Размышление V. Обреченные

Обреченный — значит тот, кому предопределено быть счастливым либо несчастным. Мы заимствуем понятие предопределения из богословия, причем, в отличие от богословов, употребляем его лишь в значении, роковом для наших избранников, применительно к которым евангельское речение следует перефразировать так: «Много званых и много избранных».

Опыт показывает, что одни разряды людей предрасположены к некоторым видам несчастий больше, чем другие: как гасконцы вспыльчивы, а парижане тщеславны, как люди с короткой шеей чаще всего умирают от апоплексического удара, как сибирская язва (род чумы) чаще поражает мясников, как богачи страдают подагрой, а бедняки отличаются отменным здоровьем, как короли туги на ухо, а государственные мужи склонны к параличу, — так некоторые мужья особенно часто становятся жертвами незаконных страстей. Мужья эти вкупе с их женами буквально притягивают холостяков. Они — своего рода аристократия. Если кому-нибудь из наших читателей суждено попасть в число этих аристократов, мы искренне желаем ему либо его супруге не потерять присутствия духа и вспомнить любимое изречение латинской грамматики Ломонда[94]: «Нет правил без исключений». Друг дома может даже привести известное речение: «О присутствующих не говорят».

После чего каждый из присутствующих получит право in petto[95] считать себя исключением. Однако наш долг, сочувствие, которое мы питаем к мужьям, и владеющее нами желание предохранить юных и хорошеньких женщин от тех превратностей и несчастий, какие влечет за собою появление любовника, — все это велит нам перечислить по порядку разряды мужей, которым следует не спускать глаз со своих супруг.

Открывают наш перечень мужья, которых важные дела, высокий чин или доходное место заставляют отлучаться из дому в определенные часы и на определенное время. Эти достойны стать знаменосцами нашего братства.

Среди них особо выделим судей, как сменяемых, так и несменяемых, которые обязаны проводить большую часть дня во Дворце правосудия; другие должностные лица иной раз находят способ удрать из конторы, но судья или королевский прокурор, восседающий в кресле, украшенном лилиями, обязан, как говорится, умереть, но дождаться конца заседания. Сбежать для него — все равно что для бойца покинуть поле боя.

То же самое относится к депутатам и пэрам, обсуждающим новые законы, к министрам, вхожим к королю, к управляющим, вхожим к министрам, к военным, отправляющимся в походы, и наконец к капралу, ходящему дозором, — о чем свидетельствует письмо Лафлера[96] из «Сентиментального путешествия».

За мужьями, вынужденными в строго определенные часы отлучаться из дому, следуют мужья, которые так увлечены обширными и серьезными делами, что не находят ни минуты на то, чтобы полюбезничать с женой; чело их всегда мрачно, беседа редко весела.

Во главе этой отборной компании мы поместим банкиров, ворочающих миллионами: их головы так плотно забиты расчетами, что формулы в конце концов пробивают черепную коробку и увенчивают чело богача двумя столбцами чисел.

Миллионеры эти крайне редко вспоминают о священных законах брака и о том, в какой заботе нуждается нежный цветок, вверенный их попечению; им и в голову не приходит, что его надо поливать, уберегать от холода и зноя. В лучшем случае они помнят о том, что отвечают за счастье супруги, да и эта мысль является им, лишь когда за обедом они замечают напротив себя роскошно одетую женщину или когда кокетка, робея грубого отказа, приходит, во всеоружии своих прелестей, просить у них денег… О! тут они довольно живо припоминают свои права, записанные в 213-м пункте Гражданского кодекса[97], и жены признают их требования не менее законными, нежели высокие налоги на иностранные товары; прелестницы повинуются неизбежному, утешая себя известной аксиомой: «Нет розы без шипов, за всякое удовольствие надо платить».

В число обреченных входят также ученые, месяцы напролет обгладывающие кости допотопных животных, открывающие законы природы и проникающие в ее тайны; поклонники греков и римлян, обедающие мыслью Тацита, ужинающие фразой Фукидида, с утра до вечера стирающие пыль с книг и охотящиеся за примечанием или за древним папирусом. Они так глубоко погружены в себя, что ничто из происходящего вокруг их не задевает; даже если беда стрясется средь бела дня, они ее не заметят! Блаженные! о, тысячу раз блаженные мужи! Приведем пример: Бозе[98], возвратясь домой с заседания Академии, застает жену с некиим немцем. «Говорил я вам, сударыня, что мне пора выходить…» — восклицает иностранец. «Эх, сударь, скажите, по крайней мере, не «выходить», а «уходить», — поправляет академик.

Далее в нашем списке следуют с лирою в руках поэты, у которых вся животная сила уходит из подвала на чердак. Лучше умея седлать Пегаса, чем кобылицу кума Пьера[99], они женятся очень редко, предпочитая время от времени выплескивать накопившийся пыл на блудных либо вымышленных Хлорид.

А ведь на свете живут еще люди, у которых нос запачкан табаком;

и те несчастные, что с утра до вечера не могут отхаркаться;

и мужья, которые курят;

и люди, от природы сухие и желчные, которые вечно имеют такой вид, будто только что съели кислое яблоко;

и люди, отличающиеся в повседневной жизни циническими привычками, смешными повадками и выглядящие, что ни говори, крайне неопрятно;

и мужья, которых, к их стыду, жены именуют «грелками»;

и, наконец, старики, женящиеся на молоденьких.

Все эти люди суть обреченные по преимуществу!

Существует и последний разряд обреченных, чья невеселая доля также почти предрешена. Мы имеем в виду людей беспокойных и въедливых, придир и тиранов, которые воображают себя невесть какими семейными самодержцами, вслух бранят женщин и разбираются в жизни примерно так же, как майские жуки в естественной истории. Если такие люди женятся, семейная их жизнь неминуемо вызывает в памяти образ наполовину прихлопнутой осы, беспорядочно мечущейся по оконному стеклу. Обреченные этого сорта не поймут в нашем сочинении ни слова. Мы пишем не для этих бездарных ходячих статуй, похожих на церковные скульптуры или же на дряхлые насосы в Марли[100], которые, качая воду в версальские пруды, рискуют в любую минуту рассыпаться в прах.

Наблюдая в гостиных за превратностями брачных союзов, я всегда вспоминаю одну сцену, лицезрением которой я наслаждался в пору моей юности.

В 1819 году я жил в хижине, затерянной в глубине очаровательной долины Иль-Адан[101]. Пустынь моя располагалась неподалеку от парка Кассан — самого прелестного и соблазнительного уголка из всех, какие создавали когда-либо роскошь и искусство, самого приятного для прогулок и самого прохладного в летнюю пору. Существованием этой зеленой обители мы обязаны откупщику Бержере[102] — некогда прославленному оригиналу, который среди прочих гелиогабальств[103] любил посещать Оперу в позолоченном парике, а также устраивал во всем парке иллюминацию для себя одного или закатывал — тоже для одного себя — роскошнейший пир. Этот Сарданапал-буржуа, побывав в Италии, проникся такой любовью к тамошним прекрасным пейзажам, что в припадке фанатизма потратил четыре или пять миллионов на воссоздание в принадлежащем ему парке итальянских красот, запечатленных художниками. Восхитительнейшие контрасты листвы, редчайшие деревья, продолговатые долины, живописнейшие виды, Борромеевы острова, зыблющиеся среди ясных, но прихотливых вод, — все это были лишь лучи, подсвечивавшие центральную точку всей картины — isola bella[104], где любая мелочь пленяла очарованный взор, остров, в глубине которого среди ветвей столетних ив прятался уютный маленький домик, остров, окаймленный гладиолусами, камышом, цветами и напоминавший богато оправленный изумруд. Ради этого зрелища стоило оставить позади тысячи и тысячи лье! Самый болезненный, самый печальный, самый сухой из всех наших болезненных гениев, прожив здесь две недели, умер бы от катара желудка и пресыщения, не снеся роскошеств растительного существования. Тогдашний владелец и вполне беззаботный житель этого Эдема за неимением жены или ребенка обожал большую обезьяну. По слухам, в прежние годы его любила некая императрица: быть может, именно по этой причине он наскучил общением с себе подобными. Хитрому зверьку жилищем служил изящный деревянный фонарь на вершине резного столба; взбалмошный хозяин, проводивший больше времени в Париже, чем в своих загородных владениях, редко ласкал сидевшую на цепи обезьянку, и характер ее портился с каждым днем. Я помню, что в присутствии некоторых дам зверек становился дерзок, как иные мужчины. В конце концов он так озлобился, что хозяин вынужден был его убить. Так вот, однажды утром я сидел под цветущим тюльпановым деревом в счастливой праздности, вдыхая чувственные ароматы, которым кроны высоких тополей не позволяли улетучиться из этой блистательной ограды, наслаждаясь лесным покоем, вслушиваясь в шепот вод и шорох листвы, любуясь узорами, которые рисовали на синем небе у меня над головой перламутровые и золотистые облака, уплывавшие, быть может, в мою будущую жизнь, — и вдруг до слуха моего донесся голос скрипки, которую безжалостно терзал какой-то бездельник, приехавший, должно быть, накануне из Парижа. Злейшему врагу не пожелаю испытать того потрясения, какое произвел в моей душе этот звук, внезапно нарушивший величественную гармонию природы. Добро бы еще где-то вдали зазвучал Роландов рог… но в тот день мыслями и фразами нас вознамерилась порадовать крикливая квинта. Сей Амфион[105], расхаживавший по столовой, в конце концов уселся в амбразуре открытого окна как раз напротив обезьяны. Быть может, он нуждался в публике. Внезапно я увидел, как зверек тихонько спускается из своей башенки, встает на задние лапы, наклоняет голову, словно пловец, а передние лапы скрещивает на груди, как скрестил бы руки закованный в цепи Спартак или Катилина, представ перед Цицероном. Банкир, окликнутый нежным голоском, серебристый звук которого пробудил в моей душе воспоминания об одном хорошо мне знакомом будуаре, положил скрипку на подоконник и стремительно скрылся в комнатах, словно ласточка, спешащая по-над землей на зов подруги. Рослая обезьяна, чья цепь была достаточно длинной, подошла к окну и важно взяла скрипку в лапы. Не знаю, доводилось ли вам, подобно мне, любоваться обезьяной, пытающейся играть на скрипке; что же до меня, то, хотя теперь я уже не смеюсь во весь голос, как смеялся бы в ту блаженную пору, при одном воспоминании о музицирующей обезьяне губы мои трогает улыбка. Получеловек начал с того, что схватил инструмент передними лапами и принялся обнюхивать его, словно яблоко или грушу. По-видимому, обоняние убедило его в том, что звучащее дерево таит в себе смутные радости; покачав головой, орангутанг стал вертеть скрипку, осматривать ее со всех сторон, поднимать, опускать, потом поставил ее вертикально, потряс, поднес к уху, положил на землю и с быстротой, отличающей обезьян, схватил вновь. Он исследовал молчаливый кусок дерева с бесцельной прозорливостью, в которой было нечто чудесное, но несовершенное. Наконец, он попытался самым причудливым манером приладить скрипку под подбородком, придерживая ее рукой, но вскоре, подобно избалованному ребенку, наскучив занятием, требующим слишком долгих упражнений, опустил инструмент и стал просто щипать струны, которые отзывались самой отвратительной какофонией. Разозлившись, орангутанг положил скрипку на подоконник, схватил смычок и стал двигать его взад-вперед, словно каменщик, распиливающий камень. Новая попытка лишь еще сильнее утомила его тонкий слух, поэтому, схватив смычок обеими лапами, он стал изо всей силы колотить им по ни в чем не повинному инструменту, источнику наслаждения и гармонии. Казалось, передо мной был школяр, который, повалив товарища на землю, обрушивает на него град ударов, дабы покарать за трусость. Осудив скрипку и приведя приговор в исполнение, обезьяна уселась на обломки и стала с тупой радостью играть русыми прядями сломанного смычка.

С того дня, стоило мне увидеть обреченного супруга в обществе его дражайшей половины, я тотчас вспоминал орангутанга, пытающегося играть на скрипке.

Любовь — гармоничнейшая из всех мелодий, тяга к которой заложена в нас самой природой. Женщина — восхитительный инструмент, доставляющий неизъяснимые наслаждения, — но лишь тому, кто знает расположение его трепещущих струн, кто изучил его устройство, его робкую клавиатуру и изменчивую, прихотливую постановку пальцев, потребную, чтобы на нем играть. Сколько орангутангов!.. — я хотел сказать: людей — женятся, не ведая, что есть женщина! Сколько обреченных обходятся с женами точно так же, как кассанская обезьяна — со скрипкой! Они разбивают сердце, которого не понимают, они губят и презирают сокровище[106], чья тайна остается от них скрытой. Так и не повзрослев до самой смерти, они уходят из жизни с пустыми руками, оставляя позади растительное существование, наполненное досужими разговорами о любви и удовольствиях, распутстве и добродетели, — так рабы любят потолковать о свободе. В большинстве своем эти люди женятся, пребывая в глубочайшем неведении относительно того, что такое женщина и что такое любовь. Они ломятся в дверь чужого дома и удивляются, отчего в гостиной им не рады. Но ведь даже самый заурядный музыкант знает, что его связуют с инструментом (инструментом, сделанным из дерева или из слоновой кости!) некие неизъяснимые дружеские узы. Он знает по собственному опыту, что должны пройти годы, прежде чем таинственная нить протянется от него, человека, к косной материи скрипки или рояля. Далеко не сразу угадывает он все ее возможности и капризы, все ее изъяны и достоинства. Лишь ценою долгих упражнений музыкант совершает чудо: инструмент оживает и начинает издавать чарующие звуки; он становится музыканту другом лишь потому, что тот задает ему множество важных вопросов и получает на них ответы.

Разве, ведя скучную жизнь семинариста, забившегося в свою келью, мужчина способен узнать, что есть женщина, и научиться разбирать эту пленительную нотную запись? Или, может быть, на это способен мужчина, чье ремесло — думать за других, судить других, управлять другими, красть у других деньги, кормить их, убивать или ранить? Да и вообще, разве хоть одному из наших обреченных досуг изучать женщину? Они торгуют своим временем, откуда же сыщется у них время для забот о собственном счастье? Их бог — деньги. Вот откуда на свете такое множество бледных и хилых, болезненных и страждущих молодых женщин. Одних мучают более или менее серьезные воспаления, другие подвержены более или менее жестоким нервическим припадкам. У всех этих женщин мужья — невежды и принадлежат к числу обреченных. Мужья эти выковали собственное несчастье с таким тщанием, какое муж-художник употребил бы на то, чтобы взлелеять поздние, но пленительные цветы удовольствия. В один и тот же срок неуч довершает свой крах, а человек искусный взращивает свое счастье.

XXVI. Ни в коем случае не начинайте супружескую жизнь с насилия над женой.

В предыдущих Размышлениях мы исследовали болезнь с дерзкой непочтительностью хирурга, который отважно разрезает обманчивые кожные покровы, чтобы добраться до места, где прячется позорная язва. После вскрытия, произведенного на нашем операционном столе, от общественной добродетели не осталось даже трупа. Любовник или супруг, улыбнулись вы, слушая нас, или содрогнулись? Как бы там ни было, мы с коварной радостью заявляем, что виноваты во всем сами обреченные. Арлекин, пытающийся выяснить, может ли его конь обходиться вовсе без еды, ничуть не более смешон, чем эти мужья, желающие обрести счастье в браке, но не оказывающие жене ни одного из тех знаков внимания, в которых она так нуждается. Прегрешения жен суть не что иное, как обвинительные приговоры эгоизму, беззаботности и ничтожеству мужей.

Теперь, читатель, вам, который так часто возлагал вину за собственные преступления на другого, предстоит самому взять в руки весы. Одна их чаша довольно тяжела: подумайте, что положить на другую! Прикиньте процент обреченных среди общего количества женатых мужчин и взгляните на весы: вы узнаете, где коренится зло.

Попытаемся глубже вникнуть в причины брачной болезни.

Именовать любовью продолжение рода — значит грешить самым отвратительным святотатством из всех, какие допускаются современными нравами. Наградив нас божественным даром мысли и тем самым возвысив над животными, природа вложила в нас способность испытывать ощущения и чувства, потребности и страсти. По натуре человек двойственен: в нем сосуществуют зверь и любовник. Помня об этом, мы можем пролить свет на интересующую нас социальную проблему.

Рассматривая брак с точек зрения политической, гражданской и нравственной, мы увидим в нем закон, договор и установление: закон — это продолжение рода, договор — передача собственности, установление — ручательство, в надежности которого заинтересованы все жители земли: у всякого есть отец и мать, у всякого могут родиться дети. Следственно, брак должен быть предметом всеобщего уважения. Общество поневоле ограничилось этими очевидными соображениями, ибо для него они представляют наибольшую важность.

Большинство мужчин, вступая в брак, помышляют лишь о том, как бы продолжить свой род, вступить во владение имуществом и стать отцами, однако ни продолжение рода, ни собственность, ни дети сами по себе счастья не приносят. Crescite et multiplicamini![107] — для исполнения этого завета любовь не нужна. Именем закона, короля и правосудия требовать у барышни, которую вы впервые увидели две недели назад, любви — бессмыслица, достойная большинства обреченных!

Любовь есть согласие потребности и чувства, семейное счастье проистекает из связующей супругов совершенной гармонии душ. Отсюда следует, что, дабы достичь счастья, мужчина обязан блюсти некоторые правила чести и такта. Воспользовавшись плодами социального закона, освящающего потребность, он должен затем подчиниться тайным законам природы, способствующим расцвету чувств. Если он видит счастье в том, чтобы быть любимым, ему следует искренне полюбить самому: истинная страсть всемогуща.

Однако быть страстным — значит никогда не утрачивать желания. Можно ли всегда желать свою жену?

Да.

Утверждать, что невозможно всегда любить одну и ту же женщину, так же бессмысленно, как полагать, что прославленному музыканту для исполнения разных мелодий потребны разные скрипки.

Любовь — поэзия чувств. Участь, ее ожидающая, подобна участи всех великих порождений человеческой мысли. Либо она возвышенна, либо ее нет вовсе. Если же она есть, то длится вечно и с каждым днем становится все сильнее. Это — та любовь, в которой древние видели плод связи Неба и Земли.

Литература строится на семи положениях, музыка выражает все с помощью семи нот, у живописи в распоряжении имеются всего семь цветов; подобно этим трем искусствам любовь, возможно, исходит из семи принципов, исчисление которых мы предоставляем потомкам.

Если средства, которыми обладают поэзия, музыка и живопись, неисчерпаемы, еще большим богатством должны блистать наслаждения любви; ведь названные три искусства, помогающие нам — быть может, безуспешно — искать истину с помощью аналогий, оставляют человека наедине с его воображением, любовь же — не что иное, как соединение двух тел и двух душ. Разве не очевидно, что если три основных способа, с помощью которых люди выражают свои мысли, требуют от людей, которых природа создала поэтами, музыкантами или художниками, предварительного обучения, то нельзя стать счастливым, не проникнув вначале в тайны наслаждения? Все люди ощущают тягу к продолжению рода, подобно тому как все они хотят есть и пить, но не всем дано быть любовниками и гурманами. Современная цивилизация доказала, что вкус — это наука и что умение пить и есть ведомо лишь редким избранникам. Наслаждение как искусство еще ждет своего исследователя. Наша задача скромнее: мы стремились лишь доказать, что несчастная участь, ожидающая всех обреченных, проистекает исключительно из незнания основ, на коих зиждется счастье.

С величайшей робостью дерзаем мы предать тиснению ряд афоризмов, которые, быть может, положат начало этой новой науке, подобно тому как гипсовые слепки положили начало геологии, и предлагаем их вниманию философов, юношей, готовящихся к вступлению в брак, и обреченных супругов.

Брачный катехизис

XXVII. Брак есть наука.

XXVIII. Мужчина не имеет права жениться, не изучив предварительно анатомии и не сделав вскрытия хотя бы одной женщины.

XXIX. Судьба супружеской пары решается в первую брачную ночь.

XXX. Лишая женщину свободы воли, вы лишаете ее и возможности приносить жертвы.

XXXI. В любви тело женщины, не говоря уже о ее душе, подобно лире, открывающей свои тайны лишь тому, кто умеет на ней играть.

XXXII. Даже если женщина не питает к мужчине отвращения, в душе ее непременно дремлет чувство, которое рано или поздно прикажет ей отвергнуть удовольствия, не освященные страстью.

XXXIII. Не только чести, но и корысти ради муж никогда не должен доставлять себе такого удовольствия, которое он не сумел сделать желанным для своей жены.[108]

XXXIV. Поскольку удовольствие проистекает из согласия ощущений и чувства, можно осмелиться утверждать, что удовольствия суть своего рода материальные идеи.

XXXV. Поскольку сочетания идей неисчислимы, так же должно обстоять дело и с удовольствиями.

XXXVI. Как на одном дереве не найти двух одинаковых листков, так в жизни человека не сыскать двух одинаковых наслаждений.

XXXVII. Если наслаждение всякий раз ощущается по-иному, мужчина может быть всю жизнь счастлив с одной и той же женщиной.

XXXVIII. Уметь улавливать малейшие оттенки наслаждения, углублять, обновлять и разнообразить их — вот в чем состоит гений мужа.

XXXIX. Если муж и жена не любят друг друга, гений этот — не что иное, как распутство, ласкам же, вдохновленным любовью, похотливость чужда.

XL. Самая целомудренная из замужних женщин может быть самой сладострастной.

XLI. Самой добродетельной женщине случается невольно согрешить против пристойности.

XLII. Когда двоих связуют узы наслаждения, общественные условности умолкают. Об этот риф разбилось не одно судно. Муж, который хотя бы однажды забудет, что обязан уважать целомудрие и без покровов, — человек пропащий. Супружеская любовь должна открывать и закрывать глаза лишь в нужные мгновения.

XLIII. Главное — не в силе или частоте, но в меткости.

XLIV. Заронить желание, взрастить его, взлелеять, развить, раздразнить и наконец удовлетворить — это целая поэма.

XLV. В наслаждениях следует переходить от двустишия к четверостишию, от четверостишия к сонету, от сонета к балладе, от баллады к оде, от оды к кантате, от кантаты к дифирамбу. Муж, начинающий прямо с дифирамба, — глупец.

XLVI. Каждой ночи потребно особое меню.

XLVII. Брак обязан неустанно сражаться с ненасытным чудовищем — привычкой.

XLVIII. Если мужчина не умеет отличить наслаждения вчерашней ночи от наслаждений сегодняшней, значит, он женился слишком рано.

XLIX. Легче быть любовником, чем мужем, ибо труднее быть остроумным каждый день, чем шутить от случая к случаю.

L. Мужу ни за что не следует засыпать первым и просыпаться последним.

LI. Мужчина, входящий в туалетную комнату женщины, — либо философ, либо болван.

LII. Безупречный муж — человек конченый.

LIII. Замужняя женщина — раб, которому следует воздавать царские почести.

LIV. Мужчина может льстить себя надеждой, что знает свою жену и приносит ей счастье, лишь если она часто сидит у него на коленях.

Именно всей невежественной компании обреченных мужей, всем этим подагрикам, курильщикам, нюхальщикам табака, старикам, ворчунам и проч. адресовано письмо, которое стерновский Готье Шенди послал своему брату Тоби[109], когда тот задумал жениться на вдове Водмен.

Поскольку почти все советы, которые самобытнейший из английских сочинителей включил в это прославленное письмо, достойны пополнить наши замечания касательно наилучшего обращения мужей с женами, мы приводим его целиком, умоляя обреченных отнестись к нему как к одному из содержательнейших творений человеческого ума.

Письмо г-на Шенди капитану Тоби Шенди

«Дорогой брат Тоби. Я собираюсь сказать тебе кое-что о природе женщин и о том, как за ними ухаживать; и счастье, может быть, для тебя — хотя и не такое уж счастье для меня, — что ты имеешь возможность получить наставительное письмо по этому предмету, а я в состоянии его написать.

Если бы так угодно было распорядителю наших судеб — и твои познания достались тебе не слишком дорогой ценой, я бы предпочел, чтобы ты вместо меня макал в эту минуту перо в чернила; но так как вышло иначе — пока миссис Шенди здесь рядом готовится лечь в постель, — я набросаю тебе в беспорядке, как они пришли мне на ум, ряд полезных для тебя, на мой взгляд, советов и наставлений, которые я привожу в знак любви к тебе, не сомневаясь, дорогой Тоби, в том, как они будут тобою приняты.

Во-первых, в отношении всего, что касается в этом деле религии — хотя жар на щеке моей свидетельствует, что я покраснел, заговорив с тобой об этом предмете, несмотря на нелицеприятное старание твое держать такие вещи в тайне, мне хорошо известно, как мало ты пренебрегаешь исполнением ее предписаний, — но я все-таки желал бы отметить одно из ее правил в особенности, о котором (в продолжение твоего ухаживания) ты забывать не должен, а именно: никогда не выступай в поход, будь то утром или после полудня, не поручив себя сначала покровительству всевышнего, дабы он охранял тебя от лукавого.

Гладко брей себе голову по меньшей мере раз в каждые четыре или пять дней, и даже чаще, для того чтобы, если по рассеянности случится тебе снять перед ней парик, она не в состоянии была приметить, сколько волос снято у тебя Временем — и сколько Тримом[110].

— Еще лучше удалить из ее воображения всякую мысль о плешивости.

Всегда держи в уме, Тоби, и действуй в согласии с твердо установленной истиной — что женщины робки. И слава богу, что они такие, — иначе с ними житья бы не было.

Смотри, чтобы штаны твои были не слишком узкие, но не давай им также чересчур свободно висеть на бедрах, подобно шароварам наших предков.

— Золотая середина предотвращает всякие выводы.

Что ты бы ни собирался сказать, много или мало, не забывай, что всегда надо говорить тихим, мягким тоном. Молчание и все, что к нему приближается, вселяет в мозг мечты о полуночных тайнах. Поэтому, если можешь, никогда не бросай щипцов и кочерги.

Избегай всяких шуток и балагурства в разговоре с ней и в то же время принимай все доступные для тебя меры, чтобы ей не попадали в руки книги и писания, проникнутые этим духом; существуют книги душеспасительные, и хорошо, если бы тебе удалось приохотить ее к ним; но ни в коем случае не позволяй ей заглядывать ни в Рабле, ни в Скаррона[111], ни в «Дон Кихота».

— Все эти книги возбуждают смех, а ты знаешь, дорогой Тоби, нет страсти серьезнее плотского наслаждения.

Втыкай булавку в грудь твоей рубашки, перед тем как войти в ее комнату.

Если тебе дозволяется сесть рядом с ней на диван и она дает тебе случай положить твою руку на свою — остерегайся им воспользоваться, — ты не можешь это сделать так, чтобы она не узнала состояния твоих чувств. Оставляй ее на этот счет и на счет как можно большего числа других вещей в полном неведении: поступая таким образом, ты привлечешь на свою сторону ее любопытство; но если она все-таки не сдастся, а осел твой по-прежнему будет становиться на дыбы, как есть все основания предположить… Тебе следует первым делом выпустить несколько унций крови из-под ушей, как было в обычае у древних скифов, которые вылечивались таким способом от самых бурных приступов вожделения.

Авиценна, далее, стоит за то, чтобы смазывать соответственное место настоем чемерицы, производя надлежащие опорожнения и прочищения желудка, — и я считаю, что он прав. Но ты должен есть поменьше или вовсе не есть козлятины или оленины — не говоря уже о мясе ослят или жеребят — и тщательно воздерживаться — поскольку, разумеется, ты в силах — от павлинов, журавлей, лысух, нырков и болотных курочек.

Что же касается напитков — мне нет надобности рекомендовать тебе настой из вербены и травы ганеа, замечательное действие которого описывает Элиан[112], — но если ты потерял к нему вкус — оставь его на время и замени огурцами, дынями, портулаком, водяными лилиями, жимолостью и латуком.

Сейчас мне больше не приходит в голову ничего полезного для тебя, кроме разве… объявления новой войны. — Итак, пожелав тебе, дорогой Тоби, всего наилучшего, остаюсь твоим любящим братом,

Вальтером Шенди».

В нынешних обстоятельствах Стерн, без сомнения, вычеркнул бы из письма мистера Шенди пассаж относительно осла и не только не стал бы советовать обреченному выпускать несколько унций крови из-под ушей, но и заменил бы огурцы и латук на кушанья куда более основательные. Если он рекомендовал быть как можно более сдержанным перед боем, то лишь для того, чтобы обрести чудесную мощь в бою, по примеру английского правительства, которое в мирное время располагает всего двумя сотнями кораблей, но готово выстроить на своих верфях вдвое больше, лишь только представится возможность ринуться в бой за владычество над всеми морями и флотами.

Если мужчина принадлежит к узкому кругу тех избранников, которые в полной мере вкусили достижений человеческой мысли, ему следовало бы перед тем, как жениться, взвесить свои нравственные и физические силы. Дабы успешно бороться против всех тех бурь, которые многочисленные соблазны постоянно грозят поднять в сердце жены, муж должен быть не только сведущ в науке наслаждения и располагать состоянием, которое позволит ему не войти ни в один из разрядов обреченных, но и обладать отменным здоровьем, безупречной чуткостью, острым умом, здравомыслием, достаточным, чтобы выказывать свое превосходство лишь в подобающих обстоятельствах, и, наконец, исключительно тонкими слухом и зрением.

Пусть супруг даже хорош собой, строен и мужествен, однако если он не удовлетворяет всем перечисленным выше требованиям, быть ему среди обреченных. Поэтому муж, которого природа наградила лицом некрасивым, но выразительным, скорее сумеет противостоять злу, нежели глупый красавец, — лишь бы жена хоть однажды забыла о его уродстве.

Исправим упущение Стерна и предупредим, что умный муж не должен источать никаких запахов, дабы не вызвать у жены отвращения. Поэтому он будет с превеликой осторожностью прибегать к духам, — ведь злоупотребление ими может навеять окружающим самые оскорбительные подозрения.

Умный муж обязан следить за своими манерами и в разговорах с женой так тщательно выбирать слова, как если бы он ухаживал за самой ветреной красавицей. Именно к нему обращена мысль философа[113]:

«Есть женщины, которые, погубив и опозорив себя ради мужчины, разлюбили его за то, что он без должного изящества сбросил сюртук, дурно остриг ноготь, надел чулок наизнанку или неловко расстегнул пуговицу».

Одна из первостепенных обязанностей настоящего мужчины — скрывать от жены истинные размеры своего состояния, дабы иметь возможность удовлетворять любые ее прихоти не хуже самого щедрого холостяка.

Наконец, — вещь самая трудная и требующая сверхчеловеческого самообладания — он обязан безраздельно властвовать над тем ослом, о котором говорит Стерн. Осел этот должен повиноваться ему, как крестьянин XIII века повиновался своему господину; он должен слушаться и замолкать, пробуждаться и застывать по первому приказанию.

Однако все перечисленные достоинства отнюдь не гарантируют мужу успеха. Даже наделенный этими совершенствами, он, равно как и все прочие мужчины, рискует стать для своей жены тем же, чем является для газеты подставной редактор, отвечающий за ее материалы перед законом, но не оказывающий на них ни малейшего влияния.

Как! — воскликнут недалекие людишки, не видящие дальше собственного носа, — неужели нужно потратить столько сил на то, чтобы завоевать любовь собственной жены; неужели нельзя быть счастливым в семейной жизни, не усвоив предварительно всей вашей премудрости? Чего доброго, правительство откроет для нас кафедру любви, как открыло недавно кафедру общественного права?

Вот наш ответ:

эти многочисленные правила, до которых так трудно дойти своим умом, эти дотошные замечания, эти понятия, изменяющиеся в зависимости от темперамента, таятся в сердце людей, рожденных для любви, как чувство вкуса и некое неизъяснимое умение без труда сочетать идеи живут в душе поэта, художника или музыканта. Люди, которые затрудняются исполнить наши предписания, суть обреченные, точно так же как люди, которые не в силах уловить связь двух разных идей, — болваны. У любви есть свои неведомые гении, как у войны — свои Наполеоны, у поэзии — свои Андре Шенье[114], а у философии — свои Декарты.

Это наблюдение поможет нам дать ответ на вопрос, мучающий человечество с очень давних пор: отчего так редки счастливые браки?

Счастливые браки исключительно редки оттого, что на свете мало людей гениальных. Долговечная страсть — величественная драма, разыгранная актерами равного таланта, драма, где катастрофами служат чувства, а событиями — желания и где еле заметное душевное движение производит перемену декораций. Так вот, разве часто встречаются в том стаде двуруких, что зовется нацией, мужчина и женщина, в равной мере одаренные гением любви, если талантливые люди так редки даже в науках, требующих от ученого лишь согласия с самим собой?

Мы обрисовали — причем лишь в самых общих чертах — те, можно сказать, физические затруднения, которые предстоит преодолеть супругам на пути к счастью, но что сказали бы вы, разверни мы перед вами устрашающую картину нравственных обязательств, рождающихся из разности характеров?.. Впрочем, в этом нет нужды: человек, умеющий обуздывать темпераменты, будет повелевать и душами.

Предположим, что наш образцовый супруг обладает теми изначальными достоинствами, которые позволят ему успешно оборонять свою супругу от холостяцких покушений. Допустим, что он не входит ни в один из многочисленных разрядов обреченных, перечисленных нами выше. Вообразим, наконец, что он усвоил все наши максимы, что он владеет той восхитительной наукой, в азы которой мы вас только что посвятили, что он женился, преисполненный учености, что он знает свою жену и любим ею; итак, вообразив все это, мы продолжим перечисление основных причин, способных отягчить и без того сложное положение, в которое мы поставим его, дабы на его примере преподать урок всему роду человеческому.

 

[94]Ломонд Шарль Франсуа (1727—1794), французский филолог, автор классической грамматики латинского языка (1779).

[95]В душе (ит.).

[96]…письмо Лафлера… — В «Сентиментальном путешествии по Франции и Италии» Л. Стерна в главе «Письмо» приведено послание барабанщика жене капрала, полное сожалений о неожиданном возвращении этого капрала домой; слуга Лафлер показывает его повествователю Йорику.

[97]…в 213-м пункте Гражданского кодекса… — «Муж обязан защищать жену, жена обязана покорствовать мужу».

[98]Бозе Никола (1717—1789) — французский грамматист, член Французской академии; случай заимствован из Шамфора (Характеры и анекдоты, № 832).

[99]…кобылицу кума Пьера… — Реминисценция из стихотворной новеллы Лафонтена (IV, 10), где кюре уверяет кума Пьера, что может превратить его жену в кобылу, велит ей раздеться донага и седлает ее…

[100]Марли — местечко в 8 километрах от Версаля, где в 1676—1682 гг. была построена машина, снабжавшая Версаль водой; в 1812—1827 гг. ее пытались модернизировать, но без особого успеха.

[101]Иль-Адан — городок и долина к северу от Парижа, ныне в департаменте Валь д’Уаз.

[102]Бержере — Бальзак объединяет в одну фигуру двух реально существовавших лиц — знаменитого откупщика Франсуа Бержере и его сына Пьера Жака Онезима Бержере де Гранкура (1715—1785), главного сборщика налогов округа Монтобан, владельца замка Кассан.

[103]Гелиогабальство — неологизм Бальзака, означающий склонность к неумеренным тратам, по имени Гелиогабала, римского императора в 218—222 г.

[104]Прекрасный остров (ит.).

[105]Амфион — в греческой мифологии сын Зевса и Антиопы, который, играя на лире, подаренной ему Гермесом, приводил в движение и заставлял ложиться на место камни, из которых возвел стены Фив; Бальзак иронически уподобляет ему неумелого скрипача-банкира.

[106]…губят и презирают сокровище… — Возможная реминисценция из романа Д. Дидро «Нескромные сокровища» (1748), где под сокровищами разумеются интимные женские прелести.

[107]Плодитесь и размножайтесь! (лат.) — Быт., 1, 28.

[108]…которое он не сумел сделать желанным для своей жены. — Возможно, реминисценция из книги Ж.-Ж. Руссо «Эмиль» (1762, кн. V): «Не забывайте, что даже в браке удовольствие законно, лишь если желание обоюдно».

[109]…Готье Шенди послал своему брату Тоби… — Письмо Готье Шенди (Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена, т. VIII, гл. XXXIV) цитируется в переводе А. Франковского (Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. Сентиментальное путешествие. М., 1986. С. 494—497).

[110]Трим — капрал, слуга Тоби Шенди.

[111]Скаррон Поль (1610—1660) — автор буффонных комедий, бурлескной поэмы «Переодетый Вергилий» и «Комического романа».

[112]Элиан Клавдий — римский писатель I—III в., автор написанных по-гречески «Пестрых историй» и «Рассказов о животных». Траву ганеа комментаторы Стерна считают выдумкой английского романиста.

[113]…мысль философа… — См.: Шамфор. Максимы и мысли, № 350.

[114]Андре Шенье (1762—1794) — французский поэт, казненный в 1794 г., когда стихи его, за исключением двух-трех, еще не были напечатаны, и сделавшийся знаменитым лишь через два с половиной десятка лет после смерти, в 1819 году, когда французский литератор А. де Латуш опубликовал том его сочинений. Романтики, увидевшие (не совсем обоснованно) в Шенье своего предшественника, много сделали для его «канонизации». Среди пылких поклонников Шенье был и молодой Бальзак.

Оглавление