День Победы.

В обеденное время, в субботу 5 мая 1990 года в доме Фёдоровых раздался телефонный звонок. И хотя звонил тот аппарат, к которому запрещалось подходить всем кроме Алексея Витальевича, его мать подняла трубку. Подняла потому, что звонки были уж слишком настойчивыми, а Алексей с женой и дочкой ещё не вернулись с моря.

–         Да, слушаю, –  произнесла в трубку Ольга Алексеевна.

–        Это вы, Виктория? Это Романов говорит. Мне бы генерал-полковника.

–        Здравствуйте. Нет, это не Вика, это мама Фёдорова. А, извините, что передать? Вы из института?

–        Аа! Ольга Алексеевна! Очень рад. От души поздравляю Вас с наступающим нашим святым праздником! С Днём Победы! Вы ведь тоже потрудились для неё на авиазаводе имени Баранова!

–        Да, верно, работала… Простите, но я не знаю, кем вы в институте у Алексея… Витальевича?

–        А я не из института. Это Романов, который из ЦК, – явно с улыбкой произнёс Григорий Васильевич и продолжил, не давая старшей Фёдоровой вставить хотя бы слово, – От имени Президиума Верховного Совета СССР, как заместитель его Председателя, поздравляю Вас с Днём Победы! Уведомляю Вас, что вы награждены медалью „Сорок пять лет Победы в Великой Отечественной войне“. Я рад, что могу сделать это лично! А Алексею скажите, что я звонил, девятого мая ему надо быть на трибуне Мавзолея Владимира Ильича. Ну, до свидания. Всего Вам самого лучшего.

–        Спасибо! До свидания, товарищ генеральный секретарь! – чуть дрожавшим от волнения голосом ответила Ольга Алексеевна и нетвёрдой рукой опустила трубку на телефонный аппарат.

Тем временем со двора донеслось щёлканье замка калитки. Затем послышались оживлённые, весёлые голоса. Входная дверь дома открылась, и на пороге возникли – сначала Вика в легкомысленном сарафане и соломенной шляпе; затем, чуть пригнувшись в дверном проёме, улыбающийся Алексей, голый до пояса и с дочкой на плечах. Лишь полковник Ермаков, вошедший третьим, был в пиджаке, правда – довольно лёгком, летнем.

–        Здравствуйте, Ольга Алексеевна! Ну и жара сегодня – посчитай, как летом! Вы не находите? – приветливо произнёс Ермаков и счёл нужным пояснить, – Меня товарищ генерал-полковник пригласил вместе пообедать. Как, не помешаю?

–        Что Вы, конечно! Всегда рада видеть Вас! – ответила Ольга Алексеевна. Впрочем, чуть погрешив против истины: у неё вызывало почти физическую боль, когда она видела широкие шрамы, пересекавшие правую половину лица полковника и левое предплечье. Она знала, что эти шрамы – результаты пыток, которым он подвергся, оказавшись в Афганистане в плену у моджахедов. В остальном же этот выдержанный и приветливый, серьёзный донельзя и весёлый при случае человек вызывал глубокую симпатию. Она знала, что когда Виктор рядом – её сыну ничто не грозит, в каких бы обстоятельствах они не отказались.

–        А какой генерал-полковник? – спросила Ольга Алексеевна.

–        Так, Алексей Витальевич! Кто же ещё? – со смехом ответил Ермаков, – Виктория Петровна у нас – майор, я – полковник, Леонид Иваныч теперь – маршал. Так что, никого, кроме Алексей Витальича в генерал-полковниках у нас тут нет.

Фёдоров, не скрывая недовольства поморщился и обратился к Ермакову:

–        Зачем Вы, Виктор Петрович! Знаете же, что я не люблю всех этих чинов–званий–побрякушек… Хватит об этом. Лучше снимайте пиджак… И кобуру тоже.

Ермаков снял и то, и другое, повесил на вешалку, слева от входа. Но пистолет всё же вынул из наплечной кобуры и сунул в карман брюк.

–        Ой! Дядя Витя! Дайте посмотреть! – воскликнула Алиска, обожавшая всякую технику и особенно – оружие. И мать, и бабушка были данным обстоятельством очень недовольны, считая такие пристрастия и интересы неподходящими для девочки.

–        Нельзя, он заряжен! – вместо Ермакова строго ответил отец, – И вообще: это – не игрушка!

Вика, помыв руки, пошла было в кухню, чтобы собрать обед, однако Ольга Алексеевна сказала:

–        Не нужно, Викочка, я – сама. К тому же, почти всё готово. Лучше скажи, как там вода?

–        Мам, вода почти ледяная. Чего ты хочешь: не май месяц. То есть, я хочу сказать, как раз – май месяц. Только начался. Вот Алиска по воде побегала, да мы с Викой чуть руки ополоснули. Холодно.

–        А на солнце жарко, а на солнце – жарко! – припевала Алиса.

Лишь когда обед был окончен, старшая Фёдорова сочла возможным сообщить сыну:

–        Тебе звонил из Москвы товарищ Романов. Сказал, чтоб ты был на Параде Победы на Мавзолее девятого числа.

–        Спасибо. Ясно. Больше ничего не сказал?

–        Ну, ещё он поздравил меня, сказал, что я награждена медалью – как ветеран! – улыбаясь ответила пожилая женщина.

–        Поздравляю! – одновременно, не сговариваясь, сказали Алексей и Виктория.

Согласно заведённому в доме Фёдоровых строгому порядку, после обеда девочку уложили для послеобеденного. Взрослые же вышли во двор, где расположились в беседке, овеваемые лёгким ветерком. В тени беседки этот ветерок не казался таким уж тёплым: чувствовалось, что весна здесь – на берегу водного теплового аккумулятора – ещё только началась. В доме Фёдоровых не принято было говорить о делах: Алексею и Вике вполне хватало этого на работе. Относительно поездки на парад в Москву тоже всё было ясно: вылет – на служебном самолёте – восьмого; на параде быть во всей парадной форме. О чём тут говорить. Так что разговор шёл сначала о воспитании Алиски, в котором наметились кое-какие сложности. Потом долго и с интересом обсуждали новую книгу Тендрякова. Того самого, который писал всегда остро, интересно, призывая к раздумьям. В этой реальности он не умер в шестьдесят лет, в восемьдесят четвёртом, а продолжал жить и работать. И это удалось не без вмешательства Фёдорова, своевременно организовавшего операцию на сердце. Тендряков был одним из тех, кого – по настоянию Фёдорова – привлекли к самой важной работе – к духовной, идеологической – пробуждающей у людей мысль, стремление к высокому, к поиску в преодолении недостатков бытия.

________________

Поскольку было сказано, явиться на парад „при полном параде“, Фёдоров утром во вторник 8 мая облачился в свою генеральскую форму, но не государственной безопасности, а медицинской службы: было у него параллельно и такое звание – так сказать, для представительских целей. Лицо его уже было достаточно известно, по крайней мере, – журналистам. Трибуну Мавзолея, конечно же, будут снимать. Так что, незачем там сиять в форме ГБ. А так – военный медик, учёный, работает в сфере обороны: что же здесь удивительного, что он в форме генерал-полковника?! Ордена и медали? – Тоже, видимо, за успехи в науке. Медаль Героя Советского Союза… Да, с этим посложнее, но возможно, что он как-то проявил себя в Афганистане. Война-то там, без поддержки США, мгновенно окончилась в позапрошлом году. Кстати, полным поражением моджахедов и установлением дружественного СССР (но отнюдь не вассального!) режима. Так что, с регалиями – всё в порядке. Ведь привлекать внимание к НИИ „Х“ было никак нельзя, а то, что Фёдоров из какого-то военного НИИ – известно, к сожалению, уже многим. Вика полетела в штатском костюме, ловко сидящем на её стройной фигурке, прикрывая ноги до колен. Фёдоров взял с собой в дорогу маленький баул, пояснив жене, что в Москве есть всё необходимое. Виктория, чисто по-женски, его не послушала и долго отбирала вещи, которые ей якобы могли там пригодиться. Ермаков был также при полном параде. В форме воздушно-десантных войск, с золотой звездой Героя, своим шрамом на лице он и выглядел как герой. Наград у него – боевых наград – было побольше, чем у Фёдорова. Алексей глянул на этот „иконостас“ и произнёс с уважением:

–        Какой Вы молодец, Виктор Петрович!

–        Ну, вот! Видите?! А говорили – регалии не нужны. Даже на Вас действуют…

В Шереметьево самолёт уже поджидала „Волга“, посланная маршалом Шебуршиным. Он счёл, что поскольку никаких официальных визитов и дел, кроме участия в Параде Победы, не предвиделось, то и „Чайка“ ни к чему. Но водителя он послал на встречу прежнего – давнего знакомца Фёдорова. Тот был рад – и тому и другому. Вернее, другой: ведь „Волга“ – женского рода. Супруги уселись сзади, Ермаков – впереди.

–        Алексей Витальич, – обратился к Фёдорову водитель, едва они поздоровались, – Велено сначала ехать к маршалу, а потом отвезти Вас на вашу прежнюю конспиративную квартиру.

–        Хорошо. Поехали!

Без правительственных номеров и мигалок дорога занимает куда больше времени, чем с ними. Всё же, к обеду они были на месте. По дороге полковник о чём-то вполголоса разговаривал с водителем. Оказалось, что они – тоже давние знакомцы. Тоже – по Афганистану. Подъехали к „Большому Дому на Лубянке“ со двора. При выходе из машины Вика спросила:

–        Может, я здесь подожду? Что мне там среди вас – генералов делать…

–        Что вы?! Никак нельзя. Маршал даже специально сказал, чтобы я персонально для Вас обеспечил проход к нему безо всяких препятствий – чтоб никто не видел, значит.

–        Ладно, пошли! – со вздохом согласилась молодая женщина, действительно неловко чувствовавшая себя среди высоких чинов.

Шебуршин вместе с начальником ПГУ (разведки) ждал прибывших в комфортабельном подвале, уже знакомом читателю по предыдущим главам. На круглом столе, за которым они расположились, был подан приличествующий случаю, хорошо приготовленный обед. Как раз к моменту прибытия гостей из Калининграда. За него и принялись, едва покончив с совершенно искренними дружескими взаимными приветствиями. После обеда начальник разведки СССР сделал доклад, из которого и Алексею, и Виктории стало ясно, что впереди – ещё очень много работы, немало трудностей. А Виктории Петровне стало, наконец, ясно, что она в самом деле на этом совещании очень нужна. Нужна, потому, что основная тяжесть новой работы ляжет на её плечи. Лицо её нахмурилось. Маршал заметил это и, подбадривая, сказал:

–        Ничо, Вика! Не тушуйся! И Алексей, и я, и вон – генерал-лейтенант (кивнул на начальника ПГУ) тебе поможем! И пару надёжных ребят – вам в помощь – я уже подобрал и проверил. Проверил – понятно?

–        Понятно, Леонид Иваныч! – с облегчением произнесла женщина.

Затем приступили к обсуждению деталей. Деталей, которые касались Америки, Америки и только Америки. Наконец, как бы спохватываясь, маршал сказал:

– Ты, Алексей, всё же согласуй детали со Степанычем… с Никитиным, то есть – у него на руках все нити: кроме наших разведданных собрал и все сведения по экономической и политической линиям. На этом закончим: вроде – всё ясно. Вы всё же с дороги. Как говорится, побеседовали и будет! До завтра!

________________

Фёдоров уже полтора года не был в Москве и с интересом оглядывал празднично убранные улицы. Он всё ещё никак не мог привыкнуть к быстроте перемен, которые теперь планомерно и последовательно изменяли жизнь страны. Города и сёла теперь по всей стране стали чистыми и ухоженными. В течение последних пяти – шести лет осуществляется грандиозное дорожное строительство. Нашлись и средства, и материалы для приведения в порядок домов, некогда неуютных, обветшавших. Рабочих рук не хватало. После начала краха западной „рыночной системы“, когда там резко упал уровень жизни, разразилась жесточайшая массовая безработица. Простым людям – рядовым гражданам стало некуда деваться, Советский Союз стал нанимать сезонных строительных рабочих и техников. Отбор был довольно строгим, а заключаемые договоры – жёсткими. Через шесть месяцев сезонные рабочие были обязаны покинуть страну. Многим, очень многим из сезонников хотелось задержаться в СССР. Однако это не разрешалось. Так что, вернувшись на родину, такие сезонные рабочие становились в своих странах самыми лучшими пропагандистами советского устройства жизни.

И, действительно, жаловаться им было бы грешно: заработки у них в СССР были ровно такими же, как у советских граждан, медицинская помощь – совершенно бесплатной (и без каких-то там „страховок“), рабочее время – строго ограничивалось. Многие, стремясь „подзаработать“, пытались договориться о сверхурочной работе, но режим труда и отдыха для них соблюдался умышленно строго. За шесть месяцев иностранные рабочие и техники успевали сообразить, что относительно невысокий уровень оплаты труда в сравнении с тем, который ещё несколько лет назад существовал на Западе, вызван высочайшими социальными гарантиями, предоставляемыми людям советской системой, равной доступностью граждан к основным благам жизни.

Найм сезонных иностранных рабочих из совсем ещё недавно высокоразвитых стран Запада имел и ещё один смысл. Иностранные рабочие трудились вместе с отечественными – порой даже в одних и тех же бригадах. Теперь, когда уже более полудесятка лет продуманно и последовательно проводилась политика оздоровления духовной жизни общества, когда исчезли равнодушие и апатия, царившие в „брежневские времена“, когда всячески стимулировались, поощрялись, поддерживались и превозносились Творчество, Труд и Инициатива, – в этих условиях работа бок о бок с иностранными рабочими и специалистами среднего звена дала просчитанный заранее результат: творческая инициатива в работе советских граждан усилилась. Люди старались „не ударить в грязь лицом“ перед иностранцами, показать им – „знай наших!“ В результате качество труда и его производительность ещё более возросли. А новый предсовмина СССР, совсем ещё молодой белорус Лукашенко, всего около двух лет проработавший на вершине руководства страны, сумел так организовать работу всех министерств и ведомств, что рядовые советские граждане видели: их труд, их старания и умения приносят – быстро и зримо – вполне ощутимые плоды. Словом, возникла, была старательно создана та цепочка обратной психологической связи, которая превратила страну в мощный генератор всяческих достижений. Безусловно, этому способствовало и то, что с приходом Романова, Никитина и Лукашенко полностью был преодолён казённый стиль взаимоотношений власти и граждан. К тому же, из выступлений руководства оказался вытравленным суконный стиль. Теперь власть говорила с народом чётко и ясно, открыто и правдиво. Генсек Романов пользовался глубочайшим уважением граждан и получил прозвище – „наш голова“. Лукашенко вообще успели полюбить, дав ласковую кличку „молодого батьки“.

Услышав это прозвище в первый раз, Фёдоров от неожиданности вздрогнул: слишком уж перекликалось это уважительное прозвище с тем, которое Александр Григорьевич заслужил в той, ныне успешно преодолённой реальности. Только тогда у него ушло на это гораздо больше времени… Президент Советского Союза Никитин, занявший этот пост осенью восемьдесят днвятого, за полгода никакого прозвища в народе не получил, но успел заслужить глубочайшее уважение: дела у него никогда не расходилось со словами, а слова, как будто, аккумулировали в себе чаяния русского народа.

________________

Красная Площадь выглядела особенно празднично. Одно из зданий было завешено огромным транспарантом с портретами Ленина и Сталина. Фёдоров огляделся – нет, портретов Маркса и Энгельса нигде нет, нет впервые. Видимо, партийное руководство сочло, что проведённая подготовительная работа достаточна. И проведение этой „подготовительной работы“ стало ещё одним достижением общественной жизни. Тем достижением, которое полностью устранило интенсивно использовавшихся в преодолённой реальности механизм разрушения. Механизм, заключавшийся в упрёках „отхода от Маркса“, в „нарушении Ленинских принципов“. Власть страны сумела, не входя в конфликт с предшествующей эпохой, признать: „да, мы пошли другим путём, чем нам предписывал Маркс! Да, мы и впредь будем идти своим путём! Мы буден идти только такими путями, которые на пользу нашим людям!“ Словом, новые идеологи партии сумели показать, что Россия и не могла, и не должна была идти путём, „предписанным“ Марксом – Энгельсом. Большим подспорьем в этом сложном деле мягкого изменения официальной партийной доктрины стала книга, написанная лауреатом Нобелевской премии по химии академиком Кара-Мурзой. Отказавшись в новых условиях от общественно-политической деятельности, маститый учёный всё же (хотя и не без уговоров) написал большую, обстоятельную и прекрасно аргументированную книгу „Маркс против русской революции“.

Фёдоров, досконально знавший эту книгу в той реальности, не без удивления видел, что теперь, в иных условиях маститый учёный поведал о наболевшем совсем по-другому. И это другое шло только на пользу делу – великому делу поворота общественного сознания от потребительского развития (заложенного Хрущёвым) к Духовному, Творческому. И вот, в день сорокапятилетия Победы партийное руководство решило, что уже можно, уже пора обойтись без классиков марксизма на этом параде.  Ведь и в самом деле – классики никакого отношения к победе не имели, а будь всё по Марксу–Энгельсу, то победить-то смогли бы совсем иные силы…

По всей площади гремела праздничная музыка. Фёдоров глянул на общеизвестное „Лобное место“: конечно же, виселиц там не было. Видимо, уже давно их убрали. Тех виселиц, на которых по приговору Государственного трибунала, полностью удовлетворившего требования Генерального прокурора СССР Илюхина, были казнены главари преступной группы. Той группы, что возглавила в СССР „пятую колонну“ руководимого масонством Запада. Среди этой группы высокопоставленных работников ЦК КПСС и некоторых ведомств, конечно же, оказались и те, кто в прежней реальности возглавил, организовал и осуществил уничтожение нашей страны и проводил последовательное уничтожение её народа. Узнав о приговоре Государственного трибунала около года назад, Фёдоров вернулся домой, прямо таки, сияя.

–        Отчего ты такой радостный? – спросила его мать.

–        Горбачёва, Ельцина… и других повесили, мама!

–        Как же можно радоваться чьей-то смерти, сынок! Грешно это! – упрекнула мать.

–        Да, нет, Ольга Алексеевна, – вмешалась тогда вернувшаяся домой вместе с мужем Виктория, – Алёша прав: это были страшные враги – враги народа и государства… Если бы всё было по их – не разговаривали бы мы сейчас… даже – вообще бы не жили… Я–то знаю!

Виктория, ставшая двенадцатой среди посвящённых в тайну изменении я реальности, и вправду теперь это знала. А со своей матерью Фёдоров в тот раз так и не нашёл общего языка…

Ещё одним последствием перемен, проводимых в стране стало ещё одно весьма важное обстоятельство. Представители власти теперь точно знали: лично они, власть в их лице ответственны перед народом. За ошибки придётся платить, за преступления – платить очень дорого, нередко – жизнью. Карьеристов и бюрократов на верхах заметно поубавилось. Зато людей повышенно социальных во всех властных структурах стало больше. Партия за последние годы сократилась более, чем вдвое: карьеристам и искателям сладкой жизни становилось в ней всё более неуютно. Нет, никто не проводил жестоких чисток – недостойные люди уходили сами. К этому их побуждали изменившиеся условия и предрасполагал переработанный устав КПСС. Партия, превратившаяся было – со времён злосчастной памяти „Никитки“ – в закрытую касту, вновь стала частью народа. Частью, состоящей из наиболее активных, инициативных, творчески одарённых, социально ответственных людей.

У Мавзолея стояла охрана. Сегодня были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Хотя темпоральная разведка никаких тревожных тенденций не зафиксировала, но решили не рисковать: потерпевшие сокрушительное поражение мондиалисты ещё были живы. Утратив часть своих позиций, они всё ещё были сильны и, конечно же, не могли и не собирались отказываться от осуществления своих губительных для землян идей мирового господства, оболванивания людей и унификации всей жизни на планете. Унификации по их масонским образцам и под их господством. К тому же, как говорится, бережёного Бог бережёт. Так что, помимо охраны и строжайшего контроля всех, кто приближался к трибуне Мавзолея, были выявлены и обезврежены все точки, где могли бы обосноваться снайперы недобитого врага.

Документы Виктории и Ермакова вполне удовлетворили охрану. Впрочем, это и не удивительно – ведь они должны были оставаться внизу. А вот у Фёдорова возникли трудности: что-то в предъявленных Алексеем Витальевичем документах не устраивало молодого, строгого и вежливого капитана госбезопасности. В лицо Фёдорова мало кто знал. На помощь пришёл Шебуршин:

–        Товарищ капитан! Что там вы обнаружили у моего заместителя? Почему не пропускаете генерал-полковника?

Фёдоров, наконец-то пропущенный наверх, ответа строгого капитана не слышал, но на всякий случай сказал:

–        Ничего, товарищ маршал государственной безопасности! Зато я теперь уверен, что никто посторонний даже близко к трибуне не подойдёт. Предлагаю поощрить капитана!

–        Что же, поощряй – это твоё право, Витальич! – тихо ответил маршал.

Памятуя наказ Шебуршина, Фёдоров, взойдя на трибуну, подошёл к Никитину. С прошлой осени он стал главой советского государства. Этот сорокадвухлетний пскович чрезвычайно импонировал Фёдорову (они были знакомы и в той реальности): редко у кого можно было найти такое же сочетание самых лучших человеческих и деловых качеств. Потому-то и стал он во главе советского государства, едва только были осуществлены преобразования, задуманные Сталиным ещё перед XIX съездом. Совещание Никитин предложил провести сегодня же, сразу после парада.

Тепло поздоровавшись с Романовым, Фёдоров протянул руку Лукашенке, с которым в этой реальности мало встречался. Потом – с остальными приглашёнными на трибуну. Среди них оказался и академик Кара-Мурза.

–        Здравствуйте, Сергей Георгиевич! С Днём Победы! – тепло, но как-то по особому торжественно обратился к нему Фёдоров.

–        Здравствуйте! – несколько недоумевая ответил тот, – Спасибо! Вас также! Извините, не могу вас припомнить, товарищ генерал-полковник… разве мы знакомы… Быть может, вы были не в этой форме…

–        Да. Знакомы! По меньшей мере – заочно и очень хорошо! Смею Вас заверить, – с оттенком сожаления в голосе продолжил Фёдоров, – Заверяю вас, что без вас не было бы на этой трибуне ни меня, ни вас, ни вообще… такого Дня Победы…

–        Академик Фёдоров прав! – поддерживая Фёдорова, вмешался председатель КГБ, – Только… мы не вправе здесь говорить, как и почему.

–        Академик Фёдоров… Это не вы – директор одного… оборонного НИИ под Калининградом? (Алексей в ответ кивнул). Но я всё равно не вижу связи…

В этот момент к маршалу подошёл какой-то майор госбезопасности и что-то ему шепнул. Шебуршин тут же повернулся к Фёдорову и прервал его странный диалог с Кара-Мурзой:

–        Алексей! Важная новость… Извините, Сергей Георгич, нам посовещаться нужно!

–        Что тебе сказал этот майор? – тихо спросил Алексей у маршала, когда они отошли в укромное место.

–        Бнай-Брит устроил крупную провокацию в Ираке! Мы всё логовами масонов в Англии да США занимались, а они – вишь где ударить решили! Надо срочно что-то предпринимать, иначе события могут развернуться в обратном направлении.

–        Думаю, завтра разберёмся! – твёрдо ответил Фёдоров, – У нас ведь теперь есть „Дельта“… Кроме того, сегодня у меня совещание с Владимиром Степановичем: ты же сам сказал, чтоб я с Никининым детали согласовал…

–        Точно! Я как-то упустил из виду! Спешить теперь незачем! Значит – завтра и вправим им мозги! Опробуем на них новую установку!… Ну, с Днём Победы тебя!

–        Взаимно!

Парад победы принимал министр обороны СССР генерал армии Рохлин. За три года своей работы в этой должности он развил такую бурную деятельность, что сумел по-новому организовать всю работу армии. Речь не о том, что теперь в ней более не было принесённой из уголовного мира „дедовщины“ (в преодолении этого сказались и другие обстоятельства), а в том, что армия стала готовой к войне в новых условиях. К войне, где первые и решающие удары были информационно-психологическими. Структура Советской Армии значительно изменилась: главное внимание уделялось РВСН (ракетным войскам стратегического назначения), куда теперь относились и структуры, прежде сюда не входившие. Значительно сокращены были традиционные для прежней армии роды войск. Другие – прежде всего, воздушно-десантные – наоборот, разрослись. Появился новый род войск, занимавшийся вопросами разведки, нейтрализации и противодействия информационно-психологическим атакам потенциального и действующего противника. Рохлин стал десятым среди тех, кто был посвящён в главную тайну академика Фёдорова. Это посвящение значительно изменило характер генерала. Как и прежде, честный, решительный и прямой, он стал теперь предельно осторожным, сдержанным и даже скрытным. Порой, замечая в Льве Яковлевиче эти перемены, Фёдоров сожалел: „Эх! Да все бы эти новые качества Лёвы – тогда, в той реальности… Всё ещё в той реальности несомненно пошло бы совершенно иначе!“

________________

Но вот, наступило долгожданное время начала парада. Звучали чёткие команды, военные марши, доклады принимавшему парад и его ответы (Рохлин, знавший о другой, преодолённой теперь реальности, стоял серьёзный, торжественный, но с открытым выражением счастья на своём некрасивом лице). А Фёдоров смотрел на всё как в полусне, глубоко погрузившись в воспоминания о той реальности. Страшно вспомнить, сколько она принесла с собою горя, бед, разрушений, несчастий, смертей, болезней, разочарований, искусственных невзгод и трудностей…

2010 — 2011 гг.

1

Оглавление