Глава двадцатая

Москва, 1918

Конечно, следовало заранее предупредить Михаила Владимировича об инсценировке, сказать, что нет никаких пуль, только перелом плечевой кости. Но несколькими словами не объяснишь, а времени совсем не оставалось.

«Я сделал, что мог. Дальше – его выбор, – думал Федор. – Он справится, он все поймет и не станет задавать лишних опасных вопросов».

Федор не знал, хорошо или плохо, что вождь беседует с Михаилом Владимировичем один на один. Впрочем, какая разница? Вождь сразу выставил Федора вон, велел быть рядом с Крупской. Она правда в последние дни выглядела скверно.

В маленькой столовой пил чай Бонч-Бруевич. Федор закрыл окна, но запах все равно проникал в комнату.

– Неужели нельзя было сделать все как-то, мгм, интеллигентней? – пробормотал Бонч, расколол в кулаке сушку и бросил на блюдечко. – А что, Федор, как вы считаете, опыты профессора Свешникова по омоложению имеют реальную перспективу? Или это очередные мифы? Вы ведь работали вместе с профессором несколько лет.

– О перспективе пока рано судить. Михаил Владимирович отличный хирург и диагност. Он изучает мозг, железы, органы кроветворения, – Федор говорил и тревожно поглядывал на Крупскую.

После покушения она пребывала в тяжелой депрессии, почти ничего не ела, бродила по квартире, мрачная, непричесанная, часто принималась рыдать. Агапкин пытался понять, известно ли ей и Марии Ильиничне, что покушение было всего лишь инсценировкой, поспешной и грубой. Единственная травма, которую получил вождь, – перелом плечевой кости.

Сказать правду этим двум женщинам мог только сам вождь. Никто другой бы не решился. Случайную оговорку Свердлова «у нас с Ильичем все сговорено» Крупская, конечно, не пропустила мимо ушей, запомнила. Но задала ли она после этого прямой вопрос вождю и что он мог ей ответить, Федор не знал.

Внешне все выглядело совершенно естественно. Ильич лежал или сидел в кресле, бледный, слабый, левая рука загипсована, шея перевязана. Приходили врачи, все те же – Семашко, Обух, Минц, Розанов. Больной раздражался, разговаривал с ними сухо и язвительно, иногда позволял осмотреть себя. Осмотры эти были простой формальностью. Газеты печатали подробные бюллетени о состоянии здоровья вождя, врачи ставили под ними свои подписи. «Температура 36,9. Общее состояние и самочувствие хорошее. Непосредственная опасность миновала. Осложнений пока нет»; «Чувствует себя бодрее, глотание совершенно свободно и безболезненно»; «Спит спокойно. Пульс 104. Температура 36,7».

Утром первого сентября привезли рентгеновский аппарат, в разобранном виде, в ящиках, с трудом втащили на третий этаж, потом долго собирали в кабинете. Вместе с аппаратом явился Яков Юровский. По первой своей профессии палач был фотографом. Он забрал пленки, проявлял их сам.

Пуля в шее поместилась точно на месте липомы. Но другая пуля обозначилась несоразмерно высоко над плечевым суставом, над мягкими тканями, а не внутри. Федор сразу заметил это, однако ничего не сказал. Разве можно обращать внимание на мелочи, когда происходит чудо, творится великий миф? Гений мировой революции, апостол вселенского коммунизма, пролил свою бесценную кровь во имя счастья всех трудящихся и воскрес чудесным образом.

– Федор, может быть, вы объясните мне, откуда этот ужасный запах? – спросила Крупская.

– Видите ли, Надежда Константиновна, дело в том, что, – промямлил Агапкин, глотнул остывшего чаю, разгрыз сушку, – а вы как себя чувствуете?

– Ну, так в чем же дело? – сурово повторила Крупская.

К счастью, в этот момент зазвонил телефон. Крупская хотела взять трубку, но Бонч опередил ее.

– Это вас, – сказал он Федору, – с поста охраны.

Дежурный сообщил, что за товарищем Агапкиным приехал автомобиль, ждет у Спасских ворот. Надежда Константиновна вдруг выхватила трубку у Федора из рук.

– Товарищ дежурный, с вами говорит Крупская! Что происходит? Чем так пахнет?

Несколько минут она молча слушала. Лицо ее покрывалось красными пятнами.

– Ладно, пусть, – прошептал Бонч и безнадежно махнул рукой, – все равно узнает. Завтра это уже будет в газетах. Нет, все-таки можно было проделать все как-то цивилизованней, интеллигентней.

Автомобиль за Федором прислал Матвей Леонидович Белкин. Предстояло очередное ночное свидание с Бокием.

– Я должен идти, – сказал Федор.

– Подождите немного, умоляю, посмотрите на нее! Я один не справлюсь! – панически зашептал Бонч.

Смотреть на Крупскую было действительно страшно. Товарищ дежурный не решился врать жене вождя, его никто не предупредил, и он спокойно сообщил ей, что в Александровском саду, в бочке, товарищ Мальков и товарищ Демьян Бедный облили бензином и сожгли труп казненной Каплан, которая стреляла в Ильича.

Крупская бросила трубку, тяжело опустилась на пол в углу столовой. Плечи ее тряслись, лицо стало мокрым от слез.

– Как они могли! Казнить своих товарищей, революционеров! Подло, мерзко!

Агапкин принялся готовить микстуру.

– Надежда Константиновна, умоляю, успокойтесь, – тупо повторял Бонч, морщился и ломал одну за другой сушки влажными, дрожащими руками.

– Расстрелять без суда революционерку, каторжанку! И не похоронить по-человечески, облить бензином, сжечь в бочке, прямо тут, на территории Кремля! Товарищ Мальков на пару с пьяницей Демьяном, два палача. Этого даже царские сатрапы себе не позволяли! Немыслимо! Какой стыд, какое безобразие!

– Но она ранила Ильича, она хотела убить его, – мямлил Бонч и конфузливо прятал глаза.

– Глупость полнейшая! Фаня стреляла в Ильича! Она инвалид, тяжело больной, беспомощный человек! Я должна поговорить с Володей! Это все Яков, я уверена, он приказал учинить эту чудовищную расправу по собственной инициативе, Володя ничего не знает, он бы ни за что не позволил! Даже если ее подозревают, что само по себе абсурд, все равно должно же быть какое-то следствие!

Бонч покосился на Федора и прошептал:

– Сделайте что-нибудь, угомоните ее!

Федор почти силой усадил Крупскую в кресло, влил ей в рот микстуру, подвинул стул, сел напротив и спокойно спросил:

– Надежда Константиновна, разве эта женщина инвалид?

Крупская громко высморкалась и уставилась на Агапкина мокрыми красными глазами.

– Федор, как будто вы ничего не знаете!

– Я знаю, что Владимир Ильич ранен и стреляла в него женщина, которую зовут Фанни Каплан.

– Фейга. Дора Ройдман. Впрочем, даже имени своего она точно назвать не может, не помнит, когда и где родилась. Маша Спиридонова сидела с ней в Акатуе. Летом семнадцатого они вместе вернулись с каторги, Фанни отправили в крымский санаторий, там работал Дмитрий, брат Владимира Ильича, он ведь доктор, ваш коллега. Так вот, он рассказывал о ней как о несчастнейшем существе. Совсем девочкой она попала на каторгу, с контузией, с тяжелым ранением головы, и стала слепнуть. Дмитрий пытался помочь ей, отправил в Харьков, чтобы там сделали операцию.

– Вот, операция помогла, слепая прозрела, – произнес Бонч с нервным смешком.

– Перестаньте! Как вам не стыдно? – прикрикнула на него Крупская и опять зарыдала.

– Федор, ну, сделайте же что-нибудь! – повторил Бонч, ломая пальцы вместо сушек.

– Владимир Дмитриевич, она уже выпила лекарство, она скоро успокоится. Простите, мне пора, меня ждут.

У него больше не было сил. Ему хотелось поскорее уйти из этой столовой, из этой квартиры, остаться одному. Путь предстоял долгий, несколько часов, мимо тихого ночного леса, мимо пустых полей, болот, брошенных деревень. Но в темноте не видно ужаса разорения, автомобиль мчится, подпрыгивает на ухабах, свежий влажный ветер ранней осени бьет в лицо.

Федор с детства умел довольствоваться малым. Едва усевшись в автомобиль, он забывал, куда и откуда едет, что там позади, что впереди, просто бездумно наслаждался покоем и одиночеством. Короткая передышка, несколько часов пути от Москвы до Клина и обратно, давала ему больше, чем кому-нибудь другому может дать месяц отдыха в горах или на морском курорте.

Бокий приехал первым и ждал его на маленькой даче, на уютной чистенькой веранде. В слабом свете керосинки лицо Глеба Ивановича казалось черепом, обтянутым кожей. Он еще больше похудел, глаза запали, но блестели живо из глубины темных глазниц.

Федору пришлось пересказать в лицах весь спектакль, разыгранный в кабинете вождя вечером 30 августа. Как и в прошлый раз, Бокий спокойно, внимательно слушал, иногда ловко, не глядя, сворачивал себе папироску. У него был дорогой душистый табак, желтые прозрачные листочки турецкой бумаги.

Федор рассказал все, до того момента, как ушли врачи, и уже собирался сообщить, что ночь Владимир Ильич проспал спокойно, а утром проснулся бодрым, но Бокий перебил его.

– Погодите. Что было потом?

– Когда именно?

– После того как вся честная компания покинула кабинет.

Федор смутился. Он не знал, можно ли рассказывать о припадке. Ильич категорически запретил обсуждать загадочный недуг с кем бы то ни было, даже с Глебом.

– Не бойтесь, – мягко подбодрил Бокий, – я знаю, насколько тяжело он болен. Нервное потрясение 30 августа не могло пройти для него даром. Припадок был сильный? Сильней и продолжительней всех прошлых?

Агапкин молча кивнул.

– В том-то и дело, – Бокий принялся сворачивать очередную папироску, – ранение нужно еще и поэтому. Понимаете? Иначе они загрызут его.

«Кто?» – хотел спросить Федор, но не решился. Бокий протянул ему готовую папироску и стал тут же сворачивать другую, для себя.

Табак был крепкий, терпкий. У Федора запершило в горле, он закашлялся. Бокий снял с примуса кипящий чайник, налил чаю, сначала Федору, потом себе и произнес громко, с ироническим пафосом:

– Вождь не может болеть, как все прочие смертные. Его недуг должен иметь особенное, символическое, сакральное происхождение. Злодейские выстрелы, тяжелые ранения и чудесное исцеление, это вам не радикулит и геморрой, это, знаете ли, впечатляет. Ну, ладно. А теперь поговорим серьезно. Прошло достаточно времени, чтобы вы, Федор, могли составить собственное мнение, чем он болен на самом деле.

– Нужны анализы, нужны консультации специалистов, без этого не может быть точного диагноза, – сказал Агапкин и отхлебнул чаю.

– Да, я знаю, он отказывается сдавать анализы. – Бокий едва заметно улыбнулся. – За границей он лечился с удовольствием, посещал разных специалистов, в санаториях отдыхал, но тут, в России, совсем другое дело. Я, разумеется, не жду от вас точных диагнозов и прогнозов. Однако у вас наверняка уже есть какие-то свои предположения.

– Очевидно, у Владимира Ильича хроническое заболевание сосудов мозга. Атеросклероз.

– Да, это я уже слышал. Но ведь это болезнь стариков, а Ильичу нет и пятидесяти.

– Атеросклероз бывает и у молодых. Патология сосудов и мозговых оболочек может развиваться лет с четырнадцати.

– И может быть связана с каким-нибудь инфекционным заболеванием, – задумчиво произнес Бокий, глядя мимо Федора, в темное окно.

– Ну да, серозный менингит, церебральный арахноидит, туберкулез.

– Lues, – добавил Бокия чуть слышно.

– Нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Сифилис во всех стадиях дает отчетливую симптоматику на коже, на слизистых.

– Ага. Значит, все-таки это вам приходило в голову?

– Видите ли, Глеб Иванович, клиническая картина атеросклероза по некоторым симптомам напоминает lues cerebri, сифилис мозга. Головные боли, бессонница, судорожные припадки, онемение конечностей.

– Ему уже не раз намекали на это добрые доктора большевики, и сам он читал медицинские книжки. Очень уж получается похоже на lues cerebri.

– Нет, все-таки не очень. Чтобы болезнь проникла в мозг, должна быть третья стадия. То есть должны пройти годы. И в течение всех этих лет человек страдает сильно. Это было бы известно давно, не ему одному, а многим людям, понимаете? В сифилисе нет ничего загадочного, тайного, сомнительного. Его диагностировал и пытался лечить еще Парацельс.

Бокий загасил очередную папироску и нервно отбил дробь пальцами по скатерти.

– Это оскорбительно для Ильича. Вы знаете, какой он замкнутый, закрытый человек, как не выносит постороннего вмешательства в свою личную интимную жизнь. Одно только предположение, что он когда-то мог заразиться этой мерзостью, делает его больным. Он нервничает. А слухи ползут, ползут.

– Анализ спинномозговой жидкости мог бы прекратить слухи раз и навсегда.

– Это очень болезненная и рискованная процедура. Делать ее лишь ради того, чтобы кому-то что-то доказать, глупо и бессмысленно. Здесь, в России, он презирает врачей, не доверяет им. Беда в том, что каждое очередное общение с кремлевскими светилами только обостряет это недоверие.

– Я тоже врач, – заметил Федор и добавил совсем тихо: – Несколько часов назад по просьбе Владимира Ильича я привез к нему профессора Свешникова.

Бокий отнесся к новости вполне спокойно и даже воодушевился:

– Вот как? Ну-ка, расскажите.

– Пока нечего рассказывать. Я уехал на встречу с вами, Михаил Владимирович еще оставался там, в кабинете. Они беседовали наедине.

– Любопытно. Многое бы я отдал, чтобы присутствовать при этой беседе, – пробормотал Бокий, – ну а в каком качестве Ильичу понадобился профессор? Он хотел, чтобы Свешников осмотрел и проконсультировал его или заинтересовался таинственным открытием?

– Не знаю, – честно признался Агапкин, – кажется, и то и другое. Впрочем, об открытии пока говорить рано, я уже объяснял много раз…

– Погодите! – перебил Бокий, – Вы привезли Свешникова в Кремль, стало быть, он теперь тоже посвящен?

– Ну, я думаю, самим фактом приглашения Владимир Ильич выказал профессору Свешникову большое доверие. Владимир Ильич не мог не учитывать…

– Мог! – крикнул Бокий. – Вы знаете, как плохо ему сейчас, у него блестящая память, но иногда он бывает поразительно забывчив и рассеян. Ему после всех страданий захотелось надежды, помощи. Он устал. Он не подумал. Послушайте, вы уверены в вашем профессоре? Вы за него ручаетесь?

На веранде было прохладно, однако Федора бросило в жар.

– За Михаила Владимировича я ручаюсь как за самого себя, – произнес он, надеясь, что в тусклом свете не видно, как пылает его лицо.

– Профессор никогда не выказывал сочувствия нам. Дочь его, Татьяна Михайловна, позволяет себе довольно едкие замечания в адрес новой власти, об этом уже не раз поступали сигналы из больницы, из университета. Муж ее, полковник Данилов, непримиримый наш враг.

– Он больше не муж ей! – внезапно выпалил Федор и даже не удивился, как легко сорвалось это с языка.

– Откуда у вас такая информация? – спокойно и деловито спросил Бокий.

«Из глубины моей души, из солнечного сплетения, из самого центра мозга, из моей тоски, любви и отчаяния, вот откуда информация, – подумал Федор. – Господи, помоги правильно соврать, чтобы никто не пострадал!»

– Потапов, приятель старшего сына Михаила Владимировича, покойного Володи, появлялся в Москве в конце мая. Он рассказал, что виделся с Даниловым.

– Где?

– Он не сказал. Он был здесь нелегально, по каким-то своим делам. Он сообщил мне, что у полковника шуры-муры с фронтовой сестрой милосердия, – быстро произнес Агапкин и подумал: «Что за чушь я несу! Сочиняю на ходу, импровизирую. Болтаю, как грязный сплетник!»

Можно было валить все на Потапова, он погиб в июне. Федор действительно встречался с ним в мае. Бывший студент-философ, бывший приятель покойного Володи, однажды поздним вечером пришел к профессору, нервным шепотом сообщил, что занимает высокий пост в Союзе защиты родины и свободы и осуществляет связь между Савинковым и Московским центром, антибольшевистской организацией, страшно секретной и невероятно могущественной. Ноздри его были разъедены кокаином, руки тряслись. Когда он снял рваную студенческую фуражку, стало видно, что волосы его шевелятся от вшей.

Его накормили, отдали ему какую-то старую одежду, оставшуюся от Володи. Он вздрагивал от каждого звука, косился по сторонам, говорил, что за ним следят агенты ЧК. О Данилове он не рассказывал вовсе, наоборот, спрашивал, нет ли о нем вестей, нельзя ли как-нибудь с ним связаться и через него найти контакты с генералом Алексеевым.

Ушел Потапов так же внезапно, как появился, а через неделю в дверь постучала изможденная оборванная старушка, мать Потапова, и попросила помочь похоронить Гришеньку. Он выпрыгнул из окна седьмого этажа, разбился насмерть. Средств у нее нет совершенно.

– Шуры-муры? – Бокий тихо хмыкнул. – Ну что ж, на войне это не редкость. Вряд ли стоит придавать этому столь серьезное значение.

– Стоит! – крикнул Агапкин. – Вы не понимаете, у них все иначе, Таня, если узнает, не простит, полковнику это отлично известно. Вам нет смысла брать ее в заложницы, совсем невыгодно! Если с Таней что-то случится, Михаил Владимирович не сможет работать, ставить диагнозы, лечить, оперировать, и препарата никогда вы не получите!

Какая-то пружина сорвалась. Он держался долго. И вот теперь кричал, правда, хрипло, чуть слышно. Голос у него сел, видно, продуло в открытом автомобиле.

– Успокойтесь, никто ее не тронет. – Бокий скрутил очередную папиросу и протянул Федору. – Выпейте чаю, покурите. Сколько вам лет?

– Вы же знаете, двадцать восемь.

– Знаю. Но все не могу поверить. Вы похожи на гимназиста седьмого класса, особенно сейчас, когда врете так пылко, так неосторожно и беспомощно.

* * *

Зюльт, 2007

– В супермаркет пойду завтра, – заявила Герда, – к ужину закажете пиццу из итальянского ресторана, ничего страшного, от одного раза желудок не испортите. Только больше будете ценить домашнюю еду. На завтрак приготовлю омлет. Осталось еще четыре яйца и немного молока.

– Герда, что случилось? – Данилов развернулся в кресле и потер глаза. – Мало того что вы вернулись без покупок, вы поднялись наверх в уличной обуви, не сняли пальто.

Герда села на диван, расстегнула верхние пуговицы, размотала шарф, скинула туфли.

– Микки, что означает глаз на носу и кто такая «Гаруда»?

– Может, вы все-таки сначала разденетесь, а потом расскажете мне все по порядку?

– Да, Микки. На этот раз вы правы. Надо переодеться. А, кстати, где господин Зубов? Ему тоже будет интересно послушать.

– Уехал в Гамбург. Вернется вечером.

– Надеюсь, он там догадается поесть. Ладно, подождите, я сейчас.

Она вернулась в тапочках, в спортивном трикотажном костюме, который обычно носила дома. Волосы ее были приглажены, на щеках светился румянец.

– Как я и предполагала, Клаус их видел.

Герда подробно, слово в слово, пересказала свой разговор со стариком.

– Гердочка, вы умница, я вас очень люблю, – сказал Данилов, дослушав ее до конца.

Он подошел к ней, поцеловал ее в лоб, потом вернулся за стол, вытащил из ящика несколько истрепанных блокнотов и тетрадей. Герда застыла, сложив руки на коленях. Данилов углубился в свои записи. Взял ручку, стал что-то подчеркивать, выписывать, двинул компьютерную мышь. Пальцы его забегали по клавиатуре.

Герда сидела, тихо сопела и не отрываясь смотрела на его сгорбленную спину. Прошло минут десять. Герда кашлянула и сказала:

– Я знаю, что я умница. А вы, Микки, злой, невоспитанный, отвратительный старик.

– Мгм, – промычал Данилов и перевернул страницу в каком-то толстом справочнике.

Герда поднялась, подошла к двери.

– Я знаю, что заслуживаю любви. Но в этом доме я встречаю только равнодушие, пренебрежение и черную неблагодарность.

– Гердочка, милая, хорошая, простите! – Данилов встал, заспешил к ней, чуть не упал, споткнувшись о собственный тапочек.

Герда шагнула навстречу, подхватила его под локоть, проворчала:

– А, испугался, запрыгал, старый гусь.

– То, что вы рассказали, так важно, так серьезно, что мне надо было срочно проверить, понимаете? Нет, это, конечно, не может быть та яхта образца сорок четвертого года. Дерево гниет, даже самое крепкое, просмоленное. Металл ржавеет. Но та яхта поможет нам найти эту, на которой Софи. Нет, я пока ни в чем не уверен. Мне нужно время, я должен разобраться.

– Но хотя бы объясните, что значит глаз на носу и кто такая Гаруда.

– Символы, Гердочка. Глаз – древнейший, многозначный символ, всевидящее око, изображение его в виде рисунка или амулета – талисман, знак тайных знаний, мудрости и силы. Гаруда – птичка такая, у нее человеческая голова и орлиные крылья. Трехглазая Гаруда сонорхов, – он сморщился и махнул рукой, – ладно, это все слишком сложно, я не готов.

– Так бы сразу и сказали, – Герда вздохнула. – Господин Зубов когда обещал вернуться?

– Не позже десяти. Он надеется успеть на экспресс в шесть тридцать.

* * *

Гамбург, 2007

Тяжеленная оцинкованная дверь открылась бесшумно. Свет вспыхнул и в первое мгновение ослепил Ивана Анатольевича.

– Умоляю, умоляю, простите меня, господин Зубов. Как вы себя чувствуете?

– Который час? – спросил он, стуча зубами.

– Да, да, это ужасно, я понимаю. Уже половина шестого. Но вы знаете, как только я дошла до своего кабинета, мне позвонили из школы. Мой сын упал с брусьев на уроке физкультуры. Трещина в позвоночнике, голова разбита. Простите, я помчалась туда, забыв обо всем на свете. Пока мы доехали до больницы, пока моему мальчику сделали рентген.

Привыкнув к свету, Зубов заметил, что лицо доктора Раушнинг слегка распухло, глаза красные от слез. Она была в халате, но без бахил и без шапочки. Пышные рыжие кудри торчали во все стороны. По щекам размазалась тушь.

– Вы очень замерзли, господин Зубов?

– Нет, что вы, здесь жарко, как в сауне. Я понимаю, у вас случилось несчастье, вы обо всем позабыли. Но зачем надо было запирать дверь снаружи?

– Я не запирала, клянусь! Замок сработал автоматически.

– Допустим. А почему погас свет?

– Да, это ужасно. Видите ли, здание очень старое, проводку давно не ремонтировали, и с электричеством часто бывают проблемы. К тому же призраки. Их тут несметное множество, хозяйничают как у себя дома. И такие шутники, спасу нет. – Она сначала улыбнулась, потом засмеялась. – А про сауну это хорошо. Очень остроумно. Я считаю, всегда, в самой скверной ситуации надо сохранять чувство юмора.

Все еще хихикая, она открыла дверцу в нижнем ряду, медленно выдвинула носилки, откинула простыню. Никакого ключа не потребовалось, доктор просто повернула ручку.

– Вот, можете полюбоваться.

Иван Анатольевич увидел именно то, что ожидал. Мягких тканей не осталось, вместо них была корка. Несколько минут он стоял и смотрел. Доктор стояла позади, сопела и хмыкала.

– Продукты горения в данном случае оказались благом, – произнесла она, заглянув Зубову через плечо, – бедняжка задохнулась и умерла легко. А представьте, если человек поджаривается в сознании, все чувствует? О, это мучительно, невероятно болезненно. Так погибали на кострах инквизиции бедные женщины, обвиненные в ведовстве. Они извивались в невыносимых корчах и громко кричали. Бр-р, какая жестокость! Смерть в огне страшней, чем смерть от переохлаждения. Вы согласны со мной? Вам нехорошо? Понюхайте нашатырь, я для вас заранее припасла. – Она ткнула ему в лицо марлевую салфетку.

– Нет. Спасибо, не надо, – Зубов отстранил ее руку, – я в полном порядке. Все, можете убирать тело.

Она задвинула носилки, захлопнула дверцу холодильника.

– Вы сильный человек, господин Зубов. Не каждый мог бы такое выдержать. Сейчас мы поднимемся ко мне, угощу вас горячим кофе. Непременно горячий кофе, с сахаром и сдобным печеньицем. Еще раз прошу простить меня. Но вы должны понять, на моем месте любая мать поступила бы так же. У вас есть дети?

Иван Анатольевич не счел нужным отвечать, быстро вышел в коридор и уже на лестнице спросил:

– Скажите, доктор Раушнинг, группу крови удалось установить?

– Нет еще. Но я же предупредила вас, экспертиза будет долгой, а, кстати, вы говорили, что вам стала известна группа крови вашей сотрудницы.

– Знаете, пока я вас ждал, забыл.

– То есть как забыли? Но у вас это должно быть где-то записано!

– Разумеется. Я позвоню вам.

– Да, будьте любезны, позвоните. Это чрезвычайно важная информация. Ну, что, как насчет горячего кофе?

– Благодарю. Не нужно. – Зубов скинул халат, бахилы, шапочку, взял свою куртку. – Всего доброго, доктор Раушнинг. Желаю вашему сыну поскорее поправиться.

– До свиданья, господин Зубов. Еще раз простите меня. И непременно выпейте чего-нибудь горячего, а то, не дай Бог, свалитесь с пневмонией, даже в наше время, когда есть антибиотики, многие умирают от пневмонии. Поверьте моему богатому профессиональному опыту. Берегите себя. Счастлива была познакомиться с вами, дорогой господин Зубов. – Она схватила его руку и пожала с такой силой, что Иван Анатольевич чуть не вскрикнул от боли.

Больше всего ему хотелось убежать подальше, нырнуть в какой-нибудь ресторанчик, отогреться, выпить коньяку или лучше глинтвейну. Однако бежать он не стал. Спокойно обошел мрачное здание, нашел внутренний двор. Там, сразу за воротами, курили двое мужчин в халатах.

– А, здравствуйте, – сказал Зубов, словно именно их искал, – скажите, вы случайно не знаете, как чувствует себя сын доктора Раушнинг? Я слышал, с ним приключилась беда.

Мужчины переглянулись и удивленно пожали плечами.

– Сын доктора Раушнинг? Вы ничего не путаете?

– Ну, у вас тут работает доктор Раушнинг, эксперт, патологоанатом. Высокая, крупная женщина, с такими пышными рыжими волосами.

– Гудрун! Да, конечно, она тут работает. Но, насколько мне известно, у нее нет детей.

– Благодарю вас. – Зубов улыбнулся, помахал рукой и быстро пошел прочь.

Словно в подарок ему лично, небо расчистилось, выглянуло солнце. Иван Анатольевич почти бежал и согревался на ходу. По дороге попался маленький уютный ресторан. Он первым делом вымыл руки, заказал себе рюмку коньяка, суп с фрикадельками, глинтвейн.

Когда принесли коньяк, он выпил за Сонино здоровье. Там, в холодильнике, лежала вовсе не она. Да, ничего не осталось от мягких тканей. Обугленный череп со страшным оскалом. Но пропорции лица, форму головы рассмотреть можно.

У Сони широкий, выпуклый лоб. А у женщины из холодильника лоб узкий, плоский, скошенный назад. Надбровные дуги крупные, низкие, сильно выступают вперед. Подбородок у Сони аккуратный, остренький, а у той несчастной он тяжелый, квадратный, нижняя челюсть массивная, зубы мелкие.

«Кто угодно, только не Соня, теперь у меня нет никаких сомнений, – думал Зубов, – пожалуй, ради этого стоило провести два часа в холодильнике наедине с покойниками».

Рядом с рестораном было интернет-кафе. Иван Анатольевич отправил послание юристу компании «Генцлер» господину Краузе.

«Дорогой Генрих!

Надо сделать все возможное, чтобы отстранить от экспертизы доктора Гудрун Раушнинг. Я имел удовольствие с ней познакомиться сегодня. Она у меня не вызвала доверия. Узнайте, пожалуйста, о ней все, что сумеете, через свои каналы. Возможны разные подтасовки результатов экспертизы в пользу страховой компании. Подробности при встрече.

Иван».

Оглавление