили снабжение населения продовольственными и промышленными товарами, перестроили работу торговли и учреждений таким образом, что нигде более нет очередей и волокиты. Отдельной статьёй является недовольство тем, что мы прекратили выезд на Запад лиц – носителей государственных секретов. Основную часть „отказников“, как известно, составляют лица еврейского происхождения. Особо в этом вопросе наши внешние враги отмечают тот отрицательный (для них!) резонанс, который вызвали наши антисионистские акции. В частности, издание на многих языках книг о подлинной деятельности и целях сионизма и его первых жертвах – простых людях еврейского происхождения, публикация книг Юргена Графа, Цунделя, Харвуда, Генри Форда и Тяпкина. – Фёдоров сказал это и на секунду умолк. Затем продолжил:

–        На днях было совершено покушение на генерального секретаря ЦК КПСС, а также на главу СЕПГ ГДР Эриха Хонэкера и генерал-полковника Маркуса Вольфа. В течение ближайших четырёх недель будут осуществлены: 1) взрывы на атомных электростанциях в УССР и в Армянской ССР – их проведут почти одновременно, с интервалом в три дня; 2) будет отравлено Рыбинское водохранилище; 3) на следующий день запланирована организация этнических столкновений в Нагорном Карабахе; 4) в Минске запланирована организация так называемого „еврейского погрома“; 5) в Ростове на Дону пропадёт, сгниёт огромная партия мяса, что вызовет очереди, недовольство населения и продовольственный дефицит; 6) наконец, на Аляске и в Норвегии будут запущены на полную мощность специальные установки ионосферного воздействия – так называемые HARP; это приведёт к небывалой в это время года жаре и массовым лесным пожарам; большая часть урожая этого года погибнет. – Сказав это, Фёдоров умолк. Все двадцать человек, присутствовавших кроме него на совещании, молчали, „переваривая“ услышанное. Умело выдержав паузу, Фёдоров продолжил:

–        Органами государственной безопасности выявлено значительное число предателей и прямых агентов западных спецслужб, которые пробрались на самые верхи руководства, которые занимают ныне весьма заметные должности в руководстве страны и её областей. Особенно тревожным является наличие большого количества таких агентов иностранного влияния в сфере средств массовой информации и пропаганды. На всех этих лиц собраны достаточные доказательства их вины… Как, Виктор Иванович? – обратился Фёдоров к Илюхину. Генеральный прокурор Союза ССР, к которому обратился Фёдоров за подтверждением, поднялся и сдержанно подтвердил:

–        Материалы, которыми в настоящее время располагает прокуратура Союза не только достаточны для признания подозреваемых виновными, но, насколько я могу судить, могут вызвать у самых широких слоёв населения реакцию психологического отвращения к этим лицам и одобрение любому приговору, который им может быть вынесен судом.

–        Виктор Иванович! – по-белорусски напирая на „ч“, произнёс предсовмина Лукашенко, – Назовите, пожалуйста хотя бы несколько имён!

–        Ну, например, члены ЦК Яковлев, Горбачёв, Ельцин; работники прессы Гайдар, Бовин, большая группа лиц из Комитета государственной безопасности… В частности, товарищ Сорокин, это касается вас – у вас в Калининграде обнаружено целых три крота в управлении. Их надлежит обезвредить завтра же… Иначе, насколько меня информировал председатель КГБ, будет поздно…

________________

После выступления Фёдорова, затем коротко осветившего сложившееся положение, выступили Шебуршин, Илюхин, Вольф и два человека из союзных республик, в которых готовились массовые провокации на этнической почве. Затем приглашённые, не имевшие нулевого допуска были отпущены. Включая, разумеется, и генерала Сорокина, которому были названы имена предателей и переданы соответствующие материалы на них. Далее совещание шло в узком кругу лиц, имевших высшую степень допуска к делам темпоральной безопасности. Их было меньше десятка (ведь не все из двенадцати собрались здесь – в подвале „на Лубянке“), но именно на их плечах лежала тяжкая ноша ответственности за противостояние Советского Союза коварному внешнему врагу. Именно они были ответственны за принимаемые здесь решения. В то время как на институте Фёдорова лежала ответственность за раскрытие и предотвращение возможных ошибочных решений и за коррекцию этих решений. Решений, принимаемых на основе данных, получаемых в его НИИ и попросту им самим – по критерию „раздвоенности сознания“.

В своём кратком докладе Фёдоров не упомянул о многих вещах. Не сказал он ни о запланированном на ближайшие дни убийстве Рудольфа Гесса, ни о заседании Бильдербергского клуба в отеле „Трианон“, где принимались, среди прочих, решения о проведении названных им диверсионных акций. Впрочем, „принимались“ – это не слишком правильное выражение: заседание тайных властителей мира ещё только было должно состояться. Состояться в Версале, этом пригороде Парижа, в градущем сентябре. Времени для разработки и принятия каких-либо предупредительных мер уже не оставалось…

________________

Оглавление