Размышление XVII. Теория кровати

Время близилось к семи вечера. Великие мужи сидели в академических креслах, расставленных полукругом перед широким камином, и созерцали печально горевший каменный уголь — вечный символ предмета их возвышенных споров. Взглянув на серьезные, но притом исполненные страсти лица всех членов этого собрания, нетрудно было догадаться, что их заботят жизнь, благосостояние и счастье им подобных. Ничто не обязывало их браться за решение столь важных вопросов — ничто, кроме голоса их собственной совести, однако в отличие от загадочных древних судей они воплощали интересы сословия куда более многочисленного, нежели короли или даже народы, они говорили от имени страстей и отстаивали счастье потомков, чья череда бесконечна.

Внук прославленного Буля[251] сидел перед круглым столом, на котором покоилось мастерски исполненное вещественное доказательство; я, жалкий секретарь, вооружился пером, готовый вести протокол заседания.

— Господа, — произнес один из старцев, — первый вопрос, подлежащий нашему рассмотрению, четко изложен в письме, которое отправила некогда принцесса Пфальцская[252], вдова брата Людовика Четырнадцатого и мать регента, принцессе Уэльской Каролине фон Аншпах. Письмо гласило: «Испанская королева знает надежное средство заставить мужа повиноваться своей воле. Король набожен; начни он ласкать женщину, с которой не обвенчан, он счел бы себя проклятым, а между тем сей государь от природы весьма пылок. Благодаря этому королева добивается от него всего, чего пожелает. Она велела приделать к кровати своего супруга колесики. Стоит королю в чем-нибудь отказать королеве, как она отталкивает его ложе от своего. Если же король исполняет все желания супруги, то получает позволение подъехать поближе и перебраться из своей кровати на ее ложе, что доставляет ему величайшее наслаждение, ибо он в высшей степени склонен к…» Не стану продолжать, господа, ибо целомудренная прямота немецкой принцессы могла бы показаться вам безнравственной. Следует ли предусмотрительным мужьям спать в кровати на колесиках?.. Вот вопрос, который нам предстоит разрешить.

В ответ прозвучало единодушное «нет». Мне было приказано занести в журнал заседания резолюцию о том, что двум супругам, имеющим общую спальню, но раздельные постели, не следует ставить свои кровати на колесики.

— Впрочем, — уточнил один из почтенных мудрецов, — данное замечание никоим образом не предрешает нашего мнения о наилучшем способе устроить супружескую спальню.

Председатель передал мне элегантно переплетенный том — первое издание писем госпожи Шарлотты Елизаветы Баварской, вдовы единственного брата Людовика XIV, вышедшее в 1788 году, и, пока я переписывал процитированные оратором слова, продолжал:

— Однако, господа, вы, вероятно, получили в письменном виде наш второй вопрос.

— Прошу слова, — тотчас вскричал самый молодой ревнивец. Председатель, утвердительно кивнув, опустился в кресло.

— Сударь, — сказал молодой супруг, — достаточно ли мы подготовлены для обсуждения такого важного предмета, как почти повсеместная нескромность кроватей? Разве тут дело исключительно в промахах краснодеревщиков? Что до меня, я убежден, что данный вопрос затрагивает самые основания человеческого ума. Тайны зачатия, господа, по-прежнему скрываются во мраке, который современная наука рассеяла лишь отчасти. Мы не знаем, в какой мере внешние обстоятельства влияют на микроскопические существа, открытием которых человечество обязано бесконечному терпению таких ученых, как Хилл, Бейкер, Жобло, Эйхорн, Глайхен, Спалланцани, Мюллер и, наконец, господин Бори де Сен-Венсан[253]. Чрезвычайно важна также музыкальная сторона проблемы, для разрешения которой я недавно запросил в Италии некоторые сведения об общих принципах устройства кроватей в тамошних краях… Вскоре мы узнаем, снабжены ли они карнизами для занавесей, винтами, колесиками, страдает ли изъянами их конструкция и не связано ли врожденное чувство гармонии, отличающее итальянцев, с сухостью выжженного солнцем дерева, из которого изготовляется обычно итальянское ложе… По вышеизложенным причинам я требую отложить рассмотрение интересующего нас вопроса.

— Но разве мы собрались здесь, чтобы рассуждать о музыке?.. — воскликнул, резко поднявшись, некий джентльмен с запада. — Нас интересуют в первую голову нравы, а потому сильнее всех прочих нас должны волновать вопросы морали…

— Тем не менее, — сказал один из самых влиятельных членов собрания, — я полагаю, господа, что мы не вправе пренебречь мнением первого оратора. Забавнейший из философов и философичнейший из забавников прошлого столетия, Стерн, сетовал на то небрежение, с каким относятся люди к изготовлению себе подобных. «Какой позор! — восклицал он. — Тот, кто копирует божественный облик человека, удостаивается венков и рукоплесканий, а тот, кто изготовляет сам оригинал, с которого пишутся копии, не получает иной награды, кроме собственного творения!..» Не стоит ли заняться улучшением человеческой породы вместо того, чтобы улучшать породу лошадей? Господа, недавно я побывал проездом в маленьком городке близ Орлеана, все население которого составляют хмурые, печальные горбуны — истинные дети беды… Так вот, продолжая первого оратора, замечу, что кровати в этом городке ужасны, а спальни обставлены отвратительно… Неужели вы полагаете, господа, что наши жизненные дГЅхи[254] могут соответствовать нашим идеям, если вместо пения ангелов небесных слух наш поражают пронзительные звуки самых несносных, докучных и отвратительных земных мелодий? Быть может, появлением на свет прекрасных гениев, делающих честь человечеству, мы обязаны кроватям, которые прочно стоят на земле, что же до буянов, затеявших французскую революцию, они, скорее всего, были зачаты на кроватях шатких и ненадежных; со своей стороны, жители Востока отменно красивы благодаря совершенно особому способу устраивать брачное ложе… Я подаю голос за перенос обсуждения.

Почтенный джентльмен сел.

Тут поднялся член секты методистов.

— К чему медлить? — воскликнул он. — Нам нет дела ни до улучшения породы, ни до усовершенствования оригиналов. Мы защищаем интересы ревнивых супругов и священные принципы нравственности. Разве вам не известно, что шум, на который вы жалуетесь, страшит преступную супругу больше, чем громкий трубный глас, возвещающий начало Страшного суда?.. Неужели вы забыли, что, не раздавайся кое-где этот жалобный скрип, мужьям ни за что не удалось бы выиграть ни одного процесса по обвинению в преступной связи? Призываю вас, господа, вспомните разводы милорда Эбергевени, виконта Болингброка, покойной королевы, Элизы Дрейпер, госпожи Харрис, наконец, все прочие судебные разбирательства, протоколы которых опубликованы в двадцати томах[255], выпущенных господином… (Секретарь не расслышал имени английского издателя.)

Заседание было решено отложить. Самый юный ревнивец предложил учредить премию за лучшее рассуждение в ответ на вопрос, затронутый Стерном; начали собирать деньги, однако после заседания в шляпе председателя оказалось всего восемнадцать шиллингов.

Протокол заседания этого недавно основанного лондонского общества, задавшегося целью усовершенствовать нравственность и брак и сделавшегося предметом насмешек лорда Байрона[256], мы получили от почтенного В. Хавкинса, эсквайра, приходящегося двоюродным братом прославленному капитану Клаттербаку[257].

Приведенный нами фрагмент может пролить свет на кое-какие неясности, содержащиеся по сей день в теории кровати и касающиеся конструкции супружеского ложа.

Однако мы находим, что английское собрание уделило этому преюдициальному вопросу[258] чересчур большое внимание. Очень вероятно, что у человека, выбирающего себе ложе, столько же оснований быть россинистом, сколько и прочнистом[259], но проблема эта либо выше, либо ниже нашего понимания, во всяком случае, разрешить ее мы не в силах. Вслед за Лоренсом Стерном мы полагаем, что скудость физиологических наблюдений, касающихся искусства рожать красивых детей, составляет позор европейской цивилизации, делиться же с читателями нашими размышлениями о сем предмете мы остережемся, ибо ханжеский язык столь мало пригоден к их изложению, что мы рискуем быть дурно поняты либо дурно приняты. По причине подобного высокомерия в нашей книге будет вечно зиять пробел, зато мы получим приятную возможность завещать еще одну тему потомкам, которых, не скупясь, одаряем всем тем, за что не беремся сами, выказывая своего рода отрицательную щедрость в назидание всем, у кого, по их словам, идеи не переводятся.

Теория кровати даст нам повод к обсуждению вопросов куда более важных, чем те, которые привлекли внимание наших соседей, занявшихся ложем на колесиках и шумом, сопутствующим преступной связи.

Мы утверждаем, что цивилизованные нации и прежде всего привилегированные сословия этих наций, которым и предназначена наша книга, знают всего три способа спать (в самом общем смысле слова).

Спать можно:

1. В двух кроватях, стоящих в одном алькове

2. В разных комнатах.

3. В одной общей кровати.

Прежде чем начать рассмотрение этих трех способов совместного существования супругов, которые, разумеется, оказывают очень разное влияние на счастье жен и мужей, мы должны кратко описать воздействие кровати на человека и роль, которую играет этот предмет домашнего обихода в политической экономии человеческой жизни.

Утверждение, самое бесспорное из всех, какие были высказаны на сей счет, гласит, что кровать изобретена для того, чтобы спать.

Было бы нетрудно доказать, что обычай спать вместе возник гораздо позже, чем прочие законы супружества.

Какие силлогизмы вынудили род людской покориться обычаю, оказывающему столь гибельное воздействие на счастье, здоровье, лишающему человека радостей и даже ущемляющему его честолюбие?.. Вот вопрос, который было бы любопытно исследовать.

Если бы до вашего сведения дошло, что один из соперников отыскал способ выставить вас перед вашей возлюбленной в бесконечно смешном обличье, например, в виде театральной маски с перекошенным ртом или в виде медного крана, скупо, каплю за каплей источающего чистейшую влагу, вы бы, чего доброго, закололи этого соперника. Так вот, этот соперник — сон. Существует ли на свете человек, знающий наверное, каков он во сне?..

Обращаясь в живые трупы, мы предаем себя в руки неведомой силы, которая овладевает нами против нашей воли и вершит чудеса: одних сон делает умнее, чем они есть, других — глупее.

Одни люди спят, по-дурацки открыв рот.

Другие храпят так, что в доме дрожат стены.

Большинство походят во сне на изваянных Микеланжело молодых чертей, показывающих прохожим язык.

Единственное в целом свете существо, чей сон благороден, — Геренов[260] Агамемнон, мирно почивающий в своей постели, меж тем как Клитемнестра, вдохновляемая Эгистом, заносит над ним убийственный кинжал. По этой причине, предчувствуя наступление поры, когда мне станет страшно показываться во сне взорам кого-либо, кроме Провидения, я страстно желал научиться почивать с достоинством царя царей. По этой же самой причине с того дня, как я услышал рулады, выводимые во сне моей старой кормилицей, которая, согласно широко распространенному народному выражению, храпела во все носовые завертки, я стал ежевечерне молить своего патрона, святого Оноре, чтобы он избавил меня от этого жалкого красноречия.

Если человек просыпается утром и, тупо осматриваясь, поправляет на голове мадрасовый колпак, сползший на левое ухо наподобие полицейской шапки, он, разумеется, выглядит весьма комично и весьма мало напоминает великолепного супруга, прославленного в строфах Руссо[261], но все же в его глупом полумертвом лице можно при желании различить некий проблеск жизни… Зато где истинное раздолье для карикатуриста, так это в почтовых каретах: на каждой крохотной станции кучер будит очередного чиновника, чтобы забрать почту, — и какие только физиономии не предстают здесь взгляду художника!.. Вы и сами, быть может, выглядите ничуть не лучше, чем эти провинциальные бюрократы, но вы, по крайней мере, уже не спите и можете похвастать тем, что рот у вас закрыт, глаза открыты, а лицо имеет хоть какое-то выражение… Знаете ли вы, однако, на кого вы были похожи за час до пробуждения или в первый час сна, когда, не будучи ни человеком, ни животным, находились всецело во власти сновидений, врывающихся сквозь роговые ворота[262]?.. Нет, вы этого не знаете: это ведомо лишь вашей жене и Господу Богу!

Не для того ли, чтобы вечно помнить о том, какими глупцами становимся мы во сне, римляне украшали изголовья своих кроватей ослиными головами?.. Мы предоставляем решение этого вопроса господам ученым, входящим в число членов Академии надписей.

Бесспорно, первый мужчина, которому дьявол внушил мысль не расставаться с женою даже во сне, спал безупречно. Значит, в число умений, потребных мужчине, который вознамерился вступить в брак, надлежит включить умение спать с изяществом. Поэтому в дополнение к XXV аксиоме Брачного катехизиса[263] мы включим в нашу книгу еще два афоризма:

Муж должен спать чутко, как сторожевой пес, дабы никто не мог увидеть его спящим.

Мужчина должен с детства приучаться спать с непокрытой головой.

Иные поэты станут утверждать, что целомудрие и пресловутые таинства любви побуждают супругов непременно спать в одной постели, однако общепризнано, что человек с самого начала предавался наслаждениям в полумраке пещер, на дне поросших мхом оврагов, под кремнистыми сводами гротов исключительно оттого, что любовь делает его беззащитным перед лицом врага. Опускать две головы на одну подушку ничуть не более естественно, чем обматывать шею клочком муслина. Однако цивилизация, овладев миром, заперла миллион людей на участке в четыре квадратных лье, загнала их в тесные пределы улиц, домов, квартир, спален и кабинетов площадью восемь квадратных футов; еще немного, и она начнет складывать их, как складывают зрители свои лорнеты.

Этой причиной, а также многими другими обстоятельствами, такими как бережливость, страх, бессмысленная ревность, объясняется обыкновение супругов каждый вечер засыпать и каждое утро просыпаться в одной постели.

И что же в результате? Капризнейшая вещь в мире, чувство бесконечно подвижное, драгоценное своей переменчивостью, чарующее своей внезапностью, пленяющее неподдельностью своих порывов, иными словами, любовь принуждена покориться монастырским правилам и распорядку, рожденному в недрах Бюро долгот.

Будь я отцом, я возненавидел бы сына, который с пунктуальностью часового механизма изъявлял бы мне вечером и утром свою преданность, желая доброй ночи и доброго утра не от души, а по приказу. Именно так подавляются в сердцах все благороднейшие и искреннейшие чувства. Вообразите же, что такое любовь в назначенный час!

Лишь творцу всего сущего дозволено чередовать восход и закат, утро и вечер на вечно прекрасной и вечной новой земле, из смертных же никто не вправе играть роль солнца, какими бы гиперболами ни убеждал нас в обратном Жан Батист Руссо[264].

Из этих предварительных замечаний следует, что пребывать под балдахином кровати вдвоем противно природе;

что спящий человек почти всегда смешон;

и что, наконец, неотлучное пребывание рядом с женой грозит мужьям неминуемыми опасностями.

Итак, попытаемся согласить наши обычаи с законами природы и устроить так, чтобы кровать служила супругу верой и правдой и охраняла его от невзгод.

§ 1. Две кровати в одном алькове

Если блистательнейший, стройнейший и умнейший из мужей хочет пасть жертвой Минотавра на исходе первого года супружеской жизни, он непременно добьется своего, если дерзнет поставить под сладострастным сводом одного алькова две кровати.

Приговор вынесен; вот его обоснование:

Первый муж, вздумавший поставить две кровати в одном алькове, был, вероятно, акушер, который, зная за собой привычку метаться во сне, решил предохранить дитя, вынашиваемое его супругой, от ударов ногами, которые, чего доброго, мог бы ему нанести.

Нет, скорее, это был какой-нибудь супруг из числа обреченных, не доверявший ни своему звучному катару, ни самому себе.

А может, это был юноша, который, опасаясь собственных нежных порывов, то отодвигался от чаровницы-жены так далеко, что рисковал свалиться на пол, то придвигался так близко, что в который раз смущал ее покой?

Нет, роковая идея, должно быть, осенила особу вроде госпожи де Ментенон, во всем полагавшуюся на своего духовника, или, напротив, честолюбивую особу, желавшую прибрать к рукам пылкого супруга?.. Или же, еще вероятнее, красотку Помпадур, ставшую жертвой той парижской немощи, которой господин де Морепа[265] посвятил забавное четверостишие, стоившее ему самому долгого изгнания, а царствованию Людовика XVI — череды несчастий: «Ирида, вы так хороши, И держитесь всегда так смело; Кругом вы сеете цветы; Увы, цветочки эти… белы». В конце концов, автором нововведения мог явиться и философ, опасавшийся разочарования, которое может вызвать у его жены вид спящего мужчины. В особенности такого, который спит, завернувшись в одеяло и без ночного колпака.

Кто бы ты ни был, неведомый творец иезуитской методы, привет тебе от дьявола, твоего собрата!.. Ты — причина многих бедствий. Изобретение твое страдает изъянами, отличающими все полумеры; оно бесполезно и причиняет обеим сторонам неудобства, не принося никаких выгод.

Неужели человек девятнадцатого столетия, наделенный высшим умом и сверхъестественной мощью, истощивший запасы своего гения в попытках изменить механизм собственного бытия, обожествивший свои потребности, дабы избавиться от необходимости их презирать, испрашивающий ароматы, чудотворную силу и тайное могущество у китайских трав, египетских бобов и мексиканских зерен[266], научившийся оттачивать хрусталь, чеканить серебро и расписывать глину, одним словом, пользоваться услугами всех искусств для того, чтобы изукрасить столовые приборы, — неужели этот царь, скрывший свое несовершенство в складках муслина, в блеске брильянтов и сверкании рубинов, кутающийся в льняные и хлопковые ткани, в пестрые шелка и узорные кружева, — неужели он, владеющий всеми этими сокровищами, падет так низко, что установит в своей спальне две кровати?.. К чему выставлять напоказ нашу жизнь, ее обманы и поэзию? К чему сочинять законы, религии и моральные предписания, если выдумка обойщика (а обычай ставить кровати рядом выдумал, возможно, именно обойщик) отнимает у нашей любви все иллюзии, разлучает ее с величественной свитой и оставляет ей лишь самые уродливые и отвратительные черты? — ведь ничего иного тому, кто поставил две кровати в одном алькове, ожидать не приходится.

LXIII. Казаться величественным или казаться смешным — вот выбор, перед которым ставит нас желание.

Разделенная любовь величественна, но уложите жену в одну кровать, а сами улягтесь на другую, стоящую рядом, и любовь ваша покажется вам смешной. Плодом этой полуразлуки становятся две равно нелепые ситуации, чреватые, как мы сейчас убедимся, множеством несчастий.

Рассмотрим первую из этих ситуаций. Около полуночи молодая женщина, зевая, накручивает волосы на папильотки. Мне неведомо, проистекает ли ее меланхолия из мигрени, сверлящей ее правый или левый висок, или же ею овладел один из тех приступов хандры, которые заставляют нас видеть весь мир в черном свете; как бы там ни было, она причесывается на ночь так небрежно, поднимает ногу, чтобы снять подвязку, так томно, что кажется очевидным: если ей тотчас не позволят забыться сном, у нее останется лишь один выход — утопиться. В этот миг она пребывает бог знает как далеко на севере, в Гренландии или на острове Шпицберген. Беззаботная и холодная, она укладывается в постель, размышляя, быть может, вослед госпоже Готье Шенди[267], о том, что завтра будет тяжелый день, что муж возвращается домой очень поздно, что во взбитых белках недоставало сахара и что она задолжала портнихе больше пятисот франков; одним словом, она думает обо всем, о чем может думать женщина, умирающая от скуки. Тем временем в спальню вваливается толстяк-муж; после делового свидания он выпил пуншу и ему теперь море по колено. Он стаскивает сапоги, швыряет фрак на кресла, оставляет носки на козетке, а сапожный крючок — на ковре перед камином; покрыв голову красным мадрасовым платком и даже не дав себе труда спрятать его уголки, он бросает жене несколько односложных фраз, несколько супружеских нежностей, которыми подчас и ограничивается вся беседа мужа и жены в те сумеречные часы, когда наш дремлющий разум покидает нас на произвол судьбы. «Ты уже легла?.. Дьявольщина, как нынче холодно!.. Ты все молчишь, мой ангел!.. Да ты уже под одеялом!.. Притворщица! Делаешь вид, что спишь!..» Реплики эти перемежаются зевками, и наконец, после множества мелких происшествий, зависящих от привычек данной супружеской пары и сообщающих некоторое разнообразие этой вечерней увертюре, мой герой опускается на свое ложе, которое под тяжестью его тела громко скрипит. Он закрывает глаза, и воображение немедленно принимается рисовать ему те соблазнительные мордашки, стройные ножки и пленительные силуэты, что попадались ему на глаза в течение дня. Желание овладевает им… Он обращает взор на жену. Он видит прелестное личико в ореоле тончайших кружев; испепеляя взглядом вышитый чепчик, он различает, кажется, блеск глаз жены; наконец, тонкое одеяло не в силах скрыть от него ее божественных форм… «Душечка моя?..» — «Но, друг мой, я сплю…» Как пристать к этой Лапонии[268]? Пускай вы молоды, хороши собой, умны, пленительны. Но разве все эти достоинства способны помочь вам одолеть пролив, отделяющий Гренландию от Италии? Расстояние между раем и адом не так велико, как та полоска, что разделяет ваши кровати; все дело в том, что вы пылаете страстью, а жена ваша холодна как лед. Казалось бы, перейти из одной кровати в другую — дело техники, однако мужа, увенчанного мадрасовым платком, этот переход ставит в самое невыгодное положение. Влюбленным все — опасность, недостаток времени, несчастное стечение обстоятельств — идет на пользу, ибо любовь набрасывает на все, даже на дымящиеся развалины взятого приступом города, пурпурно-золотистый плащ; супругам же в отсутствие любви развалины мерещатся даже на самых великолепных коврах, даже под самыми пленительными шелками. Пусть даже вы перелетите к жене в один миг — за это время ДОЛГ, сие божество брака, успеет предстать перед нею во всей своей неприглядности.

Ах! как несносен должен казаться женщине, скованной льдом, мужчина, которого желание заставляет то метать громы и молнии, то рассыпаться в любезностях, то дерзить, то молить, то язвить, словно эпиграмма, то льстить, словно мадригал, — одним словом, более или менее талантливо разыгрывать сцену из «Спасенной Венеции»[269] Отвея, где сенатор Антонио твердит на сотни ладов у ног Аквилины: «Аквилина, Квилина, Лина, Лина, Накви, Акви, Наки!» — и, притворяясь верным псом, получает в награду одни лишь удары хлыста. Чем больше пылкости выказывает мужчина в подобной ситуации, тем более смешным кажется он всякой женщине, даже собственной жене. Если он приказывает, он вызывает отвращение, если он злоупотребляет своей властью, он становится добычей Минотавра. Вспомните кое-какие из афоризмов Брачного катехизиса, и вы без труда поймете, что в рассматриваемом случае вы попираете его самые священные заповеди. Уступит ли жена мужу, которого обыкновение ставить две кровати в одном алькове побуждает действовать грубо и откровенно, оттолкнет ли его, в любом случае при подобном устройстве спальни целомудреннейшая из жен и умнейший из мужей не могут не грешить бесстыдством.

Описанная нами сцена, разыгрывающаяся на тысячу ладов и вырастающая из тысячи случайностей, скорее забавна, но события могут пойти и по другому пути, куда менее веселому и куда более страшному.

Однажды вечером я обсуждал сии важные материи с покойным графом де Носе, о котором уже имел удовольствие рассказывать; услышав наш разговор, высокий седовласый старец, близкий друг графа, — имени его я не назову, ибо он еще здравствует, — взглянул на нас с довольно меланхолическим видом. Мы догадались, что он хочет рассказать нам какую-то скандальную историю, и бросили на него взор, подобный тому, какой стенографист «Монитёра»[270] бросает на министра, готовящегося произнести импровизированную речь, текст которой ему, стенографисту, был сообщен заранее. Наш собеседник был старый маркиз-эмигрант, у которого революция отняла состояние, жену и детей. Поскольку маркиза по праву слыла одной из самых непоследовательных женщин своего времени, супругу ее было не занимать наблюдений над женской природой. Дожив до преклонных лет, он смотрел на мир из глубины могилы и говорил о себе таким же тоном, каким говорил бы о Марке Антонии или Клеопатре.

— Мой юный друг, — обратился маркиз ко мне, ибо в нашем разговоре с графом де Носе моя реплика прозвучала последней, — ваши рассуждения напомнили мне вечер, когда один из моих друзей по собственной вине утратил уважение своей жены. А между тем в старые времена женщина мстила за оскорбление с чудесной быстротой, ибо желающие помочь ей в этом не переводились. Супруги, о которых я веду речь, спали как раз в двух раздельных, но стоящих под сводом одного алькова кроватях. Они возвратились с великолепного бала, устроенного графом де Мерси[271], посланником австрийского императора.

Супруг проиграл весьма значительную сумму и был невесел. Назавтра ему предстояло уплатить шесть тысяч экю!.. А ты ведь помнишь, Носе: иной раз вся наличность десяти мушкетеров не составила бы и сотни экю! Юная же супруга, как это нередко бывает в подобных случаях, была, напротив, обескураживающе весела. «Позаботьтесь о ночном туалете господина маркиза», — приказала она слуге. Меж тем горничная стала готовить ко сну ее самое. Однако даже эти довольно неожиданные речи не вывели мужа из оцепенения. Тогда госпожа маркиза принялась без зазрения совести кокетничать с собственным супругом. «Понравился вам нынче мой наряд?» — спросила она. «Как всегда», — отвечал маркиз, продолжая мерить шагами комнату. «Какой вы мрачный!.. Скажите хоть словечко, таинственный незнакомец!..» — потребовала она, встав прямо перед ним в самой соблазнительной позе. Впрочем, вы себе и представить не можете, что за чаровница была эта маркиза; лишь тот, кому довелось ее видеть, понял бы меня вполне. Ну, ты-то, Носе, знал ее как нельзя лучше!.. — добавил он с довольно язвительной усмешкой.

— Увы, — продолжал наш собеседник, — как ни пленяла маркиза своего незадачливого супруга, все ее прелести и уловки не смогли отвлечь этого глупца от мысли о шести тысячах экю, и бедняжке пришлось улечься в постель одной. Но женщины горазды выдумывать всякие хитрости: поэтому в тот самый миг, когда маркиз уже собирался залезть под одеяло, маркиза вскрикнула: «Ах, как мне холодно!» — «И мне тоже! — согласился маркиз. — Да отчего же слуги не согревают нам постели?..» Я тотчас позвонил…

Граф де Носе не смог сдержать смеха, и старый маркиз растерянно замолчал.

Не угадать, чего желает женщина, спать без просыпу, когда у нее сна нет ни в одном глазу, быть холодным, как лед, когда она пылает, как тропическое солнце, — вот меньшее из неудобств, какие причиняет супругам обычай спать в двух стоящих рядом кроватях. На что только не отважится страстная женщина, когда удостоверится, что супруга пушками не разбудишь?..

Вот итальянский анекдот, свидетельствующий о том, до чего может дойти женская хитрость; я обязан этим анекдотом Бейлю[272], чей сухой и саркастический ум сообщил рассказу бесконечное очарование.

Лудовико и графиня Пернетти живут в собственных дворцах на разных концах Милана. В полночь, рискуя жизнью, решившись пойти на все, лишь бы хоть на миг увидеть обожаемое лицо, Лудовико чудом проникает во дворец возлюбленной. Он добирается до ее спальни. Элиза Пернетти, также, должно быть, мечтавшая о свидании, слышит шаги возлюбленного и узнает их. Сквозь стены прозревает она его пылающее любовью лицо. Она поднимается с брачного ложа. Легкая как тень, она летит к двери и, впившись глазами в Лудовико, хватает его за руку, подает ему знак, влечет за собой. «Да ведь он убьет тебя!..» — шепчет Лудовико графине. «Может быть».

Впрочем, не о том речь. Положим, что все мужья спят чрезвычайно чутко. Положим, что они не храпят во сне и всегда умеют отгадать, в каких широтах пребывают в данную минуту их супруги! Положим даже, что все остальные возражения, выдвинутые нами против обыкновения ставить две кровати в одном алькове, ничего не стоят. Что ж! приведем наш последний довод — его опровергнуть не удастся.

Мы уже сказали, что для мужа супружеское ложе становится одним из средств обороны. Лишь ночью в постели он может проверить, разгорается любовь к нему жены или гаснет. Постель — барометр брака. Из третьей части нашей книги, где речь пойдет о гражданской войне, вы узнаете, какие неоценимые услуги оказывает нам постель и сколько секретов женщины невольно выдают нам ночами.

Итак, ни в коем случае не обольщайтесь мнимой безопасностью обычая ставить две кровати в одном алькове.

Обычай этот — самая глупая, самая коварная и самая опасная вещь в мире. Позор и анафема тому, кто его изобрел!

Впрочем, насколько гибельна привычка спать в двух стоящих рядом кроватях для молодых супругов, настолько полезна и прилична она для супругов, проживших вместе два десятка лет. Если оба, и муж, и жена, страдают катарами, им куда удобнее выводить свои дуэты, почивая порознь. Быть может, иной раз стон, вырвавшийся из уст мужа или жены под действием злой подагры или ревматизма, а то и просьба угостить понюшкой табаку, подарит пожилой чете ночь, посвященную прилежным попыткам вспомнить зарю их любви, — попыткам, которые могут принести прекрасные плоды, если только любовников не замучает кашель.

Мы не сочли нужным упоминать исключительные случаи, когда мужу не остается ничего другого, кроме как улечься спать на отдельной кровати. Несчастье может стрястись с каждым. Впрочем, Бонапарт полагал, что если супруги хоть однажды смешали воедино души и пот[273] (он выразился именно так), ничто, даже болезнь, не должно уже их разлучать. Предмет этот чересчур деликатен, чтобы мы дерзнули диктовать здесь свои законы.

Найдутся и такие узколобые упрямцы, которые не согласятся с нами и приведут в пример патриархальные семьи, чье эротическое законодательство неколебимо стоит за альковы с двумя раздельными кроватями, в каковых усматривают источник благоденствия, переходящий по наследству от отца к сыну. В ответ автор может сказать лишь одно: ему известно немало почтенных людей, проводящих время в созерцании игры на бильярде.

Итак, все здравомыслящие люди должны принять к сведению, что привычка спать в двух стоящих рядом кроватях никуда не годится, и приговор этот обжалованию не подлежит; засим перейдем к следующему способу устраивать брачное ложе.

§ 2. Раздельные спальни

В каждой из европейских стран наберется от силы сотня мужей, которые так досконально изучили науку брака или, если угодно, науку жизни, что способны завести себе отдельную спальню.

Осуществить эту систему на практике — вот высшее проявление умственной и мужской силы.

Если супруги ночуют в отдельных спальнях, значит, они либо развелись, либо нашли свое счастье. Они либо ненавидят, либо обожают друг друга.

Мы не станем здесь распространяться о замечательных подробностях этой теории, цель которой — сообщить постоянству и верности прелесть и доступность. Мы прибегаем к умолчанию не из беспомощности, но из почтения. Довольно будет, если мы скажем, что с помощью одной лишь этой системы супружеская пара может осуществить мечту многих прекрасных душ: посвященные нас поймут.

Что же до непосвященных, то автор вскоре покончит с их расспросами, разъяснив им, что мужчина, устраивающий в своем доме раздельные спальни, печется об одном — о счастье своей избранницы. Кто же из профанов согласится лишить общество возможности наслаждаться многочисленными талантами, обладателем которых он себя мнит, и ради кого? ради женщины!.. А между тем даровать счастье спутнице жизни — прекраснейший из подвигов, какими человек может похвастать в долине Иосафатовой[274]: ведь, согласно Писанию, Ева не была счастлива в земном раю. Она возжелала отведать запретный плод — этот вечный символ супружеской измены.

Мы охотно развили бы эту блестящую теорию, но не сделаем этого по одной весьма уважительной причине. В данном сочинении ей не место. Мы рассматриваем жизнь супружеской пары в тот период, когда жена готовится принести мужа в жертву Минотавру; муж, который в этой ситуации рискнет улечься спать вдали от жены, сам навлечет на себя несчастье; жалеть о нем не стоит.

Итак, подведем итог.

Не все мужчины чувствуют в себе довольно сил, чтобы ночевать в отдельной спальне; напротив, все мужчины могут с большим или меньшим успехом справиться с трудностями, которыми грозит им обыкновение спать в одной постели.

Значит, нам необходимо исследовать эти трудности, которые поверхностные умы могут выставить в качестве аргументов против этого последнего обыкновения, которое, как нетрудно заметить, кажется нам предпочтительным.

Пусть, однако, параграф, посвященный раздельным спальням, — параграф поневоле краткий, который многие супружеские пары дополнят самостоятельно, — послужит пьедесталом величественной фигуре Ликурга, древнего законодателя, которому греки обязаны самыми глубокими мыслями о браке[275]. Да сумеют грядущие поколения постичь смысл его системы! И если современные люди чересчур вялы для того, чтобы воплотить ее в жизнь, пусть они хотя бы впитают могучий дух этого превосходного законодательства.

§ 3. Одна общая постель

Однажды декабрьской ночью великий Фридрих[276], взглянув на небо, усыпанное звездами, чей яркий и чистый свет предвещал суровый мороз, воскликнул: «Нынешняя погодка принесет Пруссии немало солдат!..»

Эта фраза короля указывает на главное неудобство, каким чреват обычай спать в одной постели. Наполеону и Фридриху пристало уважать женщину в зависимости от числа ее детей, но мужчина, созданный, чтобы быть супругом, должен следовать предписаниям Размышления XIII и видеть в зачатии ребенка не что иное, как способ обороны, которым следует распоряжаться с умом.

Прояснить смысл этого замечания можно, лишь проникнув в тайны, которые муза Физиологии разгадывать стыдится. Она дала себе зарок входить в супружескую спальню лишь в те часы, когда спальня эта пуста; что же до любовных забав, их вид покрывает щеки нашей недотроги краской стыда.

Поскольку муза именно в этом месте книги зарумянилась, как юная дева, и поднесла белые руки к глазам, чтобы даже сквозь свои тонкие пальцы не видеть того, что творится кругом, она не упустит случая и в припадке стыдливости выбранит наши нравы.

В Англии супружеская спальня — место священное. Доступ туда открыт только самим супругам; говорят даже, что не одна леди стелет постель собственноручно. Отчего же должно было случиться так, что из всех заморских маний мы презрели именно ту, что исполнена прелести и тайны, которые могли бы прийтись по вкусу всем чувствительным душам на континенте. Женщины деликатные осуждают бесстыдство, с каким французы допускают посторонних в святилище брака. Что же до нас, если мы выступили непримиримыми противниками женщин, выставляющих напоказ свою беременность, то наше мнение на сей счет угадать нетрудно. Если мы хотим, чтобы холостяки уважали брак, женатым мужчинам следует уважать чувства мужчин неженатых и не распалять их понапрасну.

Надо признать, что мужчина, всякую ночь укладывающийся в одну постель с женой, может показаться самым дерзким фатом.

Найдется немало мужей, которые спросят, как осмеливается человек, притязающий усовершенствовать брачные установления, предписывать супругу образ жизни, который неминуемо погубил бы любовника.

Тем не менее доктор брачных наук и искусств настаивает на своем.

Во-первых, если только муж не решится вообще никогда не ночевать дома, ничего другого ему не остается, ибо об опасностях, которыми чреваты две другие системы, мы уже предупредили. Итак, нам предстоит доказать, что описываемый способ сулит супружеской паре, подошедшей к порогу, за которым ее ждет Минотавр, больше выгод и меньше невыгод, чем два предыдущих.

Из наших замечаний касательно двух кроватей, стоящих в одном алькове, мужья могли извлечь вывод, что они, так сказать, обязаны всегда быть пылки ровно в той же степени, что и их гармонически организованные жены: меж тем это совершенное равенство ощущений, как нам кажется, достигается довольно естественным образом под белым льняным покровом — преимущество нешуточное.

В самом деле, если вы с женой спите рядом и ваши головы покоятся на одной подушке, вы без труда можете во всякое время выяснить, насколько сильно пылает ваша благоверная любовной страстью.

Человек (мы имеем в виду человека как вид) движется по жизни с готовым удостоверением личности, ясно и безошибочно оповещающим о степени его чувственности. Этот таинственный гинометр[277] — не что иное, как человеческая ладонь. Из всех наших органов рука первой выдает наши чувственные склонности. Хирология — пятый труд, сочинение которого я завещаю потомкам, ибо теперь коснусь лишь тех сторон этой науки, что имеют самое непосредственное отношение к предмету моего разговора.

Рука — главный орган осязания. Осязание же — чувство, способное с наибольшим успехом заменить все другие чувства, которые, со своей стороны, осязания заменить не способны. Поскольку все, что человеку случалось до сего дня задумать, приводили в исполнение только человеческие руки, руку можно назвать воплощенным действием. Всю нашу силу мы вкладываем в движения рук; примечательно, что у людей могучего ума, призванных к великим свершениям, почти всегда красивые руки. Иисус Христос творил чудеса наложением рук. Рука — источник жизни, средоточие волшебной мощи; неудивительно, что ей мы обязаны половиною любовных наслаждений. Врачу она выдает все тайны нашего организма. Ни одна часть нашего тела не испускает в пространство больше нервных флюидов или неведомой субстанции, которую, за неимением иного термина, следует называть волей. По глазам возможно прочесть состояние души, рука же выдает разом и тайны тела, и тайны мысли. С годами мы научаем молчанию наши глаза, губы, брови и чело, но рука не умеет таиться и превосходит в красноречии самое выразительное из лиц. Изменения ее температуры столь ничтожны, что ускользают от внимания людей ненаблюдательных, но тому, кто изучил анатомию чувств и вещей, уловить эти перепады нетрудно. Рука знает тысячу разных состояний, она может быть сухой, влажной, горячей, ледяной, нежной, шершавой, лоснящейся. Она трепещет, увлажняется, твердеет, смягчается. Наконец, она непостижимым образом становится, можно сказать, воплощением мысли. Горе скульптору или художнику, вознамерившемуся передать изменчивое и таинственное переплетение ее линий. Протянуть человеку руку — значит спасти его. Рука служит залогом всех наших чувств. Испокон веков колдуньи стремились прочесть нашу судьбу по линиям руки, и имели на то веские причины: ведь линии руки и в самом деле соответствуют основаниям жизни и характера человека. Если женщина говорит, что мужчине недостает такта[278], этот приговор обжалованию не подлежит. Наконец, недаром говорят: рука правосудия, рука Господня, а восхищаясь проворством и дерзостью, недаром толкуют о ловкости рук.

Научиться определять чувства женщины по переменам в температуре ее руки, почти всегда выдающей самые сокровенные женские думы, — дело более верное и менее неблагодарное, нежели постижение премудростей физиогномики.

Овладев тайнами женской руки, вы обретете огромное могущество и обзаведетесь путеводной нитью, которая поможет вам разобраться в лабиринтах самых непроницаемых сердец. Вы убережете вашу совместную жизнь от множества ошибок и обогатите ее множеством сокровищ.

Пойдем дальше: неужели вы искренне полагаете, что мужчина, ежевечерне укладывающийся в одну постель с женой, обязан быть Геркулесом?.. Ерунда! Опытный муж лучше умеет выходить из этого положения, чем умела госпожа де Ментенон заменять кушанье[279] увлекательным рассказом!

Бюффон и некоторые другие физиологи утверждают, что желание истощает наши органы куда сильнее, чем самое острое наслаждение. В самом деле, разве не является желание своего рода созерцательным обладанием? Не относится ли оно к реальному действию так же, как проявления нашей умственной жизни во сне относятся к событиям нашей материальной жизни? Разве внутреннее напряжение, необходимое для этого энергического поятия вещей, не больше того напряжения, какое вызывает в нас внешний мир? Если правда, что жесты наши суть воплощение деяний, уже совершенных мысленно, трудно ли догадаться, сколько жизненных флюидов потребляют регулярно посещающие нас желания? А разве страсти, представляющие собою не что иное, как сумму желаний, не метят честолюбцев или игроков и не изнашивают их тела с поразительной быстротой?

Следственно, замечания наши скрывают в себе зачатки таинственной системы, равно покровительствуемой тенями Платона и Эпикура[280]; мы предоставляем вам самостоятельно проникнуть в ее суть, собственноручно приподнять завесу, подобную той, что окутывала статуи египетских богов.

Но самая грубая ошибка, какую могут допустить мужчины, — полагать, будто любви посвящены в нашей жизни лишь те редкие мгновения, которые, согласно великолепному сравнению Боссюэ[281], подобны гвоздям, вбитым в стену на большом расстоянии один от другого; с первого взгляда кажется, что их очень много; однако соберите их вместе, и вы получите крохотную кучку, которую без труда уместите на ладони.

Любовь состоит преимущественно из разговоров. Если что и неистощимо в любовнике, так это доброта, обаяние и деликатность. Все чувствовать, все угадывать, все предусматривать; упрекать, не греша грубостью; дарить подарки, не кичась собственной щедростью; удваивать ценность поступка затейливыми выдумками; льстить не словами, а делами; завоевывать не силой, но уговорами; покорять, не принуждая, ласкать взглядом и даже звуком голоса; никогда и ничем не смущать; забавлять, не преступая приличий; ублажать сердце и веселить душу… — вот что нужно женщинам; они отдадут все радости Мессалины[282] за счастье жить с существом, щедрым на душевные ласки, до которых они столь охочи и которые, не стоя мужчинам ни малейшего труда, требуют от них разве что толику внимания.

В этих строках содержатся едва ли не все тайны супружеского ложа. Найдутся, быть может, шутники, которые примут наше пространное описание учтивого обхождения за определение любви, хотя по сути дела мы всего-навсего посоветовали вам обращаться с женой не хуже, чем с министром, от которого зависит ваше назначение на милую вашему сердцу должность.

Я уже слышу, как тысячи голосов вопиют, что в этой книге мы чаще принимаем сторону женщин, нежели сторону мужчин;

что большинство женщин недостойны столь трогательной предупредительности и не замедлят ею злоупотребить;

что есть женщины, созданные для распутства, и они не преминут счесть столь изысканные манеры надувательством;

что женщины тщеславны до мозга костей и думают только о тряпках;

что иной раз ими овладевает упрямство поистине необъяснимое;

что подчас обходительность злит их;

что они глупы, ничего не понимают, ничего не стоят и проч.

На все эти вопли мы ответим здесь только одной фразой; отделенная от остального текста пробелами, она, пожалуй, если воспользоваться выражением Бомарше[283], сойдет за мысль.

LXIV. Замужняя женщина ведет себя с мужем так, как муж ее приучил.

Пользоваться услугами верного посредника, который способен посвятить вас в сокровеннейшие мысли жены, заставлять ее невольно выдавать секреты и тайны, поддерживать в себе любовную страсть того же накала, что горит в ее душе и теле, не расставаться с нею, слышать, покоен ли ее сон, избегать недоразумений, которые погубили столько браков, — вот выгоды, какие получает мужчина, спящий в одной постели с женой; разве не свидетельствуют они о преимуществе общей постели над двумя другими способами устройства супружеской спальни?

Впрочем, поскольку за все надо платить, способ этот требует от вас умения сохранять изящество даже во сне, выглядеть достойно даже в ночном колпаке, быть учтивым, спать чутко, не слишком громко кашлять и подражать современным авторам, у которых предисловия длиннее книг.

 

[251]Буль Андре Шарль (1642—1732) — французский краснодеревщик.

[252]Принцесса Пфальцская — Елизавета Шарлотта Баварская (1652—1722), вторая жена Филиппа Орлеанского (1640—1701), брата Людовика XIV, мать Филиппа Орлеанского (1674—1723), регента Франции в 1715—1723 гг. В издание 1788 г., на которое Бальзак ссылается ниже, вошли письма 1715—1720 годов.

[253]…таких ученых, как… — Бальзак перечисляет естествоиспытателей XVIII — нач. XIX вв., занимавшихся изучением микроскопических живых организмов и, в частности, проблемами оплодотворения и зарождения живых существ.

[254]…наши жизненные духи… — Реминисценция из Стерна: «…все вы, полагаю, слышали о жизненных духах, о том, как они передаются от отца к сыну. <...> Так вот, поверьте моему слову, девять десятых умных вещей и глупостей, которые творятся человеком, девять десятых его успехов и неудач на этом свете зависят от движений и деятельности названных духов, от разнообразных путей и направлений, по которым вы их посылаете…» (Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. Сентиментальное путешествие. М., 1986. С. 26).

[255]…опубликованы в двадцати томах… — Бальзак имеет в виду французскую книгу «Английские разводы, или Процессы по обвинению в супружеской измене…», вышедшую в Париже в 1821—1822 гг. — впрочем, не в двадцати, а всего в трех томах. Здесь описаны бракоразводные процессы всех названных особ, за исключением «покойной королевы» — Каролины Брауншвейгской (1768—1821), жены английского короля Георга IV, которая жила отдельно от мужа и вернулась в Англию с материка, только когда ее супруг, в пору их свадьбы наследник престола, получил корону и у нее появился шанс стать королевой; Георг IV возбудил против нее бракоразводный процесс, который проиграл, но фактически остался с женой в разводе. Во всех прочих перечисленных Бальзаком случаях жен-изменниц выдал скрип кровати.

[256]…предметом насмешек лорда Байрона… — Имеется в виду «Сообщество по устранению зла» — пародия на филантропическое «Сообщество по борьбе с пороком», включенная Байроном в 12-ю песнь «Дон Жуана».

[257]…приходящегося двоюродным братом прославленному капитану Клаттербаку. — Это означает просто-напросто, что такого эсквайра не существует; отставной капитан Клаттербак был вымышленный житель шотландской деревни с говорящим названием «Нигде». Вальтер Скотт, придумавший этого капитана, поместил его письмо к автору перед своим романом «Монастырь» (1820, фр. пер. 1820); капитан высказывает тривиальные литературные суждения, а Скотт их опровергает. Бальзак был большим поклонником остроумных скоттовских предисловий.

[258]Преюдициальный вопрос — правовой вопрос, без предварительного решения которого не может быть разрешено в суде данное дело.

[259]…столько же оснований быть россинистом, сколько и прочнистом… — Иначе говоря, столько же оснований предпочитать шаткие кровати, издающие разнообразные «музыкальные» звуки, сколько и кровати прочные и «безмолвные»; слово «россинист» намекает одновременно на полемику во французском обществе вокруг опер знаменитого итальянского композитора Джоакино Россини (1792—1868); в 1829 г. состоялась премьера его «серьезной» оперы «Вильгельм Телль», вызвавшая неоднозначную реакцию.

[260]Герен Пьер Нарсис (1774—1833) — французский художник; картина, о которой идет речь, была выставлена в парижском Салоне в 1817 г.

[261]…прославленного в строфах Руссо… — Имеется в виду поэт Жан Батист Руссо (1671—1741), в своих одах изображавший безупречных героев; впрочем, «строф», специально посвященных «супругу», у Руссо нет, видимо, отсылка Бальзака ошибочна.

[262]…сквозь роговые ворота?.. —
Создано двое ворот для вступления снам бестелеснымВ мир наш: одни роговые, другие из кости слоновой;Сны, приходящие к нам воротами из кости слоновой,Лживы, несбыточны, верить никто из людей им не должен;Те же, которые в мир роговыми воротами входят,Верны; сбываются все приносимые ими виденья.Одиссея, XIX, 562—567; пер. В. А. Жуковского.Бальзак, скорее всего, заимствовал этот образ не непосредственно у Гомера, а у своего любимца Шамфора, писавшего: «Есть прелестная аллегория: она изображает правдивые сны выходящими из роговых ворот, а сны лживые, иначе говоря, приятные иллюзии — из ворот слоновой кости» (Максимы и мысли, № 572).

[263]…к XXV аксиоме Брачного катехизиса… — Имеется в виду афоризм L (по сквозной нумерации афоризмов, принятой Бальзаком для «Физиологии брака»).

[264]…ни убеждал нас в обратном Жан Батист Руссо. — Имеются в виду строки не самого Жана Батиста Руссо, но другого французского поэта, Ж.-Ж.-Н. Лефрана де Помпиньяна, который в «Оде на смерть Ж.-Б. Руссо» сравнил покойного поэта с небесным светилом, которое продолжает свой путь по небу, несмотря на вопли невежественных дикарей.

[265]Морепа Жан Фредерик Филипс, граф де (1701—1781) — морской министр в царствование Людовика XV, проводивший полезные для страны реформы и отставленный в 1749 г. по подозрению в авторстве эпиграммы на фаворитку короля маркизу де Помпадур (наст, имя и фам. Жанна Антуанетта Пуассон; 1721—1764), заболевшую дурной болезнью. В 1774 г., взойдя на престол, Людовик XVI вернул Морепа ко двору, где тот, однако, не сумел удержаться из-за направленных против него интриг. Бальзак считает, что, останься Морепа на своем посту, король действовал бы более разумно и не довел бы страну до революции.

[266]…китайских трав, египетских бобов и мексиканских зерен… — Имеются в виду напитки, подробно описанные в «Рассуждении о современных возбуждающих средствах»: чай, кофе и шоколад.

[267]…вослед госпоже Готье Шенди… — Имеется в виду мать Тристрама, заглавного героя романа Стерна, которая, как известно, смутила «жизненных духов» зачинаемого Тристрама, ибо в самый неподходящий момент спросила у своего супруга, не забыл ли он завести часы… (Жизнь и мнения Тристрама Шенди… Т. I, гл. I).

[268]Лапония — часть Северной Европы, покрывающая север Норвегии, Швеции, Финляндии и России.

[269]«Спасенная Венеция» (1682) — трагедия английского драматурга Томаса Отвея (1652—1685).

[270]«Монитёр» — правительственная газета, где публиковались официальные сообщения и документы.

[271]Мерси-Аржанто Франциск фон (1727—1794) — австрийский посол в Париже в 1780—1790 гг.

[272]…я обязан этим анекдотом Бейлю… — До 1846 г. в этом месте имя автора «анекдота» отсутствовало; «Бейля» Бальзак вставил лишь в издание Фюрна — очевидно, памятуя о том большом месте, которое занимала в творчестве Стендаля (наст, имя и фам. — Анри Бейль) Италия; на самом же деле подобный анекдот в творчестве Стендаля не обнаружен, хотя колорит его действительно вполне «бейлевский».

[273]…смешали воедино души и пот… — Бальзак цитирует Наполеона по книге графа Антуана Клера Тибодо (1765—1854) «Записки о Консульстве».

[274]Долина Иосафатова — согласно Ветхому Завету, место воскресения мертвых и суда над ними (Иоиль, 3, 2).

[275]…Ликурга… которому греки обязаны самыми глубокими мыслями о браке… — Согласно наставлениям Ликурга, «пробыв с невестою недолгое время, жених скромно удалялся, чтобы по обыкновению лечь спать вместе с прочими юношами. И впредь он поступал не иначе, проводя день и отдыхая среди сверстников, а к молодой жене наведываясь тайно, с опаскою, как бы кто-нибудь в доме его не увидел. Со своей стороны и женщина прилагала усилия к тому, чтобы они могли сходиться, улучив минуту, никем не замеченные. Так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете. Такая связь была не только упражнением в воздержанности и здравомыслии — тело благодаря ей всегда испытывало готовность к соитию, страсть оставалась новой и свежей, не пресыщенной и не ослабленной беспрепятственными встречами; молодые люди всякий раз оставляли друг в друге какую-то искру вожделения» (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Ликург, XV).

[276]Великий Фридрих — Фридрих II (1712—1786) — прусский император с 1740 г.

[277]Гинометр — неологизм Бальзака (от греч. «гине» — женщина).

[278]Такт (tact) — по-французски не только «деликатность», но еще и «осязание».

[279]…чем умела госпожа де Ментенон заменять кушанье… — Имеется в виду аскетический образ жизни, к которому г-жа де Ментенон приучала в конце жизни Людовика XIV.

[280]…покровительствуемой тенями Платона и Эпикура… — то есть системы, позволяющей сочетать любовь платоническую, духовную, с эпикурейской, плотской.

[281]…согласно великолепному сравнению Боссюэ… — Бальзак цитирует проповедь теолога и прелата Жака Бениня Боссюэ (1627—1704) «О краткости жизни».

[282]Мессалина (ум. 48) — римская императрица, жена императора Клавдия, знаменитая своим распутством.

[283]…если воспользоваться выражением Бомарше… — По-видимому, парафраза монолога Фигаро из «Женитьбы Фигаро» (д. III, явл. 5).

Оглавление