Размышление XXIV. Основы стратегии

Эрцгерцог Карл[311] сочинил превосходный трактат о военном искусстве под названием «Основы стратегии применительно к кампаниям 1796 года». Основы эти, на наш взгляд, имеют нечто общее с поэтиками, выдуманными для уже готовых поэм. Нынче мы сделались куда сильнее: мы творим правила для сочинений и сочинения для правил. Но разве смогли старинные основы военного искусства устоять перед неистовым гением Наполеона? Сегодня вы сводите в систему те уроки, которые преподал миру великий полководец, благодаря новой тактике восторжествовавший над предшественником, — но разве можете вы быть уверены, что и этого нового триумфатора не разгромит грядущий Наполеон? Книгам, посвященным военному искусству, суждена, за редкими исключениями, та же участь, что и старинным трудам по химии или физике. Здесь все меняется с переменой эпохи и страны.

Сказанное касается и нашей книги.

До тех пор, пока мы имели дело с женщиной бездеятельной, погруженной в дремоту, не было ничего легче, чем сплетать для нее сеть и держать ее в неволе; но стоит ей очнуться и начать борьбу, как положение запутывается и усложняется. Пожелай муж ухватиться за основания предшествующей системы и заманить жену в тенета, которые раскинула перед нею наша вторая часть, он уподобился бы Вурмзеру[312], Маку[313] и Болье[314], которые разбивали биваки и совершали переходы, предоставляя Наполеону полную возможность обходить их армию с флангов и губить ее их же собственными руками.

Точно так же будет действовать ваша жена.

Как узнать истину, если жена лжет вам, а вы ей, если вы расставляете ловушки ей, а она — вам? За кем останется победа, когда вы оба попадетесь в одну и ту же мышеловку?

— Сокровище мое, мне нужно повидать госпожу такую-то, я приказала заложить лошадей. Хотите поехать со мной? Ну, будьте паинькой, составьте жене компанию.

Вы думаете: «Я славно посмеюсь над ней, если соглашусь. Ведь она просит в надежде получить отказ» — и говорите вслух:

— А мне как раз нужно съездить к господину такому-то: ему поручено составить доклад, который может больно ударить по нашим интересам, так что я непременно хочу с ним поговорить. А потом я поеду в министерство финансов: все складывается как нельзя лучше.

— Вот и прекрасно, ангел мой, ступай одеваться, а Селина тем временем поможет собраться мне. Но не заставляй себя ждать.

— Дорогая, я готов!.. — сообщаете вы, входя к жене через несколько минут выбритый, одетый и обутый.

Но все уже переменилось. Ваша супруга получила письмо; ей нездоровится, платье сидит дурно, вдобавок она ждет портниху, а если не портниху, то вашего сына или вашу матушку. Засим девяносто девять мужей из ста уезжают в прекрасном настроении, и каждый из них хранит святую уверенность, что оставил жену под замком, тогда как на самом деле это жена выпроводила его из дому.

Законная жена, которая командует мужем, не стеснена в деньгах и употребляет дарованный ей свыше острый ум на то, чтобы днем и ночью обдумывать мелькающие перед ее глазами картины жизни, очень скоро догадается о том, какую ошибку совершила, попавшись в вашу мышеловку или позволив вовлечь себя в подстроенную вами перипетию, а догадавшись, постарается обратить это оружие против вас.

Рано или поздно обнаруживается, что в свете есть мужчина, чей вид до крайности раздражает вашу жену; она не выносит ни его тона, ни его манер, ни его шуток. Все его поведение оскорбляет ее чувства; он преследует ее своими любезностями, он ей отвратителен, она даже слышать о нем не желает. Кажется, она нарочно старается вам досадить, ибо мучителем ее оказывается тот самый человек, которого вы цените очень высоко, которого вы любите, потому что суждения его для вас лестны; жена ваша, естественно, объясняет ваше уважение к этому человеку исключительно вашим тщеславием. Если вы даете бал, устраиваете вечер или концерт, супруга ваша непременно затевает спор насчет этого человека и упрекает вас в том, что вы принуждаете ее проводить время в обществе, ей не подобающем.

— Во всяком случае, сударь, моя совесть чиста: я вас предупредила. Этот человек обязательно принесет вам несчастье. Уж поверьте, мы, женщины, разбираемся в мужчинах. И позвольте вам заметить, что этот барон, от которого вы без ума, — человек опасный, и вы совершенно напрасно допускаете его к нам в дом. Мыслимое ли дело: вы заставляете меня принимать человека, один вид которого мне отвратителен, а попроси я вас пригласить господина такого-то, вы бы наверняка отказали, потому что заподозрили бы, что его общество мне приятно! Не стану спорить, он прекрасный собеседник, человек услужливый, любезный; впрочем, вы куда лучше.

Все это — лишь некоторые из основ женской тактики, подкрепляемой обманчивыми жестами, взглядами, от которых не укрывается ни одна мелочь, коварными переливами голоса и даже паузами, скрывающими под собой западню.

Слыша такие речи, мало кто из мужей не соблазнится поймать жену в простенькую мышеловку: он зазовет к себе и господина такого-то, и пресловутого барона — козла отпущения — в надежде выяснить, кто из них ее мнимый избранник, а кто — истинный.

О! мне не раз доводилось встречать в свете молодых шалопаев, ничего не смысливших в любви и принимавших за чистую монету ту обманчивую дружбу, какой удостаивали их женщины, вынужденные прибегать к отвлекающим маневрам и устраивать мужьям такие же прижигания, какие мужья некогда устраивали им!.. Эти невинные жертвы старательно исполняли поручения своих мнимых любовниц, нанимали им ложи, скакали верхом вслед за их каретами по Булонскому лесу; в свете этих бедолаг почитали любовниками женщин, которым они не смели даже поцеловать руку, и самолюбие не позволяло им опровергнуть эти дружеские толки; подобно молодым священникам, произносящим мессу в отсутствие паствы, эти сверхштатные служители любви наслаждались показной страстью в отсутствие истинной.

Итак, возвращаясь домой, муж осведомляется у привратника: «У нас кто-нибудь был?» — «Около двух заезжал господин барон; он хотел повидать вас, сударь, но, узнав, что вас нет дома, не стал заходить, а вот господин такой-то и теперь наверху». Вы входите в гостиную и застаете жену в обществе юного холостяка, разряженного, надушенного, щеголяющего безупречно повязанным галстуком, — одним словом, истинного денди. Он держится с вами почтительно, жена ваша в его отсутствие украдкой прислушивается — не идет ли он, а когда он приходит, танцует с ним одним; если вы запрещаете ей с ним видеться, она приходит в негодование, и лишь много лет спустя (читайте Размышление о Последних симптомах) вы обнаруживаете безгрешность господина такого-то и виновность барона.

Один из самых ловких маневров, какие нам доводилось видеть, совершила юная женщина, которая в порыве непреодолимой страсти всеми силами выказывала ненависть к тому, кого не любила, а возлюбленного щедро дарила неприметными, но бесспорными знаками внимания. В тот миг, когда муж абсолютно уверился, что она любит sigisbeo[315] и ненавидит patito[316], она совершенно сознательно, повинуясь точному расчету, вовлекла patito в такую историю, которая внушила мужу и ненавистному холостяку, что и отвращение ее, и ее любовь были равно притворными. Окончательно сбив мужа с толку, она подбросила ему страстное письмо. Наконец, однажды вечером, разыграв славно состряпанную перипетию, красавица бросилась к ногам мужа, оросила их слезами и сумела обернуть развязку себе на пользу. «Я слишком уважаю и почитаю вас, чтобы избрать себе в наперсники кого-либо другого. Я люблю! В моих ли силах совладать с этим чувством? Но в моих силах признаться во всем вам, в моих силах умолять вас о помощи: защитите меня от меня самой, спасите меня от меня. Будьте моим повелителем, будьте суровы; увезите меня отсюда, удалите того, кто виновен во всех этих несчастьях, утешьте меня; я забуду его, я об этом мечтаю. Я не хочу изменять вам. Я смиренно прошу у вас прощения за то вероломство, на какое толкнула меня любовь. Не буду скрывать, я притворялась, что люблю кузена, лишь для того, чтобы ввести в заблуждение вас; я прекрасно отношусь к кузену, но люблю я… О, простите меня!.. Любить я могу только… (Горькие слезы.) О, уедем, оставим Париж». Она рыдала, растрепавшиеся волосы упали ей на плечи, туалет ее пришел в полный беспорядок; часы пробили полночь, и муж простил грешницу. Отныне кузен мог появляться в доме беспрепятственно, и Минотавр насытился еще одной жертвой.

Как бороться с подобными противниками? Они хитроумны, как все участники Венского конгресса[317] вместе взятые; они одинаково хорошо умеют и сдаваться, и ускользать. Какой мужчина настолько гибок, чтобы, забыв на время о своей силе и мощи, устремится вдогонку за женой по этому лабиринту?

Постоянно лгать, чтобы разведать правду, и говорить правду, чтобы разоблачить ложь; внезапно менять расположение батарей; заклепывать орудие, уже готовое выстрелить; вместе с противником взбираться на гору, чтобы через пять минут спуститься на равнину; идти за ним по пятам, не отставая ни на шаг, пусть даже он будет петлять, как заяц; если нет другого выхода, повиноваться, но при малейшей возможности оказывать пассивное сопротивление; подобно юному музыканту, который в одно мгновение пробегает пальцами всю клавиатуру рояля от самой низкой ноты до самой высокой, пробегать мысленно всю гамму предположений и угадывать то тайное намерение, которое движет женщиной; опасаться ее ласк и видеть в них не столько источник наслаждения, сколько следствие умысла, — все это детские забавы для людей, наделенных острым умом и ясным, цепким воображением, людей, которые умеют действовать и размышлять одновременно; однако огромное множество мужей трепещут при одной мысли о том, чтобы применить все эти принципы к своим женам.

Они полагают, что куда важнее научиться кое-как играть в шахматы или проворно забивать в лузу бильярдный шар, и тратят все свои силы именно на это.

Они объяснят вам, что неспособны постоянно напрягать ум в ущерб всем своим привычкам. Тут-то женщина и торжествует. Она сознает, что — пусть ненадолго — сделалась умнее и решительнее мужа, и в душе ее рождается презрение к главе семейства.

Если многие мужчины не хозяева в собственных домах, то виной тому недостаток не доброй воли, но таланта.

Что же до мужей, которые принимают вызов и вступают в недолгую, но страшную схватку с женой, им, надо признать, потребна великая нравственная сила.

Ведь тому, кто решился прибегнуть к описываемой нами тайной стратегии, зачастую уже нет нужды расставлять исчадиям ада, именуемым женщинами, ловушки и западни. Толку от этого не будет: стоит женщинам достичь некоторого мастерства в искусстве притворства, и лица их становятся непроницаемы, как сама смерть. Приведу пример.

Утро. Одна из самых молодых, прелестных и остроумных парижских кокеток нежится в постели; у изголовья ее сидит один из самых дорогих ее друзей. Красавице приносят письмо от другого друга, человека неистового, которому она позволила забрать над собою некоторую власть.

Записка начертана карандашом и гласит:

«Мне известно, что г-н С*** теперь у вас; я жду его, чтобы пустить ему пулю в лоб».

Госпожа Д*** спокойно продолжает беседу с господином С*** и просит его принести ей красную сафьяновую папку; он исполняет приказание.

— Спасибо, милый! — говорит она. — Продолжайте, я слушаю.

С*** рассказывает, она подает реплики и одновременно пишет следующую записку:

«Если вы ревнуете меня к С***, стреляйтесь на здоровье оба; умереть вы умрете, но вот отдать Богу душу… для этого ее надо иметь».

— Друг мой, — обращается она к С***, — зажгите вот эту свечку, прошу вас. Благодарю, вы просто прелесть. Теперь, сделайте милость, позвольте мне одеться, а сами тем временем отдайте это письмо господину д’А***, который ждет у дверей.

Все это она произносит с беспримерным хладнокровием, недрогнувшим голосом, не выдав ни тоном, ни выражением лица ни малейшего волнения. Дерзкий ход увенчался полнейшим успехом. Господин д’А***, получив ответ из рук господина С***, мгновенно успокоился; больше того, ему стоило немалого труда не расхохотаться в лицо подателю письма.

Но чем больше факелов бросим мы в страшную пропасть, которую пытаемся исследовать, тем глубже она нам покажется. Поистине у пропасти этой нет дна. Мы убеждены, что книга наша сделается куда интереснее и поучительнее, если мы покажем, как применялись наши стратегические принципы в эпоху, когда женщины предавались пороку с непревзойденной изощренностью. Пример рождает больше максим и демонстрирует больше способов обороны, чем любая теория.

Однажды, в конце обеда, устроенного князем Лебреном[318] для нескольких близких друзей, гости, разгоряченные шампанским, коснулись в разговоре неисчерпаемой темы — женских хитростей. Речь зашла о недавней истории с ожерельем, героиней которой называли графиню Р. Д. С. Ж. Д. А.[319]

Почтенный художник и ученый, любимец императора[320], пылко отстаивал точку зрения, мало достойную настоящего мужчины; мужской пол, утверждал он, бессилен против козней женского.

— Я имел счастье убедиться, — сказал он, — что для женщин не существует ничего святого…

Дамы запротестовали.

— Но я могу привести пример…

— Это исключение.

— Но давайте же выслушаем его историю! — предложила одна молодая дама.

— Да-да, расскажите нам вашу историю! — потребовали все гости. Осторожный старец окинул взглядом гостиную, прикинул возраст присутствующих дам и с улыбкой произнес:

— Поскольку все мы знаем жизнь, я согласен поведать вам о своем приключении.

Все замолчали, рассказчик достал из кармана маленькую книжечку и начал чтение:

«Я без памяти любил графиню де***. Мне было двадцать лет, я был наивен, и она меня обманула; я разгневался, она меня бросила; я был наивен и тосковал без нее; мне было двадцать лет, и она меня простила; мне все еще было двадцать лет, я был все так же наивен, и она так же обманывала меня, но больше не бросала, и я почитал себя нежно любимым и счастливейшим из смертных. Графиня дружила с госпожой де Т***, которая, казалось, имела на меня некоторые виды, но, будучи особой весьма щепетильной, ни разу не погрешила против благопристойности. Однажды я ожидал графиню в ее ложе; вдруг кто-то окликнул меня из соседней ложи. То была госпожа де Т***. «Как! — удивилась она. — Вы уже здесь? Из чего такая точность — из преданности или из праздности? Подите-ка сюда!» Она явно дразнила меня, но мне и в голову не приходило подозревать ее в намерениях романических. «Свободны вы нынче вечером? — спросила она. — Прошу вас, будьте свободны. Раз уж я помогаю вам скрасить одиночество, извольте меня слушаться и ни о чем не спрашивать… Позовите моих слуг». Я заверяю ее в своей покорности, она вновь посылает меня за слугами, я повинуюсь. «Ступайте домой к этому господину, — приказывает она лакею, — и предупредите, чтобы его не ждали раньше завтрашнего утра». Затем она шепчет что-то лакею на ухо, и он удаляется. Тем временем поднимают занавес. Я пытаюсь что-то сказать, мне велят замолчать; мы слушаем оперу или делаем вид, что слушаем. Первый акт заканчивается; является лакей с запиской и сообщает, что все готово. Тогда она с улыбкой подает мне руку, увлекает меня за собой, усаживает в свою карету, и вот мы уже куда-то скачем, а я так и не знаю, что мне предстоит. Ответом на мои робкие попытки осведомиться о цели нашего путешествия служат взрывы хохота. Не знай я госпожу де Т*** за женщину страстную, уже много лет любящую маркиза де В***, я счел бы себя ее счастливым избранником, но ведь для нее не были тайной ни моя осведомленность в ее сердечных делах, ни моя преданность графине де*** — ее ближайшей подруге. Итак, не питая никаких иллюзий насчет своей особы, я принялся ждать развязки. На первой станции нам в мгновение ока переменили лошадей, и мы понеслись дальше. Дело принимало серьезный оборот. Я снова, на сей раз более настойчиво, попытался выяснить, куда заведет меня эта шутка. «Куда? — переспросила она со смехом. — В прекраснейшее место в мире, догадайтесь сами! Держу пари, что не угадаете, сколько ни старайтесь! Мы едем к моему мужу; знакомы вы с ним?» — «Ни в малейшей степени». — «Тем лучше; я так и думала. Но, я надеюсь, он вам понравится. Нас хотят помирить. Переговоры идут уже полгода, а месяц назад мы вступили в переписку. По-моему, с моей стороны очень любезно самой поехать к нему». — «Согласен. Но при чем тут я? Что я могу сделать для вашего примирения?» — «О, это уж мое дело! Вы молоды, милы, необъезжены; вы позаботитесь о том, чтобы я не умерла от скуки в обществе моего супруга». — «Но сводить знакомство в день или в ночь примирения, по-моему, весьма странно и неучтиво: все мы трое будем выглядеть не лучшим образом; я не вижу в этом ничего забавного». — «А я вижу! — сказала она повелительно. — Я взяла вас с собой именно для того, чтобы позабавиться. И прошу не читать мне нотаций». Поняв, что она не изменит своего решения, я покорился, начал шутить насчет предстоящей мне роли, и нам обоим сделалось очень весело.

Нам снова переменили лошадей. Таинственное светило ночи сияло на поразительно ясном небе; вокруг нас царил сладострастный полумрак. Мы приближались к месту назначения; истекали последние мгновения, которые нам суждено было провести наедине. Мне предлагали полюбоваться то великолепием пейзажа, то ночным покоем, то дивным безмолвием природы. Естественно, дабы любоваться этими красотами вместе, мы смотрели в одно и то же окошко, касаясь друг друга щеками. Вдруг карету тряхнуло, и спутница моя схватила меня за руку; затем, по случайности, показавшейся мне весьма удивительной, ибо камень, на который наехало колесо нашего экипажа, был не так уж велик, мне удалось удержать госпожу де Т*** в своих объятиях. Не помню, какие красоты мы хотели разглядеть, но помню точно, что пейзаж, освещенный лучами луны, начал меркнуть в моих глазах, как вдруг прелестная ручка резко оттолкнула меня. «Неужели, — раздалось из противоположного угла кареты после довольно продолжительного молчания, — вы вознамерились убедить меня, что я поступила опрометчиво? Судите сами, в какое затруднительное положение вы меня ставите!» — «Вознамерился… — отвечал я. — Разве можно говорить о намерениях, имея дело с вами? Вы разгадаете любые намерения, прежде чем они успеют родиться; но воздействие неожиданности, стечение обстоятельств — разве все это не извиняет меня?» — «Но вы, судя по всему, рассчитывали на эту неожиданность?» За жарким спором мы не заметили, как въехали во двор замка. Здесь все сияло огнями и предвещало удовольствия, за исключением лица хозяина, который был явно не рад моему появлению. Выказывая весьма двусмысленную предупредительность, подобающую сцене примирения, господин де Т*** вышел навстречу жене и помог ей выйти из кареты. Позже я узнал, что к примирению его толкнули семейные обстоятельства, которыми невозможно было пренебречь. Меня представили, он едва заметно кивнул головой и подал руку супруге; я двинулся следом за почтенной четой, размышляя о своем прошлом, настоящем и будущем образе действий. Дом был обставлен с отменным вкусом. Заметно было, что хозяин не жалеет денег на сладострастные изображения, призванные вновь пробудить задремавшее естество. Не зная, о чем говорить, я рассыпался в похвалах. Богиня, привыкшая принимать гостей в сем храме, отвечала на мои восторги: «Это все пустяки; вам надобно взглянуть на покои хозяина». — «Сударыня, вот уже пять лет, как я их разорил». — «Какая жалость!» — сказала она. За ужином она принялась потчевать супруга нормандской телятиной. «Сударыня, я вот уже три года не беру в рот ничего мясного». — «Какая жалость!» — снова сказала она. Трудно даже вообразить сотрапезников, менее подходящих друг другу, чем мы трое. Муж взирал на меня свысока, я отвечал ему дерзостями. Госпожа де Т*** улыбалась мне пленительной улыбкой, господин де Т*** принимал меня как неизбежное зло, госпожа де Т*** обходилась так же с ним самим. Никогда в жизни не довелось мне больше принимать участие в столь странном ужине. Я надеялся, что, встав из-за стола, все мы отправимся спать, но ожидания мои оправдались лишь в отношении господина де Т***. «Я вам весьма признателен, сударыня, — обратился он к супруге, когда все мы перешли в гостиную, — что вы соблаговолили привезти с собою этого господина. Вы совершенно правильно рассудили, что я не гожусь для долгих бдений, и взяли свои меры; посему я удаляюсь». Затем, повернувшись ко мне, он прибавил с глубочайшей иронией: «Надеюсь, сударь, что вы извините меня и вымолите мне прощение моей супруги». С этими словами он нас покинул. Мои планы?.. В минуту у меня родилось их столько, сколько не рождается за год. Оставшись одни, мы с госпожой де Т*** бросили друг на друга взгляды столь выразительные, что, дабы рассеяться, она предложила мне пойти погулять. «Недолго, — сказала она, — пока челядь поужинает». Ночь стояла великолепная. Легкая дымка, окутывавшая предметы, казалось, скрывала их лишь для того, чтобы дать более богатую пищу воображению. Сады террасами спускались по склону горы к Сене, извилистое русло которой было усеяно живописными зелеными островами. Разнообразие рельефа создавало множество видов, которые делали здешний пейзаж, и без того восхитительный, в тысячу раз прекраснее. Мы прогуливались по самой длинной из террас, поросшей густолистыми деревьями. Супружеские издевки стерлись из памяти, и мне были сделаны некоторые признания… Признания — вещь заразительная; я не заставил себя просить; с каждой минутой мы касались предметов все более сокровенных и занимательных. Вначале госпожа де Т*** пожала мне руку; затем, сам не знаю как, рука ее переплелась с моей, а я ухитрился почти поднять свою спутницу и не давал ей ступить на землю — диспозиция приятная, но в конечном счете утомительная. Мы гуляли уже давно, а сказали друг другу еще так мало. На глаза нам попалась выложенная из дерна скамейка и, оставаясь все в том же положении, мы опустились на нее и произнесли целое похвальное слово доверительности и ее сладостным чарам… «Ах! — сказала моя спутница, — кому, как не нам, наслаждаться взаимным доверием в полной безопасности?.. Я слишком хорошо знаю, как дорожите вы узами, связующими вас с известной мне особой, и уверена, что в вашем обществе мне бояться нечего…» Быть может, она рассчитывала услышать от меня возражения? Я промолчал. Итак, мы убедили друг друга, что нас соединяет нерушимая дружба и ничто иное. «Однако мне показалось, что давешнее происшествие в карете испугало вас?» — спросил я. «О, подобные пустяки меня не страшат!» — «И вы нисколько не обиделись?» — «Что я должна сделать, чтобы вас в этом убедить?» — «Подарить мне поцелуй, которого случай…» — «Охотно, иначе вы из самолюбия вообразите, будто я вас боюсь…» Поцелуй был мне дарован… С поцелуями вечно случается то же, что и с признаниями: за первым последовал второй, за ним третий… они множились, прерывали беседу, заменяли ее; они уже не оставляли времени даже для вздохов… Затем наступила тишина… Мы услышали ее, ибо тишину можно услышать. Не произнося ни слова, мы поднялись и пошли дальше. «Пора домой, — сказала она, — с реки дует ледяной ветер, нам это ни к чему…» — «Я полагаю, что для нас он не опасен», — отвечал я. «Может быть, и так. Не важно, идемте домой». — «Значит, вы хотите вернуться в замок ради меня? Вы, вероятно, хотите защитить меня от гибельных впечатлений, какие подобная прогулка может внушить… мне… одному…» — «Вы очень скромны!.. — рассмеялась она. — И приписываете мне чувства уж слишком тонкие». — «Вы так полагаете? Что ж, если так, вернемся; я этого требую». (Неловкие речи, извинительные в устах двух существ, старающихся говорить вовсе не о том, что их волнует.) Итак, она заставила меня повернуть к замку. Я не знаю — или, по крайней мере, не знал в ту ночь, — тяжело ли далось ей это решение, хорошо ли она его обдумала и разделяла ли ту печаль, какую испытывал от подобной развязки я; как бы там ни было, на обратном пути мы, не сговариваясь, замедляли шаг и возвращались назад безрадостно, недовольные собой. Мы не имели права ни требовать, ни просить чего бы то ни было один у другого. Мы даже не могли облегчить душу упреками. Ссора пришлась бы нам очень кстати. Но в чем нам было упрекать друг друга?.. Тем временем, молча пытаясь отыскать лазейку, которая избавила бы нас от исполнения столь не к месту взятых обязательств, мы приближались к замку. Мы уже собирались переступить его порог, когда госпожа де Т*** сказала мне: «Я вами недовольна!.. Я открыла вам всю свою душу, а вы ответили мне черной неблагодарностью!.. Вы не сказали ни слова о графине. А ведь говорить о тех, кого любишь, так сладостно!.. Я выслушала бы вас с таким сочувствием!.. Это — наименьшая услуга, какую я могу оказать вам теперь, когда я лишила вас ее общества…» — «Разве я не могу бросить вам тот же упрек?.. — перебил я свою спутницу. — Если бы вместо того, чтобы посвящать меня в подробности странного примирения с мужем, в котором я играю столь диковинную роль, вы рассказали бы мне о маркизе…» — «Постойте!.. — воскликнула она. — Если вы хоть немного знаете женщин, то должны понимать, что их ни в коем случае нельзя торопить… Вернемся к вам. Счастливы вы с моей подругой?.. Ах, боюсь, что нет…» — «Отчего же, сударыня, верить вместе с толпой слухам, какие ей угодно распускать?» — «Оставьте притворство. Графиня куда откровеннее вас. Такие женщины, как она, щедро делятся секретами своей любви и именами поклонников, особенно когда имеют дело со скромниками вроде вас, сохраняющими их победы в тайне. Я далека от мысли упрекать графиню в ветрености; однако недотрога может быть не менее тщеславна, чем кокетка… Ну, скажите же мне все начистоту, неужели вы совершенно счастливы?..» — «В самом деле, сударыня, становится холодно; пожалуй, пора домой?..» — спросил я с улыбкой. «Вы полагаете?.. Странно. А по-моему, нынче очень тепло». Она снова взяла меня под руку, и мы снова куда-то пошли; я брел рядом с ней, не разбирая дороги. Тон, каким она говорила со мной о своем любовнике и моей любовнице, наша поездка сюда, происшествие в карете и на садовой скамейке, ночное время, полумрак — все лишало меня покоя. Меня одолевали разом муки самолюбия, зуд желаний и отрезвляющие доводы разума; скорее же всего я просто был слишком взволнован, чтобы дать себе отчет в собственных ощущениях. Меж тем спутница моя продолжала говорить со мной о графине; я, охваченный самыми противоречивыми чувствами, молчал, а госпожа де Т*** принимала мое молчание за согласие с ее словами. Наконец кое-какие реплики заставили меня опомниться. «Как она тонка! — говорила госпожа де Т**. — Как изысканна! В ее устах коварная издевка выглядит веселой шуткой, предательство кажется плодом рассудительности, уступкой благопристойности; она держится любезно, но принужденно, в ней мало нежности и совсем нет искренности; от природы она ветреница, а от ума — недотрога; она резва, осторожна, ловка, легкомысленна, она переменчива, как Протей, и мила, как грация, она увлекает и ускользает. Сколько ролей перепробовала она на моих глазах! Скольких поклонников, говоря между нами, обвела вокруг пальца! Как тешилась она над бароном, как морочила маркиза! Она взяла вас в любовники, чтобы раздразнить этих двоих, которые были уже готовы с ней порвать: она слишком долго их дрессировала, и они успели ее раскусить. Но тут она ввела в игру вас, заняла их мысли вами, побудила их к новым выдумкам, привела вас в отчаяние, пожалела, утешила… О! Как счастлива та женщина, что умеет отлично ломать комедию, не вкладывая в представление ни грана подлинного чувства! Впрочем, счастье ли это?..» Последняя фраза, сопровождавшаяся многозначительным вздохом, довершила удар, нанесенный рукою мастера. Я почувствовал, как с глаз моих спадает повязка, не заметив, что ее место тотчас заняла другая. Любовница моя показалась мне лицемернейшей из женщин, а ее подруга — существом чувствительным. Из груди моей вырвался вздох — о чем? я и сам не знал… Печаль моя, судя по всему, вызвала у моей спутницы неудовольствие и приступ раскаяния: ведь я мог подумать, будто ею движет зависть… Не помню уж, что я отвечал, ибо исподволь, сами того не заметив, мы ступили на широкую дорогу чувства и довольно скоро поднялись к таким высоким вершинам, что предугадать исход нашего странствия сделалось решительно невозможно. К счастью, одновременно мы ступили на тропинку, которая вела к притаившемуся на краю террасы садовому павильону — приюту любви. Мне описали его обстановку. Какая жалость, что нельзя войти внутрь: нет ключа! За увлекательной беседой мы и не заметили, как подошли к павильону совсем близко; выяснилось, что он не заперт. Правда, там было темновато, но у полумрака есть своя прелесть. Мы переступили порог, и нас объял трепет… Мы вошли в святилище — суждено ли было ему стать святилищем любви? Мы сели на диван; в тишине было слышно, как бьются наши сердца. Последний луч луны унес с собою последние сомнения. Отталкивавшая меня рука ощущала, как бьется мое сердце. От меня ускользали, с тем чтобы прильнуть ко мне с еще большей нежностью. Не произнося ни слова, мы разговаривали на языке мыслей. Нет ничего пленительнее этих безмолвных бесед. Госпожа де Т*** укрывалась в моих объятиях, прятала голову у меня на груди, тяжко вздыхала и успокаивалась от моих ласк; она переходила от печали к радости и требовала любви в плату за все, что любовь только что у нее похитила. Ночное безмолвие нарушал лишь тихий плеск реки, созвучный биению наших сердец. Темнота скрадывала очертания окружавших нас предметов, но прозрачные покровы прекрасной летней ночи не могли скрыть от меня красоты моей царицы. «Ах, — произнесла она небесным голосом, — покинем это опасное место, отнимающее силу и стойкость». Она повлекла меня за собой, и мы с сожалением пустились прочь. «Ах, как же счастлива она!» — воскликнула госпожа де Т***. «О ком вы?» — спросил я. «Разве я что-то сказала?» — ужаснулась она. Добравшись до скамьи, выложенной из дерна, мы невольно остановились. «Какое огромное расстояние, — сказала она, — отделяет эту скамью от павильона!» — «Неужели, — отвечал я, — этой скамье суждено вечно приносить мне несчастье? В чем тут дело — в раскаянии или…» Не знаю, какое чудо свершилось в этот миг, но беседа потекла по-другому и сделалась менее серьезной. Дело дошло до дерзновенных насмешек над любовью; мне было сказано, что любовные радости не имеют ни малейшего касательства до нравственности и что благорасположение возлюбленной клонится к одному лишь наслаждению; что — говоря философически — обязательствами мы связываем себя лишь со светом, если приоткрываем ему наши секреты, делаем нескромные признания. «Волею судеб, — сказала она, — нам довелось провести вместе ночь поистине сладостную!.. Так вот, если наутро некие обстоятельства разлучат нас (а я предвижу, что именно так все и случится!), счастье наше, неведомое никому в мире, не оставит по себе никаких тягостных следов… мы испытаем самое большее легкую печаль, в которой нас утешат приятные воспоминания, зато приятность эта хороша тем, что не стоила нам хлопот: нам не пришлось томить друг друга, не пришлось платить дань тиранству обычаев». Такую огромную власть (коей я стыжусь!) имеет над нами наша машина[321], что, позабыв о сомнениях, терзавших меня до этой минуты, я вполне проникся этими принципами и ощутил в себе сильнейший прилив любви к свободе. «Прекрасная ночь, — говорила мне моя спутница, — прекрасный край! Нынче он преисполнился для нас нового очарования. Ах! сохраним в памяти навеки этот павильон… В замке, — добавила она с улыбкой, — есть уголок еще более пленительный, но вам ничего нельзя показывать: вы как ребенок — за все хватаетесь и все ломаете». Движимый любопытством, я посулил ей беспрекословную покорность. Она переменила тему. «Нынешняя ночь, — сказала она, — была бы прекрасна, не кори я себя за разговор о графине. Вас я ни в чем не обвиняю. Новизна соблазнительна. Вы прониклись ко мне расположением — надеюсь, искренним. Но власть привычки сильна, и не в моих силах разрушить ее одним ударом. Кстати, как вам понравился мой супруг?» — «Любезным его не назовешь — но не мне ожидать от него большего». — «О, вы правы, он держался неприветливо, ваш приезд его смутил. Пожалуй, наша дружба может ему показаться подозрительной». — «Уже показалась!» — «Признайтесь, однако, что он в своем праве. Поэтому не медлите: иначе он совсем рассердится. Как только сюда съедутся гости, а они съедутся, — добавила она с улыбкой, — уезжайте. К тому же вам следует уважать приличия… Вспомните, как давеча смотрел на нас мой супруг!..» Я не мог не заподозрить, что попал в ловушку; она заметила впечатление, произведенное на меня ее словами, и добавила: «О! раньше он был куда веселее. Кабинет, о котором он вам говорил, он обставил еще до нашей свадьбы. Этот приют любви напрямую соединен с моими покоями. Увы! он свидетель того, к каким ухищрениям приходилось прибегать господину де Т*** для укрепления его чувства». — «Как сладостно, — вскричал я, движимый острейшим любопытством, — отмстить там за все обиды, нанесенные вашим прелестям, и вернуть им все, чего их лишили». Речи мои были выслушаны благосклонно; впрочем, с меня взяли обещание быть паинькой. Не стану срывать покров с тех безумств, какие всякий возраст простит юности ради своих несбывшихся желаний и несчетных воспоминаний. Утром, едва подняв на меня глаза с поволокой, госпожа де Т***, еще более прекрасная, чем всегда, осведомилась: «Ну что, кого вы теперь любите больше, меня или графиню?..» Я хотел ответить, но тут явилась наперсница хозяйки со словами: «Ступайте, ступайте отсюда. Одиннадцать часов, на дворе белый день, в замке уже все встали». Ночные чары рассеялись, как сон. Очнулся я в коридорах замка. Как найти дорогу в отведенные мне покои, не имея ни малейшего понятия об их местонахождении? Всякий промах был бы нескромностью с моей стороны. Я решил прогуляться по парку. Свежесть и прохлада постепенно смирили мое воображение и развеяли колдовские чары. Окружающая природа явилась мне в своем первобытном обличье. Я начал видеть мир в истинном свете, мысли мои перестали путаться и обрели некоторую связность, я наконец вздохнул полной грудью. Одна-единственная забота тревожила меня теперь: я жаждал выяснить, что я для той, с кем расстался полчаса назад… Ведь я был уверен, что она вот уже два года как влюблена без памяти в маркиза де В***. Порвала ли она с ним?.. Сделала ли меня его преемником или просто пожелала ему отомстить?.. Какая ночь! Какое приключение! И какая пленительная женщина! Внезапный шум оторвал меня от этой череды мыслей. Я поднял глаза, протер их, не в силах поверить… Передо мной стоял… Угадайте, кто? Маркиз! «Быть может, ты не ждал меня здесь так рано?.. — спросил он. — Ну, как прошла ночь?» — «Так ты знал, что я здесь?..» — изумился я. «О, разумеется. Меня уведомили об этом перед самым вашим отъездом. Ты хорошо сыграл роль? Муж вдоволь поиздевался над тобой? Сильно он на тебя разозлился? Отвратителен ему любовник жены? Когда тебя выставят?.. О, не бойся, я обо всем позаботился, моя карета в твоем распоряжении. Услуга за услугу, друг мой. Можешь рассчитывать на меня, ты меня выручил, теперь очередь за мной…» Последние слова разъяснили мне суть дела, и я наконец понял, в чем заключалась моя роль. «Зачем же ты приехал так рано, — спросил я, — было бы благоразумнее выждать еще дня два». — «Все продумано; меня привел сюда случай. Считается, что я прибыл из соседнего имения. Но разве госпожа де Т*** не посвятила тебя в нашу тайну? Ее скрытность достойна порицания… После всего, что ты для нас сделал!..» — «Нет, дорогой мой, она поступила совершенно правильно. А вдруг я хуже сыграл бы свою роль?» — «Но ты славно позабавился? Расскажи мне все по порядку, расскажи не мешкая…» — «Да, кое-что забавное было. Я не знал, что мы ломаем комедию, и, хотя госпожа де Т*** дала мне роль…» — «Ты выглядел не лучшим образом». — «О нет, не беспокойся: для хороших актеров плохих ролей не существует». — «Значит, ты вышел из положения с честью?» — «Вполне». — «А госпожа де Т***?» — «Она восхитительна!..» — «Вообрази только, что мне удалось с нею сладить!.. — воскликнул он торжествующе. — Хотя сначала она помучила меня на славу!.. Но я так переменил ее характер, что нынче это, пожалуй, единственная женщина во всем Париже, в чьей верности можно не сомневаться». — «Ты сумел…» — «Да, я на это мастер. Вся ее ветреность проистекала исключительно из легкомыслия, из чересчур бурного воображения. Этой душе требовался господин. Зато ты и представить не можешь, как предана она мне теперь. Но скажи, ведь правда, она прелестна?» — «Не стану спорить». — «Между нами говоря, я знаю за ней один-единственный недостаток. Природа, щедро одарив ее, отказала ей лишь в том божественном пламени, что довершает наши наслаждения: эта женщина рождает любовь, пробуждает чувства, но сама не испытывает ровно ничего. Она холодна, как мрамор». — «Вынужден поверить тебе на слово. Но послушай, ты говоришь об этой женщине точь-в-точь, как если бы ты был ее мужем!.. Просто поразительно. Не отужинай я вчера в обществе ее настоящего супруга, я бы, пожалуй… вас перепутал». — «Кстати, как он тебя принял?» — «Как собаку». — «Понимаю. Ну, пойдем же к госпоже де Т***; она, должно быть, уже встала». — «Но разве приличия не требуют начать с ее супруга?» — спросил я. «Ты прав. А для начала зайдем к тебе в спальню, я хочу привести себя в порядок. Но скажи, он действительно принял тебя за любовника?» — «Увидишь сам, как он меня встретит; пойдем теперь же к нему». Я не имел ни малейшего желания вести маркиза в свою спальню, тем более, что сам не знал, где она находится, но судьбе было угодно, чтобы мы туда все-таки попали. Дверь в одну из комнат была открыта, и я увидел там своего слугу, спящего в кресле. Рядом на столе догорала свеча. Спросонок слуга мой предложил маркизу халат. Я чувствовал себя как на иголках, но маркиз был настолько уверен в себе, что лишь посмеялся над камердинером-ротозеем. Мы отправились к господину де Т***. Нетрудно вообразить, какой прием оказал он мне и как учтиво, как радушно встретил маркиза. Он умолял дорогого гостя остаться в замке и даже пожелал отвести его к хозяйке дома в надежде, что уж она-то уговорит маркиза не уезжать. Что до меня, мне остаться не предложили; ведь я, как всем известно, человек хрупкого сложения, погода нынче сырая, недолго и до простуды; у меня уже и теперь такой осунувшийся вид, что ясно: пребывание в замке для меня смерти подобно. Маркиз предложил мне воспользоваться его каретой, я согласился. Муж пришел в восторг, нас с маркизом это тоже вполне устраивало. Однако я не мог отказать себе в удовольствии еще раз увидеть госпожу де Т***. Нетерпение мое произвело превосходное действие. Маркиз даже не подозревал, отчего его любовница так заспалась. «Разве это не восхитительно, — сказал он мне, когда мы двинулись следом за господином де Т***, — все идет как по нотам! Наш хозяин — учтивейший человек. Я буду даже рад, если они соединятся с женой; вместе они будут прекрасно вести дом, а кому и украшать этот дом, как не ей!» — «Верно, клянусь честью!» — согласился я. «Как ни забавно все это приключение… — продолжал он с видом заговорщика, — однако — motus[322]! Я дам госпоже де Т*** понять, что ее тайна в надежных руках». — «Мне, друг мой, она доверяет едва ли не больше, чем тебе: как видишь, она сладко спит». — «О, я вижу, в искусстве усыплять женщину тебе нет равных». — «Не только женщину, дорогой мой, но и ее мужа, а при необходимости и ее любовника». Наконец, господину де Т*** сообщили, что его супруга изволила проснуться. Мы вступили в ее опочивальню; у каждого была своя роль. «Я боялась, — сказала мне госпожа де Т***, — как бы вы не уехали еще до моего пробуждения, и рада, что вы догадались, как сильно это бы меня опечалило». — «Сударыня, — отвечал я взволнованно, — я пришел проститься». Она поняла, какие чувства движут мною, и встревожено перевела взгляд с меня на маркиза, однако самоуверенный и веселый вид любовника успокоил ее. Она украдкой посмеялась над ним вместе со мной, позволив себе ровно столько, сколько требовалось, чтобы утешить меня, не унизив себя самое. «Он отлично сыграл свою роль, — шепнул ей маркиз, указав на меня, — и моя признательность…» — «Оставим это, — отвечала госпожа де Т***, — поверьте, я и сама прекрасно знаю, чем обязана этому господину». Что же до господина де Т***, то он снова принялся насмехаться надо мною, изо всех сил стремясь выставить меня из замка; друг мой, дурача его, также вышучивал меня; я отвечал им обоим с не меньшей желчностью, любуясь госпожой де Т***, которая морочила всех нас, нисколько не теряя достоинства. Нескольких мгновений участия в этой комедии достало мне, чтобы понять: пришла пора уезжать. Я откланялся, однако госпожа де Т***, сославшись на необходимость дать мне какое-то поручение, последовала за мной. «Прощайте, сударь. Я обязана вам великим наслаждением, но я отблагодарила вас прекрасной грезой!.. — сказала она, взглянув на меня с невероятным лукавством. — Итак, прощайте. И прощайте навек. Вы сорвали цветок, взросший в уединении, цветок, которого ни один мужчина…» Она замолчала и вложила свою мысль в глубокий вздох, но, тотчас подавив этот приступ чувствительности, добавила с тонкой улыбкой: «Графиня вас любит. Конечно, я похитила у нее несколько порывов вашей страсти, но зато возвращаю вас ей чуть более искушенным. Прощайте и смотрите не поссорьте меня с подругой». Она пожала мне руку и ушла».

Не однажды дамы, лишенные вееров, краснели, слушая старца, чья великолепная манера читать скрашивала присутствие в повествовании кое-каких подробностей, которые мы опустили, сочтя их чересчур эротическими для нашего времени; тем не менее, судя по всему, каждая из дам похвалила рассказчика особо, ибо спустя некоторое время он вручил всем своим слушателям, независимо от пола, по экземпляру этого прелестного повествования, изданного Пьером Дидо в количестве двадцати пяти экземпляров. Мы пользовались двадцать четвертым экземпляром этого оригинального сочинения, автором которого молва, как ни странно, называет Дора; впрочем, чьему бы перу ни принадлежал сей рассказ, ценность его несомненна, ибо он содержит как возвышенные наставления, необходимые мужьям, так и пленительные картины нравов предшествующего столетия, чарующие холостяков.

 

[311]Эрцгерцог Карл — Карл Австрийский (1771—1847), сын австрийского императора Леопольда II, командовавший в 1796 г. Рейнской армией, которая одержала несколько побед над французами под командованием Моро в то самое время, когда другая часть французской армии под командованием Бонапарта триумфально воевала в Италии.

[312]Вурмзер Дагобер Зигмунд, граф фон (1724—1797) — австрийский генерал, разбитый Бонапартом в сражении при Мантуе (февраль 1797).

[313]Мак Карл, барон фон Лайберих (1752—1828) — австрийский генерал, капитулировавший перед Наполеоном в Ульме (октябрь 1805).

[314]Болье Жан Пьер, барон де (1725—1820) — австрийский генерал, разбитый Бонапартом в сражениях при Миллезимо, Мондови, Лоди (1796).

[315]Искаж. ит. cicisbeo — ухажер.

[316]Возлюбленный (ит.; шутл.).

[317]Венский конгресс — длившееся с сентября 1814 по июнь 1815 г. (с перерывом) совещание европейских монархов, членов антинаполеоновской коалиции, и их министров; в числе участников этого конгресса, определившего судьбу посленаполеоновской Европы, были такие мастера дипломатии, как русский император Александр I, Талейран и Меттерних.

[318]Лебрен Шарль Франсуа (1739—1824) — французский политический деятель, третий консул Французской республики, верховный казначей при Империи, получивший титул князя и герцога Пьяченцского благодаря расположению Наполеона.

[319]…героиней которой называли графиню Р. Д. С. Ж. Д. А. — По-видимому, имеется в виду графиня Реньо де Сен-Жан-д’Анжели, с которой произошла следующая история: она купила себе брильянтовое ожерелье, сказав мужу, что оно стоит пятнадцать тысяч франков, тогда как на самом деле оно стоило двадцать пять тысяч; разницу оплатил любовник; муж графини, выяснив истинную цену ожерелья, продал его, а затем объявил об этом в присутствии любовника.

[320]Почтенный художник и ученый, любимец императора… — Речь о бароне Доминике Виване Деноне (1747—1825), дипломате, художнике, археологе и царедворце, который участвовал вместе с Бонапартом в походе в Египет, после чего получил пост генерального директора императорских музеев. Впрочем, за свою долгую жизнь Денон сумел воспользоваться милостями не только императора, но и двух королей: Людовика XV и Людовика XVI; поэтому у Бальзака были основания вложить в его уста историю, характерную для галантного XVIII столетия. Принадлежность этой вставной новеллы Денону, однако, является предметом спора историков литературы. Ее источник — рассказ под названием «Без завтрашнего дня», опубликованный в июне 1777 г. в журнале «Литературная смесь, или Дамский журнал», который издавал Клод Жозеф Дора (1734—1780), популярный во второй половине XVIII в. автор мадригалов, эротических стихотворений и прочих, по выражению Ш. Нодье, «любовных пошлостей». Бальзак довольно точно (хотя и с некоторыми незначительными купюрами) воспроизводит этот рассказ, с текстом которого его познакомил коллега-литератор Амедей Пишо, однако в «Физиологии брака» 1829 г. упоминание Дора отсутствует. Она впервые появилась в 1846 г. в издании Фюрна, причем ссылается Бальзак не на журнал 1777 г., а на отдельное издание, выпущенное в 1812 г. анонимно и, вероятно, кем-то из знакомых Бальзака приписанное Денону. Героиней рассказа, по свидетельству литератора и библиофила Поля Лакруа (который, если верить его воспоминаниям, и убедил Бальзака в том, что автор рассказа не Денон, а Дора), является графиня Фанни де Богарне (1738—1813), тетушка первого мужа императрицы Жозефины, поэтесса и хозяйка известного парижского салона, среди завсегдатаев которого был и Дора. Бальзаковеды придерживаются версии Лакруа, убежденного в принадлежности новеллы «Без завтрашнего дня» Клоду Дора, однако исследователи литературы XVIII в. и, в частности, творчества Денона, настаивают на его авторстве; так, в новейшем (1993) издании французских эротических романов XVIII в. в серии «Bouquins Laffont» интересующий нас текст опубликован под именем Денона.

[321]…наша машина… — Реминисценция из труда французского философа Ж. де Ламетри (1709—1751) «Человек-машина» (1748), где речь идет о «машине» для обретения счастья, которою природа наделила человека.

[322]Молчание (лат.).

Оглавление