Глава шестнадцатая

Северное море, 2007

Шторм не начался, наоборот, волны стихли, только слегка покачивали яхту. Соня так промерзла на палубе, что стала плохо соображать и почти не могла говорить, зубы стучали. Но что-то мешало ей попросить разрешения вернуться в каюту. Да, наверное, именно это и мешало – что надо просить разрешения. Она не сомневалась: Хот не позволит ей уйти, и тогда придется испытать очередное унижение. Почувствовать свою абсолютную несвободу.

– Тепло ли вам в этих замечательных унтах? – спросил он участливо.

– Не люблю чужую обувь. Объясните, кому и зачем понадобились мои сапоги?

– Как это – кому? Полиции Зюльт-Оста. Иначе они, бедняги, просто вывихнули бы мозги. Но им повезло. Каждый раз, приходя в лабораторию, вы переобуваетесь, ставите сапоги в шкафчик. Он металлический и, к счастью, оказался несгораемым. Все остальное сгорело дотла. Мне грустно говорить вам это, но вы тоже сгорели, Софи.

Если бы не холод, Соня могла бы сейчас вскрикнуть, заплакать, потерять сознание. Она подумала о маме, о дедушке. Сердце больно сжалось. Хот с любопытством вглядывался в ее глаза, как будто хотел проникнуть в самую глубину души.

Холод действовал как хорошая анестезия. Ни один мускул не дрогнул. Она выдержала взгляд и спокойно произнесла:

– Но что-то должно было остаться от тела.

– Конечно, осталось. Обгорели только кожные покровы. Волосы, лицо, руки. Нельзя опознать, восстановить отпечатки пальцев.

– Вы убили кого-то ради этого?

– Пришлось пожертвовать судомойкой. У нее оказались подходящие физические параметры. Особь женского пола, рост сто шестьдесят пять сантиметров, вес пятьдесят килограмм, двадцать семь лет, белая. Не огорчайтесь, бедняжка ничего не почувствовала. Кохобы легко умирают. Смерть для них подвиг, вершина великого служения. Они сразу попадают в свой кохобский рай. Там хорошо, поверьте.

– Должна быть экспертиза, конечно, на это уйдет много времени, но рано или поздно подлог обнаружится, – произнесла Соня, почти не узнавая собственного голоса.

– Разумеется, как же без экспертизы? Тело перевезут в Гамбург, в Институт судебной медицины. Гудрун работает там, она опытный, квалифицированный патологоанатом. Обязательно будет направлен запрос в Россию. Ответ придет, но не скоро. Бюрократическая волокита, оформление множества ненужных бумажек. Примерно через полгода эксперты получат данные. Они окончательно подтвердят вашу трагическую нелепую гибель, в которой, впрочем, и сейчас уже никто не сомневается.

«Он блефует. Этого не может быть, – подумала Соня, – дедушка ни за что не поверит. И Зубов, и Кольт. Они станут искать меня».

Хот опять сверлил ее взглядом, она вовсе не была уверена, что он не способен читать мысли, и спросила первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать.

– Кто же теперь здесь у вас моет посуду?

Хот засмеялся и одобрительно похлопал Соню по плечу.

– Посуду давно уж моет машина. Удивительно, Софи, как легко, как естественно вы прошли инициацию. Впрочем, я с самого начала верил в вас.

– Инициацию? Но ведь не было никакого ритуала. Я уснула и проснулась.

– Вы умерли и воскресли. Вы видели свое лицо в зеркале? Заметили перемены? Нравитесь себе – такая?

– Какая – такая?

– Вы удивительно похорошели, Софи. Мы тоже кое-что умеем.

– Хотите сказать, во сне я получила полный комплекс косметических услуг? Глубокий пилинг, массажи, маски, первое посещение бесплатно?

– Не надо так раздражаться. Будьте любезны держать себя в руках. Инициация не повод для шуток. Поймите, наконец, вы умерли и воскресли, вы стали другим существом, более совершенным, сильным и свободным. Разумеется, и внешне вы изменились, в лучшую сторону.

– Господин Хот, что, кроме снотворного, мне кололи? Сколько часов я проспала? Какое сегодня число?

Соне казалось, что она кричит, надрывает горло, но голос ее звучал страшно тихо, словно кто-то из последних сил, сквозь толщу ледяной воды, тщетно звал на помощь. Хот смерил ее спокойным взглядом и произнес после короткой паузы:

– Мне кажется, вы замерзли и устали. Вам надо согреться и побыть одной, верно?

Соня молча кивнула. Хот свистнул три раза. У него это хорошо получилось, громко. На палубе тут же возник Чан.

– Проводи мадам в ее каюту.

– Слушаюсь, хозяин.

Соня, едва держась на ногах, поплелась к лестнице вслед за Чаном. Яхту сильно качало, голова кружилась.

– Софи! – громко крикнул Хот.

Она вздрогнула и чуть не упала.

– Я к вашим услугам, хозяин! – прошептал ей на ухо Чан.

– Отстань, – огрызнулась Соня.

– Софи, обед через два часа. Чан зайдет за вами. Желаю приятного отдыха, – сказал Хот.

Когда спустились по лестнице в маленький теплый коридор, Соня вдруг, сама не зная почему, перекрестилась. Чан, семенивший рядом, резво подпрыгнул и схватил ее за правую руку.

– Мадам, нельзя!

– Отцепись сейчас же! Что нельзя? – Соня попыталась вырвать руку, но маленькие пальцы Чана стиснули ее запястье намертво.

– Пусти, больно!

Слово «больно» подействовало. Чан разжал пальцы, узкие черные глаза мгновенно наполнились слезами.

– Милостивая госпожа, прости, Чан не хочу делать больно. – Он достал связку ключей, открыл каюту.

– Объясни, что произошло?

– Госпожа нарушил закон, страшное нарушение, никогда так не делай, – прошептал Чан, взял у нее куртку, повесил на вешалку, – госпожа, сядь, Чан снимай сапоги.

– Да ладно, я сама. Все-таки объясни, какой я нарушила закон?

Чан замер. Глаза все еще были мокрыми и быстро, растерянно моргали. Рот несколько раз беззвучно открылся. Соня села на койку, скинула унты, отвернулась от Чана и перекрестилась еще раз, глядя в иллюминатор, на полукруг свинцового неба.

– Госпожа, позволь Чан уйти, – жалобно простонал слуга.

– Иди, пожалуйста, я тебя не держу.

– Благодарю, госпожа. До обеда час пятьдесят минут. – Он низко поклонился и выскользнул из каюты, но прежде чем закрылась овальная дверь, прозвучал чуть слышный шепот: – Знак Назарея нельзя! Никогда нельзя, госпожа!

Щелкнул замок. Соня подумала: «Зачем этот дурачок запер дверь? Разве можно отсюда сбежать? И какая мне разница, сколько времени осталось до обеда, если у меня нет часов?»

Она надела тапочки, прошлась по маленькой каюте, всего несколько шагов, от койки до двери и обратно. Нечто вроде камеры-одиночки. Только что выводили на прогулку.

Из зеркала в крошечной ванной комнате смотрело все то же чужое лицо. «Вы умерли и воскресли… Заметили перемены? Нравитесь себе – такая?»

Новое лицо не было галлюцинацией. Соня провела пальцами по лбу, по щекам. Живая, теплая кожа. И, в общем, невозможно точно определить, что именно изменилось. Те же черты, те же глаза. Но никакие косметические процедуры не могут дать такого быстрого яркого эффекта.

Десять лет назад, после того как сокурсник угостил ее индийской травкой, она попросила его отсыпать немного и попыталась провести лабораторный анализ содержимого. Кроме обычной конопли, там был порошок из корня тигровой лилии, экстракт коры тропической лианы ункария и еще много разных растительных компонентов. Некоторые из них серьезно влияют на обмен веществ, могут стимулировать секрецию эстрогенов. В древней магии такие причудливые смеси использовали во время ритуалов, поили девушек, которых приносили в жертву разным кровожадным божествам. Резкий выброс женских гормонов иногда дает изумительный эффект. Сказочно хорошеешь, расцветаешь, правда, ненадолго. И последствия могут быть печальные.

– А чего, собственно, ты испугалась? Отлично выглядишь. Инициация прошла успешно. Ты должна продолжить опыты и прийти к какому-нибудь определенному результату. Это главное. Достоверность в науке доказывается повторением феномена. Ни один из феноменов омоложения нельзя считать достоверным. Но и полностью отрицать нельзя. Ты не успокоишься, пока не найдешь точного ответа.

– Плевать, как я выгляжу! Меня притащили на эту яхту, инсценировали мою смерть, ввели какую-то долгоиграющую психотропно-гормональную дрянь. Я плыву неизвестно куда, неизвестно зачем.

– Ты плывешь туда, где у тебя будет возможность спокойно, полноценно работать. Ничего плохого с тобой не сделали. Никому не выгодно, чтобы ты болела, наоборот, ты должна быть здоровой и бодрой. Приятное морское путешествие, романтические пейзажи, новые встречи, блестящее будущее. Чем ты недовольна?

Красотка в зеркале улыбалась холодно и снисходительно. Соня схватила с полки стакан, размахнулась, чтобы ударить по зеркалу, но не ударила, бессильно опустила руку, выронила стакан. Он упал на мягкий коврик и остался цел.

Ей хотелось расплакаться, но не было слез. Она попыталась представить лица мамы, дедушки, Герды, но видела лишь то, что было перед ней: пупырчатый пластик душевой кабинки, раковину, унитаз в пушистой бело-голубой попонке, бело-голубые полотенца на вешалке, зеркало, в которое лучше не смотреть.

В каюте на застеленной койке валялась старая тетрадь в серой обложке. Соня достала из сумки своего медвежонка, забралась с ногами на койку, стала искать, где остановилась, и, переворачивая страницы, заметила, как сильно дрожат руки.

«Я не помню, как оказался на заднем сиденье черного „мерседеса“. Знаю точно, что категорически не хотел садиться в эту машину, объяснял даме, что я намерен остаться тут, на вокзальной площади, дождаться полиции.

– Как же вы дождетесь, если полицию никто не вызывал? – спросила дама.

– Я сам вызову. Где-то должен быть телефон.

– Жители этого города строго соблюдают расписание. Ночью все спят, никто никому не звонит, и телефонная станция не работает, – объяснила мне дама с доброй улыбкой.

Я огляделся, прислушался и почти поверил ей. Ни огонька, ни звука вокруг. Темные прямоугольные громады домов, пустые улицы, уходящие в темноту в три стороны от вокзальной площади.

– Настанет утро, откроется вокзал, придет какой-нибудь поезд, – сказал я даме и поискал глазами скамейку, на которой можно было бы посидеть до утра.

– Будет дождь. Я не позволю вам промокнуть и простудиться, – заявила дама и тихо свистнула.

Из темноты соткалась круглая фигура шофера Густава. Он был налегке, видно, уже забросил чемодан дамы и мой саквояж в багажник «мерседеса». Я не успел опомниться, как моя правая рука была заломлена назад, сустав хрустнул. Дама вцепилась в мое левое запястье. Полусогнувшись, скрипя зубами от боли, я сделал несколько шагов к их машине.

– Айда смотреть маленьких котяток, глазками моргают, молочко лакают, весело резвятся, спать не ложатся, все не могут Джозефа дождаться, – пропел Густав, подгоняя меня дружеским пинком.

В любых обстоятельствах следует оставаться джентльменом. Позиция была самая неудобная, и все-таки мне удалось извернуться, ответить Густаву изящным вежливым ударом, пяткой под брюхо. Последнее, что я запомнил, – тихий возглас дамы:

– Нет! Только не по голове!

Густава хорошо дрессировали, он был идеально послушен и проворен. Голова моя не пострадала. Он вмазал мне ребром ладони по шее, вероятно, задел сонную артерию. У меня перехватило дыхание и потемнело в глазах. Впрочем, что значит – потемнело? Картинка, возникшая передо мной из-за резкой нехватки кислорода, по свежести красок напоминала пейзаж Ренуара и была куда живее реального ландшафта, который мне пришлось увидеть, открыв глаза.

«Мерседес» ехал медленно, мягко. Мотор работал почти беззвучно. Мимо проплывали серые коробки одинаковых пятиэтажных домов с плоскими крышами и темными квадратами окон. Иногда в унылом ряду зданий возникала прогалина в виде небольшой площади, обязательно с клумбой посередине, со статуей на клумбе. Средневековый рыцарь в латах одной рукой опирался на меч, другая была вытянута вперед и вверх. Возможно, сказывались последствия удара и кислородного голодания, но всякий раз, когда мы проезжали мимо очередного рыцаря, вытянутая рука приветственно махала, голова медленно опускалась в любезном поклоне. Справа от меня шелестел полувздох, полушепот дамы:

– Да здравствует Великий Магистр!

Тот, кто нанял меня и вручил мне слитки, был убежден, что никаких имхотепов больше не существует. Все, что осталось от них, – статуи на клумбах да загадочный недуг, которым, как выяснилось, до сих пор страдают дети нищих окраин в нескольких городах на острове Анк. Прогерия. Я сам болел ею когда-то и чуть не умер.

Многие годы никто не знал, отчего маленькие дети становятся стариками и умирают лет в одиннадцать от старческих болезней. Это считалось неизлечимым. Все умирали. Я оказался единственным, кто выжил и вернулся к своему нормальному биологическому возрасту. Путем долгих сложных изысканий, о которых расскажу позже, мне удалось раскрыть истинную причину прогерии.

Страшный недуг был создан искусственно, в секретных лабораториях имхотепов. Авторы изобретения имели весьма определенную цель. Веками члены таинственного ордена охотились за бессмертием и вечной молодостью. Обычные люди казались им не самым удобным подопытным материалом. Ожидание результатов опытов тянулось десятилетиями. Ради экономии времени имхотепы придумали способ ускорять процесс старения. Испытывать различные средства омоложения оказалось куда удобней на искусственно состаренных детях. В организме такого ребенка все жизненные процессы происходят быстро, и за год можно наблюдать то, что у здорового человека длится лет семь—десять.

Первого октября три тысячи двадцать девятого года от Рождества Христова, Всемирная Организация Биологической Справедливости (ВОБС) официально заявила, что с прогерией покончено навсегда. Но такой оптимизм оказался преждевременным. Прошло полтора года, и в одну из парижских клиник попала семилетняя девочка-старушка. Больной ребенок родился на острове Анк. Это искусственное пространство суши, созданное в Атлантическом океане двести лет назад, когда население Земли перевалило за критическое число миллиардов. Выяснилось, что в бедных районах нескольких городов Анка детей-стариков довольно много. Жители считают страшную болезнь небесной карой, расплатой за грехи родителей.

Я намеревался провести собственное расследование, стал готовиться к поездке на остров, но в последний момент обнаружил, что мой банковский счет аннулирован. Вот тогда и вышел на меня неприятный господин с золотыми слитками. Он представился сотрудником службы безопасности ВОБС, сказал, что его ведомство крайне заинтересовано в моем расследовании и готово предоставить мне надежную помощь и поддержку.

Я отказался. Я не доверяю чиновникам. Мне удалось раздобыть немного наличных денег и долететь до острова. Там, в ресторане, неподалеку от вокзала, мой благодетель возник вновь и все-таки вручил мне слитки.

– Милый Джозеф, как вы себя чувствуете? – спросила дама, заметив, что я открыл глаза.

– Благодарю. Все в порядке.

Я видел, что она ждет моих вопросов, моего удивления, страха, растерянности, и решил, что этих подарков она не получит. Старик Теодор предупреждал: «Прежде чем спросить о чем-то, подумай, возможно, ответ ты уже знаешь. Имхотепы всегда лгут».

Между тем автомобиль пересек просторную квадратную площадь, в центре ее не было ни клумбы, ни статуи, с трех сторон ее окружали все те же мрачные казарменные строения с темными окнами. Четвертая грань квадрата представляла собой глухую каменную стену, высотой не менее трех метров. Над стеной висела желтоватая светлая дымка.

«Мерседес» остановился у высоких чугунных ворот. Дама трижды свистнула, ворота открылись. После долгой темноты свет ослепил меня, хотя был не так ярок. Горели обыкновенные электрические фонари, довольно слабо, вполнакала.

По обеим сторонам ворот стояли здоровенные охранники в черной униформе, всего человек десять. Ноги широко расставлены. Фуражки низко надвинуты, лиц не видно. Блестящие сапоги, галифе, ремни с пряжками, портупеи, рукава закатаны до локтя. Вид эти ребята имели довольно неприветливый, вооружены были до зубов. Кроме пистолета в кобуре у каждого был автомат, кинжал в кожаных ножнах. При нашем появлении охранники вытянулись в струнку, по стойке смирно.

– Вот мы и дома, – радостно сообщила моя спутница, – устали, бедняжка, глазки слипаются.

Я ничего не ответил, даже не взглянул на нее. Я смотрел по сторонам и с удовольствием вдыхал чистый ароматный воздух. Вокруг была чудесная сосновая роща. Широкая аллея вела к красивому трехэтажному особняку в классическом стиле, с белыми колоннами, кариатидами, львами. Окна были ярко освещены, играла музыка, какой-то приятный полонез. Автомобиль объехал здание и остановился с тыльной стороны, возле неприметной двери.

– Какой вы бука, – сказала дама, – надулись, разговаривать со мной не хотите. Ну что плохого я сделала? Не оставила вас ночевать на вокзале, привезла в чудесное местечко, ну-ка, вылезайте!

Я не сдвинулся с места, хотя отлично понимал, как это глупо. Но беда в том, что я совершенно не могу действовать по команде. Если бы она не приказывала, не хлопала в ладоши, я бы, разумеется, вылез, ничего больше мне не оставалось делать.

– Шевелись, айда на свежий воздух, глупышка, ой, какие мы упрямые, ай, как нам не стыдно! – проблеял Густав.

Они оба уже были снаружи, стояли у открытой задней дверцы, с моей стороны.

– Ну, хватит дурачиться, мы вам только добра желаем, – сказала дама, – быстро вылезайте, раз, два три!

Наверное, я бы все-таки подчинился, но взгляд мой случайно упал на ключи зажигания, они торчали возле руля. Брелок, резиновый мышонок Микки, улыбался мне как старый добрый приятель, как будто хотел сказать: не бойся, я с тобой! Мне хватило доли секунды, чтобы захлопнуть дверцу, перескочить на водительское сиденье. «Мерседес» как будто ждал этого, он сорвался с места и помчался вперед, мимо особняка, по аллее, в мягкий полумрак сосновой рощи».

* * *

Москва, 1918

Посол Советской России в Германии товарищ Иоффе жаловался, что немцы замучили его официальными запросами о судьбе царской семьи. Представители Вильгельма II, герцога Гессен-Дармштадского, брата Александры Федоровны, урожденной Алисы Гессенской, требовали ответа – где она? Где дети? Иоффе не знал, что сказать. Из Москвы ему официально сообщили лишь о казни Николая Романова.

– Пусть Иоффе ничего не знает, – заявил вождь Дзержинскому, – ему там, в Берлине, легче врать будет.

Дзержинский зашел к Ильичу попрощаться. Он ненадолго уезжал в Швейцарию. Обязанности председателя ВЧК временно выполнял его заместитель, Яков Петерс, сумрачный молодой латыш с бурным революционным прошлым. Ходили слухи, будто Петерс состоит в Британской социалистической партии, женат на богатой англичанке. Правда ли это, Федор не знал, английским бывший пастушок из Курляндской губернии владел в совершенстве, а по-русски говорил с сильным акцентом.

Феликс Эдмундович отправлялся в Швейцарию нелегально, по фальшивым документам, с какой-то таинственной финансовой миссией, а по официальной версии – затем, чтобы забрать в Москву жену и сына. Путь его лежал через Берлин, где он собирался встретиться с Иоффе.

Глеб Иванович Бокий прислал вождю очередную порцию перехваченных и расшифрованных секретных донесений из немецкого посольства. Новый посол Гельферих, сменивший убитого Мирбаха, был таким же категорическим противником финансовой поддержки правительства большевиков. Он утверждал, что довольно небольшого удара, и призрачный большевистский режим рассыплется на части.

«Общественное мнение будет настроено против нас из-за того, что станет рассматривать нас как друзей и защитников большевиков».

Гельфериху отвечал адмирал Гинце:

«История убеждает, что привносить в политику эмоции – опасная роскошь. Чего мы желаем на Востоке? Военного паралича России. Большевики обеспечивают его лучше и более тщательно, чем любая другая русская партия. Давайте удовлетворимся бессилием России. Готовы ли мы отдать плоды четырехлетних битв только ради того, чтобы избавиться от дурной репутации сообщников большевиков? Но мы не сотрудничаем с ними, мы используем их. Это хорошая политика».

«Неужели нового посла тоже прикончат?» – подумал Федор.

Но нет. Об этом речи не было. Вождя позабавила фраза Гельфериха о призрачном большевистском режиме.

«Быть призраком архиудобно, призраки неуязвимы и бессмертны», – написал он в ответном послании Глебу Ивановичу.

Тайная переписка Ленина и Бокия восстановилась и стала активней, чем прежде. Шифровки немецкие, британские, американские, французские, переписанные мелким летящим почерком Глеба Ивановича, ложились на стол перед вождем. Во всех посланиях из России за границу говорилось примерно одно и то же. Иностранные политики, дипломаты, военные, шпионы не сомневались в скором крахе большевистской власти.

Немецкий дипломат писал из Москвы в Берлин: «Ситуация быстро приближается к финалу. Голод встает на повестку дня, и его обволакивает террор. Людей тихо убивают сотнями. Все это само по себе не так плохо, но нет уже более сомнений в том, что физические средства, при помощи которых большевики поддерживают свою власть, подходят к концу. Большевики находятся в чрезвычайно нервном состоянии, они чувствуют приближение своего конца; все крысы первыми бегут с тонущего корабля. Никто не может сказать, как они встретят свой конец. Их агония может продолжаться несколько недель. Возможно, они постараются бежать. Возможно, они готовы потонуть в собственной крови».

Британцы уже видели Россию своей новой колонией. Войска Антанты заняли Владивосток, англичане – Баку. Экспедиционный корпус генерала Пула высадился в Архангельске, и первым делом генерал приказал снять все красные флаги. Корпус двинулся к Вологде. В Лондоне начали печатать специальные рубли, которыми британские солдаты должны были расплачиваться с местным населением. На Амуре, в Забайкалье наступали японцы. 15 августа произошел официальный разрыв дипломатических отношений между Советской Россией и США, в тот же день американские войска высадились во Владивостоке.

«Вопрос о том, что нужно и возможно делать в России, доводит меня до изнеможения. Эта проблема, как ртуть, ускользает при прикосновении к ней», – жаловался американский президент Вильсон.

В России не работали заводы и фабрики, не ходили поезда, не сеялся хлеб, вооруженные отряды отнимали остатки продовольствия у крестьян. Вспыхивали стихийные восстания.

Ленин поражал бодростью духа, неистощимым оптимизмом. Его мыслительный аппарат работал на полных оборотах, безотказно. Хаос, мрак, кровь служили наилучшим топливом для этой машины. Вождь не ведал сомнений, страха, отчаяния. Он выступал на митингах и заражал толпу своей бешеной энергией, он строчил статьи, воззвания, приказы, бесконечные записки. Он давал интервью иностранным журналистам и председательствовал на заседаниях Совнаркома. Он гладил кошку, под его ладонью шерсть потрескивала и вставала дыбом. Он жадно пил кофе и доедал остатки красной икры из кремлевских погребов.

Перед сном он увлеченно перечитывал Лебона, «Психология народов и масс», петербургское издание 1898 года. Лежа в постели, на высоких подушках, черкал в потрепанной книге чернильным карандашом, ставил восклицательные знаки.

Федор невольно вскользь проглядывал отмеченные куски.

«Образование легенд, легко распространяющихся в толпе, обуславливается не одним только ее легковерием, а также и теми искажениями, которые претерпевают события в воображении людей, собравшихся толпой… Невежда и ученый, раз уж они участвуют в толпе, одинаково лишаются способности к наблюдению. Иллюзия становится ядром для дальнейшей кристаллизации, заполняющей область разума и парализующей всякие критические способности».

Справа, на шее, над ключицей, у вождя прощупывалась небольшая плотная липома. Он не показывал ее никому из врачей, кроме Федора. При каждом очередном осмотре требовал подтверждения, что эта пакость не растет, она незлокачественная опухоль и опасности никакой не представляет. Иногда размышлял вслух, не удалить ли, но боялся даже самой пустяковой хирургической операции.

– Федор, ну-ка посмотрите, твердая, сволочь, похоже, будто там пулька сидит. А? Похоже на ощупь? – вдруг сказал вождь однажды утром, потрогав свою шею.

– Пожалуй, похоже, – согласился Агапкин, – пуля, если ее не удалить, в мягких тканях со временем капсулируется, правда, мне трудно представить ход такой пули, такой раневой канал.

– Ранение, допустим, слепое, – произнес вождь задумчиво, – она там остановилась и застряла. Сидит, не мешает. Можно вытащить в любой момент.

– Владимир Ильич, это надо в рубашке родиться. Невозможно, чтобы пуля прошла через грудную полость, через шею и ничего не задела. Легкие, сердце, трахея, сонная артерия, пищевод. Но даже если и ничего не задето, все равно тяжелейшая травма, раневая инфекция. Невозможно выжить.

– Невозможно? Ну-ка, подумайте хорошо, милый мой доктор.

– Зачем, Владимир Ильич?

– Зачем? – вождь смотрел ему прямо в глаза. – Затем, что воздух Москвы пропитан покушениями как никогда. Об этом пишут немецкие дипломаты.

Опять повисло молчание. Агапкина слегка зазнобило. Нет, ни гнева, ни угрозы не читалось в глазах вождя. Только азарт, нетерпение, тусклый блеск какой-то новорожденной дьявольской затеи.

– Федор, вы работали в военном лазарете, имели дело со многими ранеными. Ведь бывают и чудеса. Разве не встречались вам везунчики, которые жили и здравствовали после самых тяжелых ранений? Пуля прошла, но так, знаете, аккуратненько, нежно, и ничего не повредила.

– Счастливый ход пули? – чуть слышно пробормотал Агапкин и отвел взгляд.

– Счастливый ход пули! – радостно повторил вождь и хлопнул в ладоши. – Это вы отлично придумали! Молодец, Федор.

Оглавление