Глава семнадцатая

Москва, 2007

Совещания, заседания, переговоры, бессонные ночи, перелеты через часовые пояса не выматывали Петра Борисовича так, как литературный дебют его единственной дочери. Светик, великий писатель, сопровождала его во всех поездках по Москве и Московской области. На рекламных щитах вдоль магистралей красовалось ее лицо. Светик улыбалась, романтически смотрела вдаль, вверх, вниз, поворачивалась анфас, в профиль, в полупрофиль. Белокурые волосы собраны в строгий пучок или распущены, приподняты ветром. Сиреневая обложка была выставлена в увеличенном виде в витринах не только книжных, но и парфюмерных, и одежных магазинов. Стоило включить радио в машине, и на всех волнах, в каждом рекламном блоке медовый женский голос с придыханием рассказывал о королеве бестселлеров Светлане Евсеевой. Роман «Благочестивая: Дни и ночи» вот уж второй месяц бессменно возглавлял все списки лидеров продаж.

«Лучше бы она танцевала, – повторял про себя Петр Борисович и болезненно морщился, – или вышла бы замуж за своего этого, как его? Родила бы. Впрочем, нет, нехорошо. Там семья, трое детей, совсем маленьких».

Он давно стал подозревать, что его единственная, нежно любимая дочь страдает чем-то вроде клептомании. Он вспоминал, как пожилая преподавательница балета пыталась объяснить ему, что у Светика нет никаких способностей к танцу и в училище она занимает чужое место.

Светику всегда хотелось именно того, к чему она не была способна, чего делать не умела. Танцевать. Играть в кино. Писать книги. Она никогда не пыталась найти что-то свое. Ей непременно подавай чужое: главную партию на сцене, главную роль в кино, первое место в списке лидеров книжных продаж, наконец, чужого мужа, отца чужих детей.

Танцевала она неуклюже, тяжело, смотреть на нее было скучно и стыдно. Сериал, в котором она сыграла главную роль, провалился с треском. Книгу, которую она написала, нормальный человек читать не мог. Рябило в глазах, как будто вместо слов страницы были усыпаны розочками. Сотнями гипсовых розочек в сусальной позолоте, вроде тех, что украшали спальню в квартире Светика.

«Чужой муж, бросивший троих маленьких детей, наверняка такое же убожество, как все прочие ее трофеи», – думал Петр Борисович.

До этих детей, до их матери Кольту дела не было, но он боялся за своего ребенка. Взрослого, жестокого, бездарного, единственного своего ребенка. Он, как человек умный, с богатым жизненным опытом и острым чутьем на опасность, знал, что подобные вещи даром не проходят. Не сейчас, позже, возможно, через многие годы, будет предъявлен счет. В самый неожиданный, неподходящий момент явятся такие кредиторы, с которыми не договоришься. Цена окажется огромной, несоразмерной жалким трофеям.

Оттого, что сам он участвует в этих опасных играх с судьбой, потворствует ненасытности Светика, Петру Борисовичу было совсем уж гадко. Каждый раз он говорил себе: все, довольно. Хлопну кулаком по столу, не дам больше денег. Но на это требовалось слишком много усилий. А он был постоянно, хронически занят, он уставал.

«Лучше бы она танцевала», – повторял он про себя, сидя в первом ряду партера просторного зала Клуба литераторов.

Светику вручали премию «Шедевр века». Звучали речи.

«Непревзойденная мастерица слова. Свежее дыхание на затхлом горизонте нашей агонизирующей словесности. Блеск, изящество неженской, почти нечеловеческой мощи, мистические прозрения на грани гениальности. Книга написана искренне, от души, без всяких фокусов и претензий. Сюжет захватывает и держит крепко в своих грациозных тисках».

Говорили в основном писатели, маститые, еще советской закалки. Наташа расплатилась с критиком Метелкиным и романисткой Парамоновой по обычному тарифу и, следуя их советам, позаботилась о том, чтобы мероприятие выглядело солидно, чтобы выступали не модные прощелыги, глянцевые обозреватели, эфирные болтуны, а люди статусные, совесть нации. Петру Борисовичу она с гордостью сообщила, что на всей процедуре присуждения и награждения удалось здорово сэкономить. «Совесть нации» оказалась раза в три дешевле модных прощелыг. Теперь на вырученные деньги можно купить новые места для уличной рекламы, либо много в разных районах, либо одно, дико дорогое.

– Представляешь, как будет классно занять Светиком весь фасад гостиницы «Москва», которую сейчас перестраивают. Со стороны Манежной площади как раз освободилось место.

Наташа показала несколько снимков Светика-писательницы и отстала лишь после того, как Кольт ткнул пальцем в один из них.

– Да! Светик тоже считает эту картинку самой удачной!

Светик выпорхнула на сцену в розовом воздушном платье. Голову ее украшала тяжелая бриллиантовая диадема. Премию вручал известнейший советский писатель, от старости хрупкий и прозрачный, как эльф. Он плохо понимал, что происходит, и когда Светик хотела взять у него увесистую медную статуэтку, «Музу» с крыльями, он не отдавал, держал своими трясущимися лапками, упорно повторяя:

– Детка, не надо, я сам, сам!

Бедняга ждал, когда появится награждаемый. Он принял Светика за одну из девушек-моделей, которые обычно украшают сцену во время торжественных церемоний. Впрочем, неловкость была замята быстро. Ведущий освободил старца от тяжелой ноши и передал статуэтку Светику. Публика заглушила недоуменное бормотание классика бурными, продолжительными аплодисментами.

Петр Борисович выскользнул из зала в пустое тихое фойе, упал в кресло. Усталость и безразличие навалились на него. Даже курить не было сил. Он закрыл глаза и почти задремал в гулкой мраморной тишине.

Но вдруг рядом с ним прозвучал мягкий смешок и знакомый голос произнес:

– Лучше бы она танцевала.

Петр Борисович дернулся, открыл глаза. На подлокотнике его кресла сидел старинный партнер и приятель Тамерланов, губернатор Вуду-Шамбальского автономного округа.

– Герман, какими судьбами?

Петр Борисович удивился и обрадовался.

Герман Ефремович, добродушно посмеиваясь, объяснил, что оказался здесь случайно. Прилетел в Москву пару часов назад, заехал поужинать в ресторан клуба и вот узнал о таком торжественном событии.

– Лучше бы она танцевала, – повторил он и сочувственно подмигнул, – ты ведь именно об этом сейчас думаешь, Петр?

– Об этом, – признался Кольт, – а ты что, читал ее книгу?

– Нет, и не собираюсь. Но я читаю твои мысли, это значительно интересней. Вставай, пойдем, пока тебя не хватились в зале.

– Куда? Я не могу сбежать отсюда, я должен вернуться.

– Ты и не сбежишь. Только на двадцать минут заглянешь в ресторан. – Тамерланов подхватил Кольта под руку и повлек его вглубь фойе. – Здесь со мной швейцарец, у него дюжина отличных альпийских отелей, он загорелся идеей превратить мой Вуду-Шамбальск в Лазурное побережье.

– Разве есть море в твоей степи?

– Если я пожелаю, будет. Но мне оно на фиг не нужно. Морских курортов и так хватает. Сейчас входит в моду экстрим, экзотика. Полярный туризм, туры по нищим сибирским деревням, я уж не говорю о Гималаях. У меня нет моря, но есть степь, древняя и таинственная. Помнишь, я возил тебя на раскопки? Так вот, там действительно обнаружили следы какой-то неизвестной доисторической цивилизации. Сонорхи, египтяне, инопланетяне. В последнее время все помешались на этом. Постоянно кто-то приезжает. От журналистов отбоя нет. Историки, археологи, антропологи, уфологи из Чикаго, спиритологи из Лиона, солнцееды из Монреаля.

– Кто, прости?

– Солнцееды. Это, знаешь, голодающие люди. То есть они вроде бы могут питаться солнечной энергией, а больше ничего им не надо, даже воды не пьют. Кстати, они как раз первые и сказали об излучениях. Будто бы камни моих развалин испускают какие-то вибрирующие зеленые лучи, очень полезные для здоровья. Постоишь минут десять у камня, ладони к нему прижмешь, глаза закроешь и сразу молодеешь на десять лет, все болезни уходят, даже рак. Только, конечно, надо медитировать и твердо верить.

Петр Борисович слушал возбужденную болтовню Тамерланова, качал головой. От губернатора било током, здоровая энергия переполняла его, хотелось притронуться и зарядиться, как от аккумулятора.

– Герман, ты, наверное, теперь только и делаешь, что медитируешь среди своих камней. Ты бодр и весел, как трехлетний ребенок. Смотри, не переусердствуй, а то омолодишься до эмбрионального состояния.

Тамерланов рассмеялся, хлопнул Кольта по плечу.

– Обожаю твои шуточки. Ну, давай познакомлю со швейцарцем.

В отдельном кабинете ресторана за столом сидели трое. Приятный господин лет пятидесяти, полный, круглолицый, румяный, совершенно лысый, но с густыми черными бровями и аккуратным клинышком серебристой бородки. Звали его Пьер де Кадо. Одна из дам была стандартная фотомодель, рельефная брюнетка с огромным чувственным ртом и волосами такими холеными, что они казались отлитыми из цельного куска блестящего черного пластика. Что касается второй дамы, то, увидев ее, Петр Борисович смутился, жарко покраснел и поцеловал ей руку, хотя в принципе не имел такой привычки.

Вместе со швейцарцем и моделью за столом сидела Елена Алексеевна Орлик, археолог, профессор истории.

– Здравствуйте, Петр Борисович. Рада вас видеть.

Ему было приятно, что она помнит, как его зовут, и улыбнулась, будто старому знакомому.

Швейцарец свободно владел русским. От его крепкого рукопожатия свело ладонь. Модель звали Зоя. Тамерланов обращался к ней «Заяц», и стало ясно, что сопровождает она вовсе не швейцарца. За все время она не проронила ни слова.

– Развитие туризма в Вуду-Шамбальской степи сулит фантастические прибыли. Помимо развалин храма сонорхов, там есть еще много всего удивительного. Можно создать музей красной мистики. Если память мне не изменяет, туда отправлял экспедиции Сталин. Руководил исследованиями чекист, загадочная фигура, Бокий Глеб Иванович. Там побывал этот странный человек, Барченко, который сконструировал шлем для чтения мыслей на расстоянии. Кстати, Герману никакие специальные шлемы не нужны, он владеет этим искусством в совершенстве.

– Спасибо, Пьер. – Губернатор счастливо улыбнулся и мимоходом погладил Зою по спине. – Надеюсь, ты не собираешься демонстрировать меня туристам как еще одну степную диковину?

Последовал громкий хохот. Швейцарец ржал как жеребец, даже принялся вытирать глаза ресторанной салфеткой. Елена Алексеевна вежливо улыбнулась.

– Как ваш внук? – тихо спросил Кольт.

– Отлично. Растет, уже лопочет что-то, ползает по всей квартире, тянет в рот всякую дрянь. Жаль, вижу его редко. Опять не вылезаю из степи.

– Петр, ты должен непременно прилететь на раскопки, – сказал Тамерланов, – там столько всего интересного. К тому же тебе необходимо приложиться ладошками к древним камням, получить порцию зеленых лучей, зарядиться энергией, а заодно подумать вместе с нами над замечательным проектом Пьера. Надеюсь, ты не откажешься участвовать?

– Не откажусь, – механически кивнул Кольт.

Он смотрел на профессора Орлик, на ее острый неправильный профиль, на розовое маленькое ухо. В нежной мочке посверкивала бриллиантовая сережка. Камень был не больше полкарата, но удивительно чистый и яркий. Огранка девятнадцатого века. Петр Борисович в этом неплохо разбирался. Он упорно убеждал себя, что его заинтересовал именно камушек, ничего больше. На самом деле ему хотелось смотреть на Елену Алексеевну, он не мог понять почему. Вернее, не желал понимать.

Профессор Орлик руководила раскопками древнего храма в Вуду-Шамбальской степи. Несколько месяцев назад именно там они с Кольтом познакомились. Она знала удивительно много и могла бы пригодиться в его поисках. Будь на месте Елены Алексеевны любой другой человек, Кольт, не задумываясь, поручил бы кому-нибудь из своих секретарей раздобыть телефонный номер, связаться, договориться о встрече.

Он часто вспоминал, как они вместе летели из Вуду-Шамбальска в его маленьком самолете. Орлик нервничала. В Москве рожала ее дочь. Три часа в воздухе ничего не было известно. Кольт сидел рядом с Еленой Алексеевной. Страх, счастье, нетерпение, все, что пережила она за эти три часа, он пережил вместе с ней. Никогда прежде он не чувствовал так остро чужих чувств, это было настолько несвойственно ему, что он испугался. Его к ней тянуло. Немолодая, не слишком красивая и слишком умная женщина вдруг взяла и поселилась в каком-то пыльном, забытом, необитаемом углу его души, причем сама она об этом понятия не имела.

Тамерланов перехватил его взгляд, блеснул своими черными раскосыми глазищами. Кольт подумал: не дай Бог, губернатор отпустит сейчас какую-нибудь остроту. Но нет, разумный Герман острить не стал, лишь слегка скривил губы в гадкой улыбке.

Орлик между тем ничего как будто и не замечала, о чем-то говорила по-французски с месье Пьером, улыбалась, пила травяной чай, обхватив чашку тонкими пальцами.

– Мы все вместе летим в степь завтра вечером, – сообщил Тамерланов, – хочешь с нами?

«Бред. Это невозможно. У меня миллион дел, проблем, голова идет кругом», – подумал Петр Борисович и, не отрывая глаз от Орлик, ответил:

– Спасибо, Герман. Хочу.

Неприятная дрожь мобильного привела его в чувство. Аппарат беззвучно вибрировал во внутреннем кармане пиджака. На экранчике высветился номер Агапкина.

– Извините, я вас покину на минуту, – сказал Кольт и вышел из кабинета в маленький тихий коридор.

– Ты чего так долго не отвечаешь? – сердито спросил старик. – Уснул, что ли? Просыпайся, у меня важные новости. Ты где сейчас?

– В клубе. Светику премию вручают.

– А, «Шедевр века»? Где же ты уснул, счастливый папаша? На сцене? В президиуме? В зрительном зале?

– Отстань, Федор. Не издевайся, и так тошно. Ну, что за новости?

– Не телефонный разговор. Приезжай.

– Приеду, часа через полтора. Но ты хотя бы в двух словах объясни, что случилось?

– Ничего особенного. – В голосе старика зазвучали знакомые ехидные нотки. – Просто я понял, что твой чекушник – гений. Да, он гений. Награди его орденом.

– Это что же, внезапное озарение? Еще вчера ты называл Ивана тупицей, идиотом. Впрочем, я рад, спасибо на добром слове.

– На здоровье. Иван гений потому, что догадался связаться с российским консульством. Фриц Радел бывал в России, делал визу, следовательно, в консульстве имеется кое-какая информация о нем. Там сообщили, что очередную визу ему дали всего лишь неделю назад. Фриц Радел вылетает в Москву в эту пятницу, «Аэрофлотом». Ивану удалось узнать даже номер рейса. Так что просыпайся, тебе придется организовать господину Раделу достойную встречу.

* * *

Москва, 1918

К концу августа похолодало, зарядили дожди. Из Питера приехал Мастер.

Всего за месяц Матвей Леонидович Белкин успел сильно постареть. Не располнел, но как-то весь обрюзг, лицо сделалось отечным, тяжелым. Под глазами повисли морщинистые мешки, щеки покрылись стариковской сосудистой сеточкой, от волос почти ничего не осталось, даже голос изменился, стал глухим и сиплым.

– Дисипль, я поздравляю вас от души.

– С чем, Мастер?

– Ну как же? Разве вы не слышали чудесный анекдот, как профессор Свешников помог ЧК арестовать предателя, вора, проходимца, опаснейшего врага советской власти Григория Кудиярова? Фима Эрнст даже предложил объявить ему благодарность и вручить грамоту с личной подписью товарища Петерса.

– Мастер, я ничего не знаю.

– Ну, да, Дисипль, вы не можете знать, вы несете круглосуточную вахту, от Ильича ни на шаг не отходите. Хорошо, я расскажу. Кудияров повадился присваивать себе конфискованные ценности, вошел во вкус, набрал весьма солидную сумму и кое-что даже успел переправить за границу. Помогал ему в этом небезызвестный вам Петр Степаненко. В июне группа Кудиярова раскрыла одну из конспиративных квартир Национального центра. Оставили засаду и взяли деникинского связного. Но вместо того чтобы допросить хорошенько, в тот же день расстреляли. Такая поспешность удивила товарища Петерса, тем более что имелась оперативная информация о большой сумме денег, которую должны были получить в Центре. Пока шло следствие, Кудияров и Степаненко спешно готовились удрать за границу, купили фальшивые документы. Однако Кудияров заболел и попал в госпиталь к Михаилу Владимировичу.

– Почему именно к нему?

– Да потому, что губа не дура. Он давно уж лечился у профессора Свешникова. Так вот, когда пришли брать Кудиярова в больницу, Михаил Владимирович не только разоружил его, но сумел перехватить железный штатив от капельницы, которым Кудияров намеревался огреть по голове Фиму Эрнста. Эй, Дисипль, что вы так побледнели? Все в порядке. Профессор жив, здоров. Кудияров расстрелян. Петьке Степаненко, правда, удалось скрыться.

– А что, Кудияров действительно был серьезно болен? Почему он вдруг лег в больницу, если собирался удрать? – спросил Федор.

– Понятия не имею. Видимо, не чувствовал опасности, хотел напоследок подлечиться. К тому же у них, кажется, возникли трудности с поддельными паспортами, все равно пришлось ждать. Теперь уж не важно, – Мастер махнул рукой, – нет Кудиярова, и земля ему вряд ли будет пухом.

Ничего больше об этой истории Федору не удалось узнать. Мастер явно недоговаривал главного и спешил сменить тему.

– Все, Дисипль, у нас мало времени. Самое интересное я выложил, теперь ваша очередь.

Федор рассказал о Юровском. Разумеется, ни словом не обмолвился о своем безумном порыве застрелить кого-нибудь из троих. Просто поделился впечатлениями, признался, что известие об убийстве вместе с царем всей его семьи подействовало сильно, даже температура поднялась от волнения.

– Я понимаю, они боялись немцев, наступления Колчака, но зачем убивать детей? Неужели это была месть за казненного брата?

Они обедали в отдельном кабинете бывшего ресторана «Гавр». Прислуживал старорежимный лакей с белыми пышными бакенбардами. Федора изумила жадность, с которой Мастер набросился на еду. Позабыв о своих безупречных манерах, он обгрыз говяжью кость, извлеченную из борща, причмокивая, высосал костный мозг, хлебной коркой дочиста вытер тарелку.

– Брат Александр тут совершенно ни при чем, – сказал он, закуривая, – вообще ничего личного, случайного. Все продумано, просчитано заранее. Каждый ход точен и безошибочен. Чтобы удержать власть, подчинить себе массы, необходимо довести их до полнейшего одичания, пробудить древние инстинкты.

– Но и так уж вокруг дикость, голод, разруха, – заметил Федор. – Он сам разве не боится, что толпа со своими древними инстинктами в один прекрасный день его растерзает?

– А вы спросите у него, интересно, что он ответит. – Мастер глухо рассмеялся. – Нет, нет, шучу, конечно. Ни о чем не спрашивайте. Молчите.

– Я и так молчу. Вот уж чему, а этому я успел научиться.

– Вам только кажется, что вы научились. Чувства переполняют вас, Дисипль. Гнев, жалость, отчаяние. Вы молчите, но ваша физиономия выдает вас.

– Я живой человек, я не могу не чувствовать.

– Следите за мимикой. Тренируйтесь перед зеркалом, иначе пропадете. Пока вас спасает то, что вы к Ильичу привязались. Вы даже полюбили его.

– Нет! – испуганно выкрикнул Агапкин. – Нет! Его нельзя любить, он чудовище.

– И тем не менее вы привязались к нему. Он обаятельное чудовище. Есть в нем нечто завораживающее. Хочется верить ему, вопреки здравому смыслу.

– Как же верить, если он постоянно лжет?

– Он творит мифы. Они величественны и вечны. Они уводят нас в мир мечты, прочь от серой обыденности. Любая правда, любая реальность умирает и растворяется в мифе. Правда оказывается уязвимой, слабой, смертной, как все живое. – Мастер погасил папиросу и принялся за гречневую кашу.

– Мифы? Он творит черт знает что, – пробормотал Федор, – абсурд и хаос.

Мастер увлеченно ел кашу, ничего не ответил, но согласно кивнул. Несколько коричневых крупинок упало ему на подбородок. У Федора аппетит пропал. От каши он отказался, попросил лакея принести чаю.

– Он призывает питерских рабочих бросать заводы и фабрики, собираться в банды, отправляться на Урал, в Сибирь, грабить и убивать крестьян, – продолжал Федор возбужденным шепотом, – при этом уверяет, что денег и оружия даст сколько угодно. Неужели нельзя потратить деньги на то, чтобы накормить голодных? Зачем он стравливает людей? Они просто перебьют друг друга. Он хочет править страной, а в итоге получит гигантское вонючее кладбище в полное свое распоряжение.

– Ничего, – хмыкнул Мастер и опрокинул в рот стопку водки, – Россия большая, народу много. К тому же он и не скрывает, что на Россию ему плевать. Она только этап на пути к мировой революции, к храму всеобщего счастья. Вы, вероятно, уже заметили, что в своих публичных речах Ильич несет полнейшую ахинею. Но толпа слушает его с восторгом. Это один из его профессиональных секретов. На самом деле он использует кодированный язык. Работают не слова, не логические связи, а знаки, символы. Он обращается не к рассудку, которого у толпы никогда не было и не будет, а к инстинктам, к примитивным эмоциям.

Федор не удержался и протянул Мастеру салфетку.

– У вас каша на подбородке.

– Благодарю вас, – Мастер, ничуть не смутившись, вытер лицо. – Дисипль, почему вы не едите?

– Уже наелся.

– А почему не пьете?

– Не хочется. Я все-таки не понял, зачем понадобилось убивать детей?

Мастер вздохнул, налил себе еще водки, выпил залпом. Это была уже пятая стопка.

– Да, Дисипль, мне тоже очень жаль их. Прелестные барышни и мальчик такой милый, трогательный. Но Ильич тут ни при чем. Постановление Екатеринбургского совдепа. Он лично не подписывал никаких приказов. И заметьте, все произошло скромно, незаметно. Вполне рядовое, рутинное событие. А о том, что вместе с царем расстреляна семья, нигде вообще ни слова не сказано. Знаете почему? Потому, что настоящий ужас должен быть вкрадчивым, загадочным, он подкрадывается бесшумно, на цыпочках, заползает в души незаметно, туманит разум. Тайное злодеяние действует сильнее публичной казни. Шепот, слухи рождают растерянность, обостряют древние инстинкты.

– Они, кажется, собирались судить царя, – сказал Федор, машинально отодвигая от Мастера графинчик с водкой.

– Судить? – Мастер опять рассмеялся, на этот раз громко и совсем уж пьяно. – За что?

– Не знаю.

– Вот и они не знают. Не за что его судить. Я уже объяснял вам: расчет делается именно на дикую толпу. Вы, надеюсь, понимаете, что Ильич не претендует на должность очередного христианского государя, помазанника Божьего? Он вождь. Это у цивилизованных народов бывают цари, президенты, парламент, суды, законы. А вожди управляют первобытным стадом. Стаду никаких законов не нужно. Оно подчиняется вождю, грозному таинственному божеству. Стадо жаждет мифа, магического ритуала, знаков, символов.

Белкин привстал, перегнулся через стол, попал рукой в грязную тарелку, скинул ее на пол, чуть не свалился. Федор едва успел удержать его, усадил назад в кресло.

– Дисипль, дорогой мой Дисипль, знаете ли вы, какой из символов самый древний, самый ясный и сильный? Кровь. Бесценная жертва, кровь вождя. – Мастер тонко, жалобно икнул, достал грязноватый платок, высморкался. – Пролив жертвенную кровь, вождь станет божеством. Идея гениальная. А родилась она просто и буднично. Обсуждали рутинные вопросы. Как окончательно добить левых эсеров, как шлепнуть товарища Урицкого. Проворовался товарищ. Глеб предупреждал его, он не послушал. Жертвенная кровь божества все замажет, в том числе и это. Вам придется участвовать в спектакле. Почему вы упорно не желаете расставаться с иллюзиями? Вам стыдно, вам всех жалко. Хотите остаться чистеньким? Не выйдет. Вам придется участвовать. Кровь божества все замажет, всех замарает, склеит намертво круговой порукой подлейшего, гениальнейшего вранья на многие годы, на десятилетия. Правды никто никогда не узнает. Она растворится в мифе без остатка.

Мастер икал, сморкался, из глаз текли слезы, горло дергалось и пульсировало. Обычно Белкин почти не пил, от нескольких рюмок его развезло ужасно. Федор знал, что отсюда он должен отправиться на заседание в Комиссариат иностранных дел. В таком состоянии его нельзя было отпускать.

– Матвей Леонидович, вам нужно рвотное принять, иначе будет плохо, – сказал Федор, не заметив, что впервые обратился к нему не Мастер, а по имени-отчеству.

– Да, Дисипль. Помогите мне, добрый мой доктор, утешитель милосердный, помогите.

Никакого рвотного не понадобилось, Мастер зажимал ладонью рот, мучительно мычал, едва не загадил кожаное сиденье автомобиля, ковры в холле гостиницы и, когда оказался наконец в уборной своего номера, изверг фонтаном все съеденное и выпитое.

– Слушайте, Дисипль, – бормотал он, лежа на диване, бледный, расслабленный, – определенного плана у них пока нет. Они запутались, поскольку даже в самом узком кругу опасаются называть вещи своими именами и ни о чем не говорят прямо. Затея хороша, но не продуманы детали. Выстрелы в темноте, он падает. Паника, суета. Кого-то хватают впопыхах. Не важно, кого. Допустим, женщину, сумасшедшую, знаете, из этих, что клубятся вокруг Спиридоновой. Главное, чтобы он не растерялся, упал эффектно, сразу после выстрелов. Не сомневаюсь, он справится. Спектакль будет сыгран, и потом уж никто пикнуть не посмеет. Никто, никогда. Вот тут, Дисипль, вам весьма пригодится навык молчания. Следите за своей физиономией, тренируйтесь перед зеркалом, впрочем, времени на это у вас уже не осталось.

Мастер заснул, но продолжал бормотать во сне, все глуше, все невнятней, потом захрапел. Федор накрыл его пледом, постоял немного на балконе, выкурил папиросу. Ночь была холодной, совсем осенней, хотя август еще не кончился. Моросил мелкий нудный дождь. Весь короткий путь от гостиницы до Кремля Федор почему-то повторял про себя цитату из Лебона, особенно жирно подчеркнутую вождем в книге.

«Искусство говорить толпе принадлежит к искусствам низшего разряда, но требует специальных способностей. Часто совсем невозможно объяснить себе при чтении успех некоторых театральных пьес».

* * *

Северное море, 2007

– Джозеф. Иосиф. Ося, – пробормотала Соня, глядя на своего плюшевого медвежонка.

Один глаз у игрушечного зверька был карий, другой голубой. Эти пластмассовые глазки смотрели на Соню куда живей и выразительней, чем ледяные гляделки господина Хота.

– Ты знаешь, он так похож на моего любимого медведя, – сказал дед, когда увидел у Сони игрушку, подарок Зубова, – только мой был больше, и лапки не двигались. Когда мы бежали из России, я ничего не взял с собой. В Москве осталась вся моя детская жизнь. Железная дорога, коллекция оловянных солдатиков, деревянная сабля. Собирались в спешке, ночью. Я не знал, что мы бежим навсегда. Никто не говорил об этом. У нас на троих был маленький мамин саквояж. Но медвежонка я взял, спрятал за пазуху. Я никогда с ним не расставался, не мог без него уснуть, брал с собой в полеты. Он приносил мне удачу. Он неотлучно был со мной почти четверть века, до сорок пятого.

– И куда же он делся? – спросила Соня.

– Пришлось подарить его маленькой немецкой девочке. Вся ее семья погибла при бомбежке Берлина, я случайно подобрал ее в развалинах на Фридрихштрассе. Надо было хоть как-то ее утешить.

Соня отчетливо услышала голос деда, увидела наконец его лицо. Ей удалось мысленно перенестись в Зюльт-Ост, в гостиную дедовской виллы. Она почти дословно вспомнила тот вечерний разговор с дедом. Герда заваривала травяной чай, пахло розмарином и лавандой, за окнами выл ветер.

– Как звали твоего медведя? – спросила Соня.

– Ося. Пусть твой разноглазый тоже будет Ося. Да, кстати, я совсем забыл, подожди, я сейчас.

Дед ушел наверх и вернулся минут через десять, принес старую серую тетрадь.

– Это рукопись неоконченного романа. Прочитай, когда будет время. Прочитаешь, поговорим, я расскажу тебе об авторе, он мой старинный приятель.

«Вот наконец у меня много времени», – подумала Соня, перевернула очередную страницу.

«Автомобиль мчался по аллее. Сзади слышались крики, одиночные выстрелы, потом взвыла сирена. Омерзительный звук никак не вязался с лирической красотой пейзажа. Аллея уткнулась в озеро. Объездного пути не было, сосны росли густо, вплотную к берегу. Я едва успел притормозить. Передние колеса повисли над осыпающимся песчаным обрывом. Ехать дальше было невозможно, оставаться и ждать, когда преследователи настигнут меня, вовсе не имело смысла. Сквозь рев сирены я услышал приближающийся треск мотоциклеток.

– Прости, друг, – сказал я «мерседесу», дал задний ход, отъехал от обрыва метров на пять и нажал на газ.

Бедняга жалобно взвыл, колеса увязли во влажном песке, как будто беспомощно цепляясь за него. Огни мотоциклеток прорезали предрассветный мрак. Щелкнуло несколько близких выстрелов. Тяжелое тело «мерседеса» сорвалось вниз и полетело в озеро. Ледяная вода обожгла меня, брызги взметнулись в небо. Гигантский фонтан спрятал меня от глаз преследователей и подарил счастливую возможность вынырнуть, набрать полные легкие воздуха, после чего я благоразумно скрылся под водой.

Я не мог видеть и слышать, что происходило на берегу, но отлично понимал, что по всей окружности озера будут оставлены посты и вылезти на сушу мне предстоит не скоро. Если бы это была река, если бы она текла далеко, за черту унылого города, впадала бы в море, где плавают рыбацкие лодки и торговые суда нейтральных государств. Если бы стояло теплое безоблачное лето, а не промозглая ледяная осень. Если бы я был в купальном костюме, а не в плаще и тяжелых ботинках. Если бы я умел плавать.

Я с детства боюсь воды. Я родился и вырос в далекой прекрасной стране. Теперь вместо нее по карте растекается кровавая клякса. Я плохо знаю, как обстоят дела на живом пространстве, внутри географической кляксы, мне больно думать об этом. Вспоминая места своего детства, я чувствую, что все там теперь густо проштопано колючей проволокой вдоль и поперек. Возвращаясь из очередного воображаемого путешествия, я всякий раз вынужден залечивать раны, глубокие ссадины от ржавых колючек.

Я помню древнюю широкую реку Днепр, красивейшее море, которое назвали Черным, хотя цвет его меняется, от огненного в июле, на закате, до чернильно-лилового, в августовский звездопад. В январе вода его как старое серебро под рваным кружевом крупного снега, в апреле похожа на сверкающую россыпь влажных незабудок. Ребенком я купался вместе с друзьями в Днепре и в Черном море. Трижды мне приходилось тонуть, и с тех пор, когда исчезает дно под ногами, меня охватывает паника, я бурно барахтаюсь и кричу «Помогите!».

Озеро оказалось глубоким. «Мерседес» падал долго. Я видел, как исчезают далекие блики никелированных ручек и бампера, я ждал глухого удара, но его все не было, и мне пришлось расстаться с иллюзией, что я сумею достичь дна, оттолкнуться от него ногами.

По счастью, легкие у меня сильные и достаточно объемные. К тому же отличная зрительная память. За короткий миг до погружения, когда вспыхнули фары мотоциклеток, я успел заметить плакучую иву. Она росла с юго-западной стороны, ветви ее касались воды и создавали нечто вроде шалаша. Мысль о том, что там, под защитой веток, можно высунуть голову и получить очередную порцию воздуха, заставила меня проделывать руками и ногами упорядоченные движения, которые вполне могли сойти за брасс или баттерфляй. Мне даже стало жаль, что никто не видит меня. Плащ красиво развевался под водой, лицо мое было мужественным и целеустремленным. Впрочем, сожалеть не пришлось, ибо через мгновение я почувствовал, что кто-то внимательно на меня смотрит.

Рука моя коснулась чего-то мягкого, теплого, и я сумел разглядеть два блестящих глаза, крупную, круглую усатую морду. Даже в мутном полумраке, под водой, было заметно, что выражение морды вполне доброжелательное и настолько осмысленное, что слово «морда» я больше употреблять не буду. Оно кажется мне бестактным и грубым.

Передо мной было лицо огромного бобра. Следовало поздороваться, но, поскольку говорить под водой невозможно, я погладил его по загривку и почесал за маленьким упругим ухом. Бобру такое приветствие пришлось по душе, рот его растянулся в улыбке. Он по-собачьи завилял своим широким плоским хвостом, да так энергично, что поднялись волны. Некоторое время он плыл со мной рядом, потом исчез.

Воздуха в моих легких почти не осталось, мне надо было срочно подняться на поверхность, однако из-за холода я ослаб и перестал ориентироваться в пространстве. Я забыл, в какую сторону плыть, чтобы попасть под спасительные ветки ивы.

Ноги свело судорогой. Сердце испуганно запрыгало, заметалось внутри грудной клетки, словно это был не его родной дом, а клетка в прямом смысле слова, тюрьма. Сердце стремилось выбраться наружу, стучало мне в уши, повторяя: «Всплыви, всего на мгновение, на один вдох, такой сладостный, такой необходимый глоток чистого воздуха!»

Вслед за сердцем взмолились легкие. Они горели, болезненно сжимались, требовали своего законного права на следующий вдох. Пусть даже он будет последним.

Сквозь толщу воды сочился свет. Я знал, что за поверхностью озера сейчас наблюдает не меньше дюжины внимательных глаз. Постовые только и ждут, когда я поддамся на уговоры своего глупого упрямого сердца, своих перепуганных легких и высуну голову под их прицелы.

Нет, они не станут стрелять. Они спустят на воду катер и выловят меня сетью, как неразумного красавца осетра. На просторной, сверкающей кафелем кухне умелые повара вспорют мне брюхо, выпотрошат, нашпигуют чесноком и сельдереем, запекут в духовке, подадут к столу, украшенного лимонными дольками, с веточкой укропа во рту.

Прежде чем разделить меня на порции, гостеприимные хозяева непременно побеседуют со своими страшными, мерзкими божествами. Ведь это будет не просто званый ужин, а ритуал. Поедая мою плоть, они надеются приобщиться к древней тайне, которая мне самому неизвестна. Тайну знает моя плоть, каждая клетка, каждый атом. Я интересую этих господ как единственный, кто выжил и исцелился от прогерии. Я их интересую вовсе не потому, что они сами или их дети страдают этим недугом. Мое исцеление для них – путь к бессмертию. Имхотепы хотят жить вечно. Нет уж, дудки. Я не готов помочь им в этом.

Ноги опять свело судорогой, кожаные ботинки пропитались водой и стали гирями, которые тянули меня вниз. Я стиснул зубы и принялся изо всех сил грести руками. Звон в ушах постепенно превратился в гармоничную чудесную мелодию. Я знаю по прошлому своему опыту, что, когда тонешь, можно услышать, как поют ангелы. На этом и заканчиваются невыразимые предсмертные муки. Потом приходит сладкое забытье.

Я хотел забыться, а все-таки греб руками, и судорога отпустила, и даже удалось избавиться от одного ботинка. Свет становился все ярче, толща воды таяла надо мной. Я почувствовал, как что-то большое, теплое подталкивает меня снизу. Бобр опять появился рядом, с твердым намерением спасти меня.

Когда ангельские голоса стали звучать настолько близко и ясно, что я мог разобрать отдельные слова, грудь мою наполнил огонь. Это был тот самый вдох, о котором умоляли мои бедные легкие, мое глупое испуганное сердце. Острая, непереносимая боль заставила меня мгновенно забыть, о чем пели ангелы. Может быть, это правильно, потому что, зная их песни, как-то неловко произносить потом наши обычные земные слова и тем более сочинять истории. Если бы я запомнил хотя бы маленький отрывок, хотя бы легкий отзвук ангельских песен, я бы смущенно онемел на всю оставшуюся жизнь.

Несмотря на жгучую боль, я хватал ртом чистый прохладный воздух. Сознание постепенно возвращалось ко мне, а вместе с ним страх, что сейчас меня заметят. Я не мог понять, где именно довелось мне всплыть на поверхность и насколько хорошо видна моя голова с берега. Перед глазами летали огненные кольца. Я услышал отчетливый и весьма неприятный звук. Рычание мотора. Да, они спустили на воду катер. Они спешили. Я нужен им живой, но мертвого они тоже обязаны отыскать и предъявить хозяевам. Конечно, они не успокоятся, пока не обнаружат меня – в одном из двух вариантов.

Бобр оставался рядом, колотил по воде своим плоским широким хвостом. Брызги летели во все стороны. Надышавшись вдоволь, я опять нырнул. Бобр тоже нырнул и поплыл впереди. Следуя за ним, я скоро оказался в узком подводном туннеле. Там было темно, и единственным моим ориентиром служили равномерные шлепки бобрового хвоста.

Не знаю, как долго мы плыли. Когда мне опять срочно понадобилось вдохнуть, такой возможности у меня уже не было. Туннель оказался ловушкой. Впрочем, я так устал, что мне это было уже почти безразлично. Последнее, что я запомнил, – сильный, упругий удар снизу и несколько новых, жгучих, мучительных вдохов».

Оглавление