УНТЕР ПРИШИБЕЕВ

— Унтер-офицер Пришибеев! Вы обвиняетесь в том,что 3-го сего сентября оскорбили словами и действиемурядника Жигина, волостного старшину Аляпова,сотского Ефимова, понятых Иванова и Гаврилова и ещешестерых крестьян, причем первым трем былонанесено вами оскорбление при исполнении имислужебных обязанностей. Признаете вы себявиновным? Пришибеев, сморщенный унтер с колючим лицом,делает руки по швам и отвечает хриплым,придушенным голосом, отчеканивая каждое слово,точно командуя: — Ваше высокородие, господин мировой судья! Сталобыть, по всем статьям закона выходит причинааттестовать всякое обстоятельство во взаимности.Виновен не я, а все прочие. Всё это дело вышло из-за,царствие ему небесное, мертвого трупа. Иду это ятретьего числа с женой Анфисой тихо, благородно,смотрю — стоит на берегу куча разного народа людей.По какому полному праву тут народ собрался?спрашиваю. Зачем? Нешто в законе сказано, чтоб народтабуном ходил? Кричу: разойдись! Стал расталкиватьнарод, чтоб расходились по домам, приказал сотскомугнать взашей… — Позвольте, вы ведь не урядник, не староста, -разве это ваше дело народ разгонять? — Не его! Не его! — слышатся голоса из разныхуглов камеры. — Житья от него нету, вашескородие!Пятнадцать лет от него терпим! Как пришел со службы,так с той поры хоть из села беги. Замучил всех! — Именно так, вашескородие! — говорит свидетельстароста. — Всем миром жалимся. Жить с ним никакневозможно! С образами ли ходим, свадьба ли, или,положим, случай какой, везде он кричит, шумит, всёпорядки вводит. Ребятам уши дерет, за бабамиподглядывает, чтоб чего не вышло, словно свекоркакой… Намеднись по избам ходил, приказывал, чтобпесней не збам ходил, приказывал, чтоб
песней не

{04122}

пели и чтоб огней не жгли. Закона, говорит,такого нет, чтоб песни петь. — Погодите, вы еще успеете дать показание, -говорит мировой, — а теперь пусть Пришибеевпродолжает. Продолжайте, Пришибеев! — Слушаю-с! — хрипит унтер. — Вы, вашевысокородие, изволите говорить, не мое это дело народразгонять… Хорошо-с… А ежели беспорядки? Нештоможно дозволять, чтобы народ безобразил? Где это взаконе написано, чтоб народу волю давать? Я не могудозволять-с. Ежели я не стану их разгонять, давзыскивать, то кто же станет? Никто порядковнастоящих не знает, во веем селе только я один, можносказать, ваше высокородие, знаю, как обходиться слюдями простого звания, и, ваше высокородие, я могувсё понимать. Я не мужик, я унтер-офицер, отставнойкаптенармус, в Варшаве служил, в штабе-с, а после того,изволите знать, как в чистую вышел, был в пожарных-с,а после того по слабости болезни ушел из пожарных идва года в мужской классической прогимназии вшвейцарах служил… Все порядки знаю-с. А мужик -простой человек, он ничего не понимает и должен меняслушать, потому — для его же пользы. Взять хоть этодело к примеру… Разгоняю я народ, а на берегу напесочке утоплый труп мертвого человека. По какомутакому основанию, спрашиваю, он тут лежит? Нештоэто порядок? Что урядник глядит? Отчего ты, говорю,урядник, начальству знать не даешь? Может, этотутоплый покойник сам утоп, а может, тут дело Сибирьюпахнет. Может, тут уголовное смертоубийство… Аурядник Жигин никакого внимания, только папироскукурит. «Что это, говорит, у вас за указчик такой?Откуда, говорит, он у вас такой взялся? Нешто мы безнего, говорит, не знаем нашего поведения?» Сталобыть, говорю, ты не знаешь, дурак этакой, коли тутстоить и без внимания. «Я, говорит, еще вчера дал знатьстановому приставу». Зачем же, спрашиваю, становомуприставу? По какой статье свода законов? Нешто втаких делах, когда утопшие, или удавившие, и прочеетому подобное, — нешто в таких делах становой может?Тут, говорю, дело уголовное, гражданское… Тут, говорю,скорей посылать эстафет господину следователю исудьям-с. И перво-наперво ты должен, говорю,составить акт и послать господину мировому судье. Аон, акт и послать господину мировому судье. А
он,

{04124}

урядник, всё слушает и смеется. И мужики тоже. Всесмеялись, ваше высокородие. Под присягой могупоказать. И этот смеялся, и вот этот, и Жигин смеялся.Что, говорю, зубья скалите? А урядник и говорит;»Мировому, говорит, судье такие дела не подсудны». Отэтих самых слов меня даже в жар бросило. Урядник,ведь ты это сказывал? — обращается унтер к урядникуЖигину. — Сказывал. — Все слыхали, как ты это самое при всем простомнароде: «Мировому судье такие дела не подсудны». Всеслыхали, как ты это самое… Меня, ваше высокородие, вжар бросило, я даже сробел весь. Повтори, говорю,повтори, такой-сякой, что ты сказал! Он опять этисамые слова… Я к нему. Как же, говорю, ты можешьтак объяснять про господина мирового судью? Ты,полицейский урядник, да против власти? А? Да ты,говорю, знаешь, что господин мировой судья, ежелипожелают, могут тебя за такие слова в губернскоежандармское управление по причине твоегонеблагонадежного поведения? Да ты знаешь, говорю,куда за такие политические слова тебя угнать можетгосподин мировой судья? А старшина говорит:»Мировой, говорит, дальше своих пределов ничегообозначить не может. Только малые дела емуподсудны». Так и сказал, все слышали… Как же, говорю,ты смеешь власть уничижать? Ну, говорю, со мной нешути шуток, а то дело, брат, плохо. Бывало, в Варшавеили когда в швейцарах был в мужской классическойпрогимназии, то как заслышу какие неподходящиеслова, то гляжу на улицу, не видать ли жандарма:»Поди, говорю, сюда, кавалер», — и всё емудокладываю. А тут, в деревне кому скажешь?.. Взяломеня зло. Обидно стало, что нынешний народ забылся всвоеволии и неповиновении, я размахнулся и… конечно,не то чтобы сильно, а так, правильно, полегоньку, чтобне смел про ваше высокородие такие слова говорить…За старшину урядник вступился. Я, стало быть, иурядника… И пошло… Погорячился, ваше высокородие,ну да ведь без того нельзя, чтоб не побить. Ежелиглупого человека не побьешь, то на твоей же душе грех.Особливо, ежели за дело… ежели беспорядок… — Позвольте! За непорядками есть кому глядеть. Наэто есть урядник, староста, сотский…ть. На
это есть урядник, староста, сотский…

{04125}

— Уряднику за всем не углядеть, да урядник и непонимает того, что я понимаю… — Но поймите, что это не ваше дело! — Чего-с? Как же это не мое? Чудно-с… Людибезобразят, и не мое дело! Что ж мне хвалить их, чтоли? Они вот жалятся вам, что я песни петь запрещаю…Да что хорошего в песнях-то? Вместо того, чтоб деломкаким заниматься, они песни… А еще тоже моду взяливечера с огнем сидеть. Нужно спать ложиться, а у нихразговоры да смехи. У меня записано-с! — Что у вас записано? — Кто с огнем сидит. Пришибеев вынимает из кармана засаленнуюбумажку, надевает очки и читает: — Которые крестьяне сидят с огнем: Иван Прохоров,Савва Микифоров, Петр Петров. Солдатка Шустрова,вдова, живет в развратном беззаконии с СеменомКисловым. Игнат Сверчок занимается волшебством, ижена его Мавра есть ведьма, по ночам ходит доитьчужих коров. — Довольно! — говорит судья и начинаетдопрашивать свидетелей. Унтер Пришибеев поднимает очки на лоб и судивлением глядит на мирового, который, очевидно, нена его стороне. Его выпученные глаза блестят, носстановится ярко-красным. Глядит он на мирового, насвидетелей и никак не может понять, отчего этомировой так взволнован и отчего из всех углов камерыслышится то ропот, то сдержанный смех. Непонятенему и приговор: на месяц под арест! — За что?! — говорит он, разводя в недоумениируками. — По какому закону? И для него ясно, что мир изменился и что жить насвете уже никак невозможно. Мрачные, унылые мыслиовладевают им. Но выйдя из камеры и увидев мужиков,которые толпятся и говорят о чем-то, он по привычке, скоторой уже совладать не может, вытягивает руки пошвам и кричит хриплым, сердитым голосом: — Наррод, расходись! Не толпись! По домам! расходись! Не толпись! По домам!

{04126}

Оглавление

Обращение к пользователям